КОНСТАНТИНОПОЛЬ
До разговора с Афанасием Михайловичем был ещё один вечер, когда сама Юлия впервые заговорила о будущем.
В доме почти никого не было. Анна Сергеевна уехала с Машей к родственникам, Афанасий Михайлович задерживался. Юлия сидела у рояля и тихо перебирала клавиши.
— Вы всегда будете служить? — спросила она.
— Пока государство не решит, что я ему больше не нужен.
— А если отправят далеко?
— Поеду.
— На Кавказ?
— Поеду.
— В Сибирь?
— Я из тех краёв. Меня не напугаете.
— На войну?
Евгений замолчал.
Юлия не играла.
— На войну тоже, — сказал он.
— И жена должна ехать за вами?
Вопрос был задан будто отвлечённо, но слишком аккуратно.
— Не обязательно.
— А что обязательно?
— Ничего.
— Удобно.
— Почему?
— Мужчина принимает решение служить, а женщина потом должна быть мудрой и всё понять.
Евгений нахмурился.
— Вы на кого-то сердитесь?
— На устройство мира.
— Я его не устраивал.
— Но вам в нём удобнее.
Он хотел возразить.
Потом вспомнил, что ему не приходилось выбирать между мужем и собственной жизнью.
— Наверное, — сказал он.
Юлия посмотрела удивлённо.
— И всё?
— А что ещё?
— Обычно мужчины начинают объяснять женщине, почему она неправа.
— Я не знаю, неправы ли вы.
— Опять «не знаю».
— Зато честно.
Она закрыла крышку рояля.
— Если когда-нибудь вы женитесь, не обещайте женщине, что ничего плохого не случится.
— Почему?
— Потому что случится.
— Мрачный взгляд.
— Реалистичный.
— А что обещать?
Юлия пожала плечами.
— Что не убежите, когда случится.
Евгений смотрел на неё несколько секунд.
Именно тогда впервые понял, что мысль о браке имеет конкретное лицо.
Юлино.
Афанасий Михайлович наблюдал.
Не вмешивался.
До одного вечера.
После ужина он попросил:
— Евгений Николаевич, задержитесь на минуту.
Юлия сразу поняла.
Посмотрела на отца.
— Папа.
— Что?
— Ничего.
— Вот и прекрасно.
Когда остальные вышли, Афанасий Михайлович закрыл дверь кабинета.
— Садитесь.
Евгений сел.
Хозяин дома налил себе немного коньяка.
— Будете?
— Нет, благодарю.
— Правильно. Разговор и без того неприятный.
Евгений выпрямился.
— Я слушаю.
— Вы ухаживаете за моей дочерью?
— Да.
— Хорошо. Значит, не придётся тратить время на очевидное.
Афанасий Михайлович сел напротив.
— Ваше состояние?
Евгений назвал сумму, которую имел, и жалованье.
Хозяин не изменился в лице.
— Имущество?
— Нет.
— Родственники, способные помочь?
— Нет.
— Наследство?
— Нет.
— Замечательно.
Евгений нахмурился.
— В каком смысле?
— В прямом. Теперь я хотя бы знаю, что вы не скрываете неприятные вещи.
— Мне нечего скрывать.
— Всем есть что.
Он отпил.
— Вы любите Юлию?
Евгений почувствовал, как стало жарко.
— Да.
— Давно поняли?
— Нет.
— Хороший ответ.
— Почему?
— Потому что человек, который говорит «с первого взгляда», обычно любит собственное воображение.
Евгений невольно улыбнулся.
Афанасий Михайлович продолжил:
— Я не спрашиваю, сможете ли вы сделать её счастливой.
— Почему?
— Потому что никто не может обещать чужое счастье. Я спрашиваю другое. Если станет плохо — вы останетесь?
Евгений ответил без паузы:
— Да.
— Даже если плохо будет из-за неё?
Теперь он задумался.
— Тогда особенно.
Афанасий Михайлович поставил рюмку.
— Вот теперь можете просить её руки.
Евгений растерялся.
— У вас?
— Нет. У неё.
— Но…
— Я не выдаю дочь замуж. Она сама выходит.
— А если вы против?
— Я бы вам сказал.
— И?
— А дальше всё равно решала бы она.
Евгений посмотрел на него с новым уважением.
— Благодарю.
— Пока не за что. Она может отказать.
— Спасибо, Афанасий Михайлович.
— И ещё.
— Да?
— Не говорите ей красивых речей.
— Я не умею.
— Поэтому и советую.
***
Предложение получилось хуже, чем мог предположить даже Афанасий Михайлович.
Евгений готовился два дня.
Придумал несколько фраз.
Все забыл.
Они шли по набережной. Ветер был холодный. Юлия держала муфту перед собой и рассказывала о какой-то знакомой.
Евгений почти не слышал.
— Вы меня слушаете?
— Да.
— Что я сказала?
— Что ваша знакомая…
Он замолчал.
Юлия остановилась.
— Евгений Николаевич, с вами что-то случилось?
— Да.
Она побледнела.
— Что?
— Ничего плохого.
— Тогда почему у вас лицо человека перед дуэлью?
Он выдохнул.
— Юлия Афанасьевна.
— Да?
— Я разговаривал с вашим отцом.
Она сразу всё поняла.
И впервые за всё время знакомства смутилась сильнее него.
— Понятно.
— Нет. То есть… возможно.
— Евгений Николаевич.
— Я сейчас скажу.
— Говорите.
— Не перебивайте.
— Хорошо.
— Я…
Он остановился.
Юлия ждала.
Мимо прошла пожилая пара.
Извозчик выругался на лошадь.
Где-то звякнул трамвай.
Евгений вдруг понял, что никакой правильной фразы не существует.
— У меня нет дома, — сказал он.
Юлия моргнула.
— Что?
— Был. Теперь нет. И денег немного. И фамилия у меня старая, но от неё никакой пользы, кроме того, что её удобно писать в документах.
— Это предложение?
— Пока звучит как предупреждение.
Юлия опустила глаза, скрывая улыбку.
— Продолжайте.
— Я не знаю, где буду служить через пять лет. Не знаю, что со мной будет. Не умею обещать, что вам никогда не будет тяжело.
Она подняла взгляд.
— А что умеете?
Евгений долго молчал.
— Остаться.
Юлия перестала улыбаться.
Он сказал тише:
— Если вы позволите, я хочу, чтобы мой дом был там, где вы.
Ветер тронул её волосы.
Несколько секунд она ничего не говорила.
Евгений впервые в жизни понял, что ожидание ответа может быть физической болью.
— Это всё? — спросила Юлия.
Он растерялся.
— Кажется.
— Вы ничего не забыли?
Евгений побледнел.
— Что?
— Спросить меня.
Он закрыл глаза.
Юлия рассмеялась.
— Простите.
— Нет. Вы правы.
Он снова выпрямился.
— Юлия Афанасьевна Немчин, согласитесь ли вы стать моей женой?
— Теперь лучше.
— И?
Она выдержала паузу, явно из мести за все его серьёзные лица.
— Согласна.
Евгений не сразу поверил.
— Правда?
— Нет, я просто решила испортить себе жизнь офицером без состояния.
Он засмеялся.
Потом неожиданно взял её за руку.
Не по правилам.
Не оглядываясь.
Юлия руку не отняла.
***
За несколько дней до свадьбы Анна Сергеевна позвала его в гостиную одного.
На столе лежала небольшая коробочка.
— Это было кольцо моей матери, — сказала она. — Я хотела отдать его Юле позже. Но думаю, сейчас правильнее.
Евгений не сразу взял.
— Я не могу.
— Почему?
— Оно семейное.
— Именно поэтому.
Он посмотрел на неё.
Анна Сергеевна говорила спокойно, но в глазах стояли слёзы.
— Вы теперь тоже семья, Евгений Николаевич. Привыкайте.
Это простое слово оказалось труднее всех красивых поздравлений.
Семья.
Он давно умел жить без него.
Оказалось, гораздо труднее снова разрешить себе его иметь.
Вечером Юлия увидела кольцо и сразу узнала.
— Мама дала?
— Да.
— Значит, вы прошли последнее испытание.
— Какое?
— Она вам доверяет.
— А вы?
Юлия посмотрела на него почти сердито.
— Я собираюсь за вас замуж. Это считается?
— Возможно.
— Опять ваше «возможно».
— Я волнуюсь.
— Наконец-то.
— Чему вы рады?
— Что хоть перед свадьбой вы стали похожи на живого человека.
Они венчались в 1901 году.
Утро было холодным и ясным.
Евгений почти не помнил потом ни цветов, ни гостей, ни того, что говорили знакомые.
Зато помнил руки Юлии.
Они дрожали.
Совсем немного.
Он всегда считал её смелее себя и вдруг понял, что ей тоже страшно.
Это успокоило.
Перед венчанием священник уточнял имена.
— Жених?
Евгений ответил.
— Евгений Николаевич Капорин.
— Невеста?
— Юлия Афанасьевна Немчин.
Юлия посмотрела на него.
И тихо, так, чтобы слышал только он, повторила:
— Евгений Николаевич Капорин.
— Что?
— Проверяю, подходит ли мне.
— И как?
— Фамилия слишком серьёзная.
— Могу заменить.
— На какую?
— Не знаю.
— Тогда оставим.
Она улыбнулась.
Потом началось венчание.
И впервые после смерти бабушки Евгений почувствовал не то, что нашёл новый дом.
Нет.
Он понял другое.
Дом можно построить заново.
***
Плен.
1917 год.
— Вставать!
Удар сапога в стену вернул его мгновенно.
Петербург исчез.
Евгений сидел на сырой соломе.
Пленные поднимались.
Конвоир кричал у двери.
Евгений не двигался.
Сердце билось так, будто он только что бежал.
Юлия.
Теперь он знал имя.
Юлия.
Женщина у окна.
Его жена?
Он попытался удержать следующее слово.
Оно было совсем рядом.
Ка…
Кап…
Боль ударила в виски.
Перед глазами потемнело.
— Эй!
Старик рядом взял его за локоть.
— Что с тобой?
Евгений поднял голову.
— Я вспомнил.
— Имя?
— Её.
— Кого?
Он прошептал:
— Юлия.
Старик улыбнулся.
— Жена?
Евгений открыл рот.
Хотел сказать «да».
Не смог.
— Не знаю.
— Но имя помнишь.
— Да.
— Уже хорошо.
Конвоир снова крикнул.
Их вытолкнули во двор.
Евгений шёл, повторяя про себя:
Юлия.
Евгений Николаевич…
Дальше была пустота.
Он снова пробовал.
Евгений Николаевич…
Фамилия стояла за той же закрытой дверью, что и раньше.
Он видел, как в церкви женщина улыбается и произносит её.
Слышал звук.
Почти слышал.
Но не мог достать.
Через несколько минут турецкий писарь спросил у пленных имена.
Когда дошла очередь до него, Евгений ответил увереннее, чем прежде:
— Евгений.
Писарь поднял глаза.
— Фамилия?
Евгений закрыл глаза.
На мгновение увидел Юлию у алтаря.
Её губы двигались.
Он знал: сейчас она скажет.
Сейчас.
Ещё секунда.
— Фамилия? — повторил писарь.
Видение исчезло.
Евгений открыл глаза.
— Не помню.
Писарь раздражённо провёл пером по бумаге.
Для него это была пустая строка.
Для Евгения — целая жизнь.
Он отошёл в сторону.
Теперь у него было два имени.
Евгений.
Юлия.
Между ними оставалось всё остальное.
ГЛАВА 5
ЧУЖАЯ ЗЕМЛЯ
1917–1918 годы.
Первое, что отнял у него плен, было оружие.
Второе — документы.
Третье — право объяснять, кто он.
С именем получилось страннее.
Его не отняли.
Оно вернулось само — обрывком, почти случайно, и теперь существовало отдельно от человека, которому должно было принадлежать.
Евгений.
В списках его записывали по-разному. Где-то оставляли пустое место вместо фамилии. Где-то ставили знак вопроса. Один писарь, уставший разбираться, однажды вписал рядом с именем слово, означавшее просто «русский».
Евгений увидел запись и долго смотрел.
Русский.
Это хотя бы было правдой.
Всё остальное приходилось доказывать самому себе каждый день.
***
Пленных перевозили несколько раз.
Дороги сливались.
Один переезд особенно врезался в память.
Их погрузили в товарные вагоны ещё ночью. Внутри пахло деревом, мокрой одеждой и людьми, которым давно негде было помыться. Дверь закрыли снаружи. Свет попадал только через узкую щель под крышей.
Первые часы все стояли или сидели молча.
Потом поезд остановился.
Потом снова пошёл.
Воды дали мало.
К вечеру в вагоне стало душно.
Один пленный начал просить открыть дверь. Сначала спокойно. Потом кричал. Никто не отвечал.
Ночью ему стало плохо.
Евгений пробрался через людей.
— Воздух, — сказал кто-то. — Ему воздуха надо.
Евгений поднял мужчину, усадил ближе к щели. Люди расступились.
— Дыши.
Тот хватал воздух ртом.
— Не могу.
— Можешь.
— Не могу…
Евгений сам не знал, зачем повторяет одно и то же.
Может быть, потому что других слов не было.
Он держал человека за плечи почти до рассвета.
Мужчина выжил.
Когда утром дверь открыли, Евгений впервые увидел, куда они приехали.
Воздух был другой.
Тёплый.
Пахнул чем-то сухим, пыльным и незнакомым.
Вдалеке поднимались холмы. Над крышами виднелись тонкие башни, каких он не помнил в России.
Кто-то из пленных перекрестился.
— Турция, что ли?
Другой ответил:
— А где же ещё.
Евгений смотрел на чужую землю.
И впервые ясно понял: даже если память вернётся сегодня, домой всё равно не дойти пешком.
Между ним и Юлией теперь лежала не только забытая жизнь.
Лежала страна.
Деревни.
Каменные дворы.
Бараки.
Вагоны.
Иногда — несколько дней пешком.
Потом снова вагоны.
Никто не объяснял, куда их везут.
Сначала Евгений пытался запоминать направление по солнцу. Потом понял бессмысленность.
Он не знал, откуда начал путь.
Как можно определить, куда идёшь, если неизвестно, где находился вчера?
Люди вокруг менялись.
Одних оставляли.
Других увозили.
Кто-то умирал.
Приходили новые.
Семёна Лапшина уже давно не было, но Евгений всё ещё иногда повторял про себя:
Дарья. Машенька. Под Рязанью. Боится гусей.
Свою жизнь он помнил хуже чужой.
Иногда это казалось несправедливым.
Иногда — спасением.
Чужая память не болела так сильно.
***
В одном из лагерей их разделили.
Конвоир ходил вдоль строя и указывал пальцем:
— Офицер.
— Солдат.
— Офицер.
— Солдат.
До Евгения дошла очередь.
Турок посмотрел на его старую форму.
Знаки различия давно были сорваны. Шинель заменили на чужую. Сапоги едва держались.
— Офицер? — спросил он по-русски.
Евгений ответил:
— Был.
— Часть?
— Не помню.
— Чин?
Он знал слово.
Но ответа не было.
— Не помню.
— Полк?
— Не помню.
Конвоир нахмурился.
— Бумага?
— Нет.
Тот пожал плечами и толкнул Евгения в группу нижних чинов.
— Солдат.
Одно слово.
Евгений сделал шаг.
Потом остановился.
— Я офицер.
Конвоир повернулся.
— Бумага?
— Нет.
— Чин?
— Не помню.
— Полк?
Молчание.
Турок усмехнулся.
— Тогда солдат.
Несколько пленных посмотрели на Евгения.
Он почувствовал, как лицо заливает жар.
Не потому, что солдат хуже офицера.
Бабушка когда-то научила его другому.
Труд не унижает человека.
Но сейчас у него отнимали не привилегию.
У него отнимали доказательство собственной жизни.
Где-то существовал Евгений Капорин — офицер, муж Юлии, человек с прошлым.
Здесь стоял Евгений без фамилии, который не мог назвать даже номер части.
Он перешёл в указанную группу.
И больше не спорил.
Через несколько минут в офицерскую группу поставили другого русского.
Молодого штабс-капитана, которого Евгений видел впервые. Тот был худ, грязен, но на внутренней стороне шинели сохранилась пришитая метка с фамилией. Один из пленных подтвердил часть. Другой назвал командира.
Турок кивнул.
— Офицер.
Штабс-капитан перешёл вправо.
Проходя мимо Евгения, посмотрел на него с недоумением.
— Ваше благородие, вы чего здесь?
Евгений замер.
— Вы меня знаете?
Офицер остановился.
— Нет. По виду.
Надежда погасла так быстро, что стало стыдно за саму надежду.
— Я ничего не помню.
Штабс-капитан посмотрел на конвоира.
— Он офицер. Я ручаюсь.
Турок спросил:
— Знаешь его?
— Нет, но…
— Тогда иди.
— По выправке видно.
Конвоир усмехнулся.
— Мне бумага видно лучше.
Офицер хотел спорить, но Евгений покачал головой.
— Идите.
Тот ушёл вправо.
Через час офицерской группе выдали немного лучший паёк и разместили в отдельном помещении.
Евгений остался с остальными.
Вечером он долго думал не о хлебе.
О словах: «по виду».
Значит, что-то в нём всё ещё было видно.
Даже когда он сам этого не видел.
***
Первую тяжёлую работу дали на следующий день.
Нужно было разгружать мешки.
Евгений таскал их вместе со всеми.
Плечо после старой травмы ныло. Голова к вечеру становилась тяжёлой.
Один из пленных упал.
Надзиратель крикнул.
Мужчина не поднялся.
Евгений поставил мешок и подошёл.
— Вставай.
Тот посмотрел мутно.
— Не могу.
— Можешь.
— Отстань.
Надзиратель приближался.
Евгений подхватил пленного под руку.
— Сейчас получишь.
— Всё равно.
— Мне — нет.
— Что?
— Мне не всё равно, если тебя будут бить рядом со мной.
Мужчина неожиданно рассмеялся.
— Барин нашёлся.
— Вставай.
Они успели поднять мешок вместе.
Надзиратель прошёл мимо.
Вечером тот человек протянул Евгению кусок луковицы.
— Держи.
— Не надо.
— Бери. А то опять скажешь, что тебе не всё равно.
Евгений взял.
Луковица была горькая, почти сырая.
Он ел медленно и думал, что когда-то, наверное, считал подобную пищу бедняцкой.
Не помнил.
Голод быстро отменяет многие убеждения, особенно те, которых человек никогда не проверял.
Однажды его всё-таки ударили за то, чего он не делал.
У склада пропал нож.
Обычный кухонный нож с деревянной ручкой, но надзиратель поднял шум так, словно исчезло оружие из арсенала.
Пленных поставили вдоль стены.
Обыскали.
Нож нашли возле места, где утром работал Евгений.
Он сразу понял, как это выглядит.
— Не брал.
Надзиратель показал нож.
— Здесь.
— Видел.
— Ты работа.
— Я работал. Не брал.
Первый удар пришёлся ладонью по лицу.
Евгений качнулся.
Внутри мгновенно поднялась ярость.
Не страх.
Ярость была почти приятной — ясной, горячей, простой.
Ему захотелось ударить в ответ.
Он даже увидел, как это сделать.
Шаг в сторону.
Локоть.
Захват.
Надзиратель был тяжёлый, но медленный.
Евгений мог повалить его.
Возможно, успел бы ударить ещё раз, прежде чем подбегут остальные.
А потом?
Потом приклады.
Карцер.
Может быть, смерть.
И ничего не изменится.
Надзиратель ударил снова.
— Нож!
Евгений почувствовал кровь во рту.
— Не брал.
— Кто?
— Не знаю.
Третий удар.
Он сжал кулаки.
Перед глазами вдруг мелькнула бабушкина рука, поправляющая шарф.
«Если тебя будут бить много людей…»
Продолжение не пришло.
Но Евгений почему-то разжал пальцы.
— Не брал, — повторил он.
Через несколько минут настоящий вор сознался.
Молодой пленный спрятал нож, чтобы ночью разрезать мешок с крупой.
Надзиратель посмотрел на Евгения.
Не извинился.
Просто махнул рукой: уходи.
Евгений остался на месте.
— Что? — спросил тот.
Евгений смотрел на него.
Внутри всё ещё хотелось ударить.
Очень.
Он понял, что может уйти только сейчас. Через секунду будет поздно.
Развернулся.
Пошёл.
В бараке мужчина с луковицей спросил:
— Чего лицо разбито?
— Справедливость восторжествовала.
— Вижу.
— С опозданием.
Тот засмеялся.
Евгений тоже.
А ночью, когда никто не видел, он ударил кулаком в стену.
Один раз.
Потом ещё.
Костяшки содрались.
Стало легче.
Он не был святым.
Просто иногда выбирал, кого именно ударить.
***
Самым трудным оказался не голод.
И не побои.
Самым трудным было исчезновение времени.
День не отличался от следующего.
Подъём.
Работа.
Очередь за едой.
Проверка.
Сон.
Болезни.
Иногда дождь.
Иногда жара.
Иногда холод.
Человек начинал жить от миски до миски.
Евгений заметил это в себе и испугался.
Раньше — он чувствовал это каким-то внутренним знанием — у него были планы.
Служба.
Дом.
Юлия.
Теперь самым важным событием дня мог стать лишний кусок хлеба.
Однажды вечером хлеб действительно появился.
На кухне оставили корзину без присмотра.
Евгений проходил мимо с ведром.
В корзине лежали три небольших куска.
Никого.
Он остановился.
Желудок сжался так сильно, что заболело.
Просто взять.
Один.
Никто не увидит.
Это даже не кража.
Люди, которые его держат, должны кормить лучше.
Он протянул руку.
Пальцы коснулись хлеба.
И замерли.
Перед глазами почему-то появилась серебряная ложка.
Старая женская рука держит её на ладони.
«Если за неё можно купить хлеб человеку…»
Дальше не вспомнилось.
Только ощущение.
Чужое брать нельзя.
Евгений отдёрнул руку.
Почти сразу разозлился.
На кого?
На бабушку, которой не помнил?
На самого себя?
На неизвестный закон, сидевший внутри крепче голода?
Он поднял ведро и ушёл.
Через несколько шагов остановился.
Вернулся.
Взял хлеб.
Один кусок.
Посмотрел на него.
— К чёрту, — прошептал.
Спрятал за пазуху.
Сердце билось быстро.
Он дошёл до барака.
Сел у стены.
Достал хлеб.
Рядом лежал тот самый мужчина, которому он помог с мешком. У него началась лихорадка. Два дня почти ничего не ел.
Евгений посмотрел на хлеб.
Потом на больного.
И выругался.
— Что? — едва слышно спросил тот.
— Ничего.
Евгений разломил кусок.
Половину протянул ему.
— Ешь.
— Откуда?
— Украл.
Мужчина открыл глаза шире.
— Ты?
— Я.
— А говорил…
— Ешь, пока я не стал хорошим человеком обратно.
Тот усмехнулся.
— Вот теперь верю, что ты нормальный.
Евгений съел свою половину.
Хлеб был самым вкусным, который он помнил.
И самым горьким.
Ночью долго не спал.
Он не гордился собой.
И не оправдывался.
Просто впервые понял: человек остаётся собой не потому, что никогда не падает.
Иногда потому, что после падения ему всё ещё неприятно лежать.
***
Болезнь начала выкашивать барак через несколько недель.
Сначала кашель.
Потом жар.
Потом люди переставали вставать.
Тех, кому становилось совсем плохо, уносили в лазарет.
Иногда возвращались.
Чаще — нет.
Евгений помогал таскать больных.
Не потому, что приказали.
Просто остальные старались держаться подальше.
Он тоже боялся.
Очень.
Однажды поймал себя на мысли: пусть умрёт этот человек, только бы не заразиться.
Мысль была быстрой.
Настоящей.
Он испытал стыд.
Потом злость из-за стыда.
Потом всё равно поднял больного.
Нравственность в плену оказалась не красивой.
Она пахла потом, рвотой и страхом.
В лагере умерших выносили за ограду почти каждый день.
Обычно двое пленных брали носилки.
Евгений сначала старался не смотреть на лица.
Потом перестал.
Он понял: человеку, которого уже никто не зовёт по имени, особенно важно, чтобы хотя бы кто-то видел его лицо в последний раз.
Однажды умер совсем молодой солдат. Лет девятнадцать, не больше. При нём нашли деревянный крестик и клочок бумаги с плохо различимым адресом.
Надзиратель хотел выбросить бумагу вместе с грязной одеждой.
Евгений поднял.
— Нельзя.
— Мусор.
— Адрес.
Турок не понял.
Евгений спрятал бумагу за пазуху.
Надзиратель махнул рукой.
Вечером он попросил грамотного пленного разобрать надпись.
Там была деревня в Тульской губернии и женское имя.
Евгений переписал адрес на более чистый кусок бумаги.
— Зачем? — спросил сосед.
— Если выйду, отправлю.