Дезертир
Архимаг Баррис сделал шаг вперёд, его сухой голос прозвучал чётко:
— Барон Хальвеген. Ваш маг, Юрит, продемонстрировал редкий дар к защитной магии. Такой талант требует школы и дисциплины, чтобы не быть растраченным впустую или, что хуже, не обратиться во вред. — Архимаг склонил голову в формальном, но уважительном жесте. — Я прошу вас отпустить его ко мне в ученики. Обещаю, он будет полезен короне.
Краге на секунду замер, его взгляд скользнул по лицу архимага, потом по принцу. Он кивнул, коротко и резко.
— Если он сам не против.
Затем принц взглянул на архимага.
— Архимаг Баррис, передайте вашему новому ученику, магу Юриту, когда он сможет вас услышать. Корона помнит его службу. — Он снял с пальца перстень с тёмным камнем и протянул архимагу. — Это — усилитель барьеров. Пусть служит ему.
Наконец, его взгляд упал на меня.
— Оруженосец Мельхер. За доблесть в бою, я произвожу тебя в рыцари. И жалую тебе надел — сто акров пахотной земли у реки Серебрянки, в долине близ баронства вашего сюзерена Кристофа. Служи короне и далее с честью.
Затем принц обвёл взглядом всех лордов, стоявших в шатре.
— И пусть все, кто сегодня стоял в строю против Легиона, знают милость короны. Каждый лорд, чьи воины сражались на этом поле, получает освобождение от королевского налога на свои земли на один год. Каждый рыцарь и оруженосец, выживший в этой битве, получит сто монет серебром. И каждый дворянский и рыцарский род, представленный в войске, отныне имеет право добавить в свой герб знак нашей общей победы — Пламенеющий клинок, остриём вниз, в память о силе, что выжгла скверну с нашей земли. Завтра объявлю это перед строем.
Он сел. Решения были вынесены. Их не обсуждали.
— Мой камергер оформит всё. Остальным — приступить к своим обязанностям. Совет окончен.
Когда мы вышли в холодную ночь, по всему лагерю уже разносился слух о королевской милости: налоги, деньги, гербовая честь.
— Ну, сэр Мельхер, — хрипло сказал Краге, не глядя на меня. — Теперь у тебя есть что терять.
На рассвете меня разбудил гул тысяч людей, собирающихся в одном месте. Я выбрался из палатки. Лагерь, вчера ещё похожий на растрёпанный, кровавый муравейник, теперь преображался. Солдаты, усталые, с перевязанными головами и руками, но в чищеных, насколько это было возможно, доспехах, строились в длинные, неровные шеренги. Сержанты ходили по рядам, выравнивая строй, одёргивая тех, кто стоял криво.
— Всех построить! От герцогской сотни до обозного сброда! – проносились приказы. Ко мне подошёл молодой гвардеец, тот самый, что был часовым у нашей палатки.
— Рыцарь Мельхер, приказ – строиться у большого знамени принца.
Я лишь кивнул, надевая поверх кольчуги чистый, выданный кем-то синий плащ с королевской лилией – знак того, кто был теперь моим сюзереном.
Поле, где вчера кипела резня, теперь представляло собой огромное, утрамбованное тысячами сапог пространство. С одной стороны – свежие, чёрные насыпи братских могил. С другой – груды трофейного хлама, готовые к сожжению.
На импровизированный помост из поставленных рядом повозок поднялся принц. Тысячи человек замерли, вглядываясь в фигуру шестнадцатилетнего юноши, от чьего слова теперь зависели их жизни и судьбы края.
Он просто заговорил, и его голос, хриплый от недосыпа и напряжения, нёсся над первыми рядами, а магия, беззвучно пущенная архимагом, разнесла каждое слово до самого края поля.
— Воины Меридиона. Солдаты. Рыцари. Лорды, – начал он. Он обвёл взглядом строй, и казалось, он видит каждого. – Вчера, когда солнце садилось, мы закончили хоронить наших павших.— Сегодня утро. И сегодня – другой день. Сегодня мы встречаем не скорбь. Сегодня мы встречаем день победы.
По рядам пронёсся сдержанный, глубокий вздох.
— Но я не буду лгать вам с этой трибуны. Это не моя победа. Не победа какого-то одного храброго отряда или доблестного лорда. Это – ваша победа. Общая. Выстояли все. Ты, – он указал рукой в сторону плотной шеренги копейщиков, – который поднял щит, когда тот демон-берсерк ломал наши ряды. Вы, лучники на холме, чьи стрелы скосили десятки, прежде чем они дошли до наших мечей. Вы, конюхи и обозники, что под свист стрел таскали раненых с поля. Вы, ратники из дальних деревень, впервые взявшие в руки алебарду и не бросившие её при первой же атаке. И вы, командиры, что вели их, даже когда казалось, что всё кончено.
Его голос крепчал, в нём появилась сталь, которой не было ещё вчера.
— Вы не побежали, когда ад глядел вам в глаза! Вы не сломались, когда земля горела под ногами! Вы устояли. Вы отбросили врага. Вы – победили. И корона этого не забудет. Никогда!
Тишина взорвалась. Сначала – сдавленный рёв. Потом он нарастал, катился волной по полю, сливаясь в единый, оглушительный гул. Это был крик выживших. Крик тех, кто посмотрел в лицо небытию и отшатнулся от его края. Я видел, как у серьёзных, видавших виды ветеранов на глазах выступали слёзы. Как молодые солдаты, ещё вчера дрожавшие от страха, теперь кричали, сжимая кулаки, с новым, незнакомым блеском в глазах. Краге стоял неподвижно, лишь уголок его рта дёрнулся в чём-то, отдалённо похожем на улыбку.
Герольд поднёс ко рту рог, и пронзительный, чистый звук прорезал общий рёв, заставляя смолкнуть.
— По высочайшему повелению принца Корина, наследника престола, регента на границе, – провозгласил герольд, – начинается церемония награждения воинов, проявивших исключительную доблесть в битве у Кровавой Трясины! Пусть каждый получит по заслугам!
У подножия помоста уже кипела деятельность. Казначеи в строгих чёрных камзолах расставили длинные столы. Слуги внесли и с грохотом поставили несколько массивных железных сундуков. Звонкое, соблазнительное дребезжание монет изнутри заставило затихнуть даже самых стойких. Выстроилась очередь. Длинная, неторопливая, торжественная. Подходили люди – кто гордо, кто смущённо. Называли имя, звание. Казначей сверялся с толстой книгой, кивал, и его помощник отсчитывал из сундука звонкие, золотые и серебряные монеты, тяжёлой горкой складывая их в протянутые ладони.
Я видел, как к столу подошёл седой лучник, спасший меня вчера у трясины. Он получил пригоршню серебра и, широко улыбаясь, отошёл, пересыпая монеты из руки в руку. Подошёл молодой рыцарь с перебитой рукой – ему вручили тяжёлый мешочек монет. Процессия тянулась медленно, но без суеты. Это был ритуал.
Меня вызвали одним из последних. «Рыцарь Мельхер, к третьему столу!»
Я подошёл. Казначей, пожилой мужчина с умными, усталыми глазами нашёл мою строку в списке.
— Мельхер. Бывший оруженосец барона Хальвегена. За личную доблесть, проявленную в схватке с командиром демонического легиона, производство в рыцари королевства Меридион подтверждается. Наградная сумма – сто золотых марок. И земельный надел, согласно жалованной грамоте.
Он протянул мне два предмета. Первый – кожаный, туго набитый кошель, швы которого едва сходились от тяжести. Я взял его, и рука сама опустилась вниз. Сто золотых марок. Цена жизни десятка наёмников или небольшого дома в городе. Цена моей прошлой жизни и моего последнего удара. Второй предмет – аккуратный, туго скрученный пергамент, перевязанный шёлковым шнуром и залитый синим воском с оттиском королевской печати. Земля. Сто акров у реки Серебрянки. Абстракция, ставшая вдруг реальностью.
— Поздравляю, сэр рыцарь, – сухо сказал казначей, уже глядя на следующего в очереди.
Я отошёл, ощущая нелепую тяжесть богатства в одной руке и призрачную лёгкость владения – в другой.
Краге ждал меня у коновязи, где уже суетились, готовя к походу его новых гвардейцев – тех самых сто человек, выделенных принцем.
— Получил своё сокровище? – спросил он, не глядя на меня, проверяя тугую затяжку подпруги на могучем гнедом жеребце.
— Получил. Золото и бумагу. А ты?
— У меня бумага уже есть, – он хлопнул по мешку, где лежали его документы на баронство. – Деньги и людей получу в столице. Там же оформят всё как надо. Мы выступаем с принцем через час. – Он наконец обернулся, его взгляд был острым и привычно-оценивающим. – Ты решил, куда направишься?
— На юг. В порт города Транцер, – ответил я.
Краге задумчиво хмыкнул, вынимая из кармана смятую папиросу.
— Транцер… Далековато от наших новых владений. Портовое болото. Воняет рыбой, дешёвым ромом и чужими секретами. Серьёзное дело там есть?
— Дело есть, – я ответил коротко, не вдаваясь в объяснения о внутреннем компасе, алтарях и голосах древних богов.
— Ну что ж, – он чиркнул огнивом, затянулся и выпустил струйку едкого дыма. – Тогда нам с тобой не по пути. Прощаться надо. И колдуна проведать.
Лазаретная палатка теперь была полупуста. Самых тяжёлых уже погрузили в крытые повозки, готовые к отправке. В углу, на походной койке, под грубой шерстяной попоной лежал Юрит. Цвет лица у него был лучше, чем вчера, но движения оставались осторожными, бережными. Рядом, на складном походном стуле, восседал архимаг Баррис. Он сидел, сложив руки на животе, его остекленевший взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, возможно, анализируя вчерашние разрывы магических тканей.
— Ну что, книжный червь, отъелся казённой похлёбкой? – поздоровался Краге, грузно опускаясь на сундук у ног койки.
Юрит повернул голову, и в его глазах мелькнула тень привычной иронии.
— Похлёбка, возможно, и казённая, но боль – моя сугубо личная. Лекарь говорит, что седло для меня – враг номер один. А у вас как дела?
— Движем с тобой в столицу. Тебе – постигать высокие материи под чутким руководством, – Краге кивнул на архимага. – Мне – выбивать из казны золото и людей для освоения моих «райских кущ» на границе. – Он помолчал. – Перстень-то тебе передали?
Юрит молча поднял руку. На указательном пальце, поверх бинтов, тускло поблёскивал серебряный перстень с тёмным, будто вобравшим в себя ночь, камнем. Подарок принца.
— Смотри, не потеряй. Вещь дорогая, да и, говорят, полезная, – проворчал Краге.
— Я передал ему не только артефакт, но и базовые ментальные упражнения по контролю над потоками силы, – негромко вступил в разговор архимаг, не меняя позы. – Чтобы не взорвался по неосторожности. Ученик показал достаточную дисциплину ума в полевых условиях. Теперь её нужно отшлифовать.
— Шлифуйте, шлифуйте, – буркнул Краге. – Только до дырок не зашлифуйте.
Я подошёл ближе. Юрит встретил мой взгляд.
— Ты уходишь, – это было утверждение, а не вопрос.
— Да. На юг. В Транцер.
— Тогда удачи. И… будь осторожнее.
Мы пожали руки. Его хватка была слабее обычной, но твёрдой. Краге, не вставая, протянул мне свою мозолистую ладонь.
Через час кавалькада принца пришла в движение. Это было уже не боевое построение, а громоздкий, растянувшийся на пол-лиги кортеж. Впереди – авангард лёгкой конницы. Потом – сам принц со свитой и знаменем. За ними – повозки с ранеными, громоздкие фургоны обоза, отряды пехоты, растянувшиеся в походные колонны. И в самом хвосте ехал Краге, а следом за ними катилась крытая повозка архимага, внутри которой, среди ящиков с гримуарами и алхимическими склянками, начинался новый этап пути для Юрита.
Я долго стоял на холме, наблюдая, как длинная змея войска медленно выползает на восточную дорогу, растворяясь в утренней дымке и изгибах предгорий. Потом вздохнул, потяжелевшей от золота рукой поправил сумку, где рядом с монетами лежал пергамент, и повернул своего коня.
Я вонзил пятки в бока и тронул поводья. За спиной оставалось поле боя, дым погребальных костров, боевые товарищи, разъезжающиеся по своим новым судьбам. Впереди была только дорога. Я въехал на неё, и звук копыт по твёрдому грунту стал первым тактом новой, пока ещё не написанной истории.
Глава 18
Первый день в одиночестве... Что может быть лучше? Тишина, покой, ни воплей Краге, ни нудного бормотания Юрита. Просто ты, конь и дорога. Иллюзия свободы, которая, как и любая другая иллюзия в этом прогнившем мире, длилась недолго.
Я гнал коня до темноты, рассчитывая на постоялый двор, отмеченный на моей карте, которую, к слову, чертил, кажется, слепой гном, страдающий маразмом. То, что предстало моим глазам, было не постоялым двором, а чёрным дымящимся остовом чьей-то недолгой и бессмысленной жизни.
Трактир сгорел дотла. Остались лишь почерневшие кривые балки и груды обугленного камня. Ни движения, ни магии, ни даже приличного запаха. Только смерть и запустение. Уныло. Рядом, на лугу, пристроился караван — три повозки, десяток мулов, вся эта дребедень накрыта брезентом. А чуть дальше, будто для контраста с купеческой серостью, расположился отряд королевских стражников. Человек двадцать в синих плащах с лилией.
«Что ж, компания найдена, — подумал я без особого восторга. — Лучше вонять с людьми, чем в одиночку нюхать пепелище».
Я направил коня к лагерю.
Меня заметили сразу. Стражники насторожились, руки их инстинктивно легли на рукояти мечей. Привычное дело. Никто не любит чужаков, особенно тех, кто не похож на занюханного обозника.
— Добрый вечер. Я ехал с надеждой заночевать в трактире. Что с ним случилось? — спросил я, стараясь говорить как можно более... нейтрально.
Капитан стражников, мужик с красным лицом, опалённым ветрами и крепким алкоголем, оценил меня, моего добротного коня и свежепошитый плащ. Взгляд его был полон того самого недоверия, которое я так любил в людях.
— Мы тоже рассчитывали на отдых, — ответил он. — Трактир сгорел. Несколько дней назад, судя по всему. Чёрт знает что творится на дорогах.
— Разрешите присоединиться к стоянке?
Капитан кивнул. Неохотно. Атмосфера в лагере была напряжённой, как тетива арбалета. Купец и возчики шушукались, косились в сторону леса. Стражники вели себя тише воды, ниже травы, что для вояк на привале — верный признак беды. Быстро поставил палатку, приготовился к ночи. Перед сном положил рядом Вехоход и короткий меч. Уже выработалась привычка.
Проснулся среди ночи. Лежал неподвижно, слушал. И услышал. Крадущиеся шаги. Не два, не четыре. Много. Они окружали лагерь. Мягко, почти бесшумно.
Я медленно потянулся к пологу палатки, но не успел. Палатка прогнулась внутрь под огромным весом. Прочная ткань затрещала. И сквозь неё с мокрым рвущимся звуком пролезли пять длинных искривлённых когтей. Каждый — с мою ладонь. Они впились мне в плечо.
Боль была острой и огненной, будто меня приложили раскалённым железом. Рванулся в сторону. В тот же миг снаружи раздались крики — сначала один, предсмертный, потом другой, полный ужаса. Лагерь взорвался хаосом. Завыли стражники, зазвенела сталь, загорелись факелы.
Выкатился под звёздное небо в самый ад. Воздух резали крики ужаса и предсмертные хрипы. В свете факелов метались тени — огромные, покрытые бурой и чёрной шерстью, с синими точками глаз. Оборотни. Один стражник пытался поднять алебарду, но был сбит с ног, и его горло исчезло в пасти чудовища. Купец с факелом отчаянно замахнулся, но оборотень, двигающийся как живая тень, ушёл от удара и вонзил клыки ему в бедро.
Уже стоял на ногах, Вехоход в одной руке, короткий меч — в другой. Рана на плече пылала, но адреналин заглушал боль. Передо мной встал оборотень. Высокий, с серой в шрамах шерстью. Его жёлтые глаза скользнули по моей ране, по оружию. С другой стороны появились ещё двое.
«Приехали. Что ж, развлекаемся дальше», — подумал я.
Первый, самый крупный, не стал ждать приглашения. Он прыгнул, сжимая челюсти на моей левой руке. Боль была невыносимой, жгучей, но... странной. Он тут же отпрянул, заскулил, затряс головой, будто в пасть ему сунули раскалённый уголь. Моя кровь смешанная с божественной дрянью и поглощенными сущностями оказалась для него ядом. Не смертельным, нет — просто отвратительным на вкус, вызывающим жжение и тошноту. Мелкое, но приятное преимущество.
Оборотень, дёргаясь, отступил. Остальные двое замерли, их синие глаза сфокусировались на моей руке, потом на мне. Они почуяли неладное.
— Что, твари? Не нравится вкус? — сплюнул я, вытирая кровь с кинжала.
Хаос вокруг не стихал. Крики, звон стали, хрипы. Стражники гибли быстро. Купцы... купцы просто орали. Отбивался, используя Вехоход как посох, а кинжал — для ближнего боя. Не был героем, был выживальщиком. И яд в моей крови давал мне небольшой шанс.
Битва превратилась в кровавый, грязный танец. Нападал, они отступали, морщась от запаха моей крови. В конце концов остался один посреди лагеря. Десятки трупов — стражников и купцов. Дым от костров застилал небо.
И тут они окружили меня. Тени выныривали из темноты, из леса, из-за повозок. Два десятка пар горящих глаз. Они держали дистанцию, рычали, но атаковать не решались. Знали теперь цену моей крови.
Из темноты медленно вышел вперёд вожак. Он был больше остальных, шерсть его была почти чёрная, глаза горели ледяным, синим огнём. Вожак шёл с достоинством хищника, уверенного в своей силе. И остановился в нескольких шагах от меня.
Оборотень смотрел на меня, а вокруг сжималось кольцо. Тишина, нарушаемая лишь хрипами умирающих и потрескиванием догорающих повозок, наполнилась напряжением. Стоял, готовый умереть дорого.
— Ты... сделал больше, чем знаешь. — прозвучало в воздухе, словно скрежет камней. Язык был ломаным, чужим, но понятным.
Не опустил оружия. «Что ж, поговорим», — подумал я, стискивая рукоять кинжала.
— Моё имя... нет. Моё имя было давно украдено, — продолжил он, игнорируя моё напряжение. — Но ты... ты вернул нам нашу волю. Более десяти лет наш клан был в ментальном рабстве. Мы не были свободны. Мы были оружием той, которую ты убил... Скверноматери из глубин пещер в проклятых горах.
Он указал лапой на мою раненую руку.
— Твоя кровь... она отравлена силой Древнего Бога, да? Та же сила, что разорвала её сущность в той битве... в древнем тоннеле. Когда ты нанёс тот удар... последний удар, ты сломал цепи, что держали нас.
Напряжение медленно спадало. Вокруг оборотни опускали головы, их рычание стихало. Они слушали своего вожака, а не готовились к атаке.
— Ты не враг. Ты брат по оружию. Герой, который вернул нам свободу. Мы теперь называемся кланом «Вольные Варги» и благодаря тебе теперь свободны. Уходим мы в дикие леса, на свою древнюю родину. Снова будем охотиться, чтобы жить, а не чтобы служить.
— Теперь, Мел, прими наш дар... — он впервые использовал моё имя, — мы проведём ритуал. Простой, но важный. Он закрепит твоё место среди нас и даст тебе часть нашей силы.
Он подал знак, и несколько оборотней подошли ближе, образуя круг. Вожак указал на мою рану.
— Укус оборотня не пройдёт для тебя бесследно. Ты не станешь одним из нас, твоя кровь этому не позволит. Но он изменит тебя. Вместе с ритуалом... это даст тебе нечто большее.
Он повернулся к одному из своих. Тот быстро принёс что-то завёрнутое в шкуру. Вожак взял свёрток.
— Это наш подарок. Символ нашего клана и знак твоего нового родства с нами.
Он развернул шкуру, и внутри оказался амулет — искусно вырезанная из кости фигурка волка, висящая на толстом кожаном шнуре.
Они начали свой ритуал — низкое, гортанное пение, которое вибрировало в груди. Вожак взял немного моей крови с раны и смешал с какой-то травой и своей слюной. Он нанёс смесь на амулет и протянул мне.
— Надень.
Я опустил оружие и надел амулет. Сразу почувствовал, как по венам разливается жар. Мой пульс участился, мир вокруг обострился. Я чувствовал запахи леса, гари, крови так сильно, что закружилась голова. Слух стал острее, я слышал шелест листьев за сотню шагов от себя.
— Теперь, — прохрипел вожак, — ты можешь призывать нашу силу. Пока только на десять секунд в день. Это мало, но достаточно, чтобы изменить исход схватки. Когда канал силы у тебя окрепнет, ты сможешь использовать умение дольше и чаще. Используй его с умом. И... прощай, брат.
Он развернулся, издав громкий призывный вой. Весь клан, казалось, растворился в ночи за считанные секунды, оставив меня одного среди трупов и дымящихся развалин. Я стоял, сжимая амулет в форме волка, ощущая новую, дикую силу, пульсирующую в моих жилах.
Лагерь молчал. Тишина была тяжёлой, нарушаемой лишь потрескиванием догорающих повозок да стонами раненых. Я прошёл мимо тел стражников, мимо купцов. Смерть уравняла их всех: гордых вояк с лилиями на плащах и перепуганных торгашей.
Моя рана на плече ныла, но жар от амулета, казалось, вытягивал из неё боль. Я чувствовал, как меняется моё тело, как обостряются чувства. Запах крови был не просто запахом — это была симфония железа, соли и чего-то животного, дикого.
Я дошёл до своего коня. Он стоял привязанным, дрожащим, но живым. Я оседлал его. С собой взял только самое необходимое. Капитанский меч, что валялся рядом с его обезглавленным телом, я оставил — слишком много чести для него.
Я бросил последний взгляд на пепелище трактира и на кровавое месиво лагеря. Никто не выжил, кроме меня. И оборотней. Я хоть и был один, но теперь нёс в себе часть их дара. Десять секунд волчьей силы в день. Это мало, но достаточно, чтобы перевернуть исход схватки.
Дорога на юг, в Транцер, ждала. Я почуял зов, что гнал меня на север. Что-то сильное и тёмное. Теперь я был готов встретиться с этим. Или, по крайней мере, у меня был шанс.
Я погнал коня прочь, в темноту, оставляя за спиной мертвецов и своё прошлое. Моё новое родство с Вольными Варгами было подтверждено кровью, и я знал, что это не последняя глава в моей проклятой истории.
Следующие три дня были тусклым мазком на холсте моего путешествия. Дорога на Транцер была оживлённее, чем я ожидал. Караваны, одинокие всадники, паломники — мир продолжал крутиться, пока я ехал, отягощённый новой силой и старыми воспоминаниями о резне. Я избегал крупных городов, предпочитая придорожные таверны и ночёвки под открытым небом.
На четвёртый день я остановился в приличном, на удивление, постоялом дворе. Камень, дерево, запах жареного мяса и пива. Классика. Я занял столик в углу, подальше от гомонящей толпы. Мой волчий амулет был спрятан под плащом.
Он сел напротив меня тихо, словно тень. Ни стука сапог, ни скрипа стула. Просто появился из марева таверны, из шума и людского гама.
Пёс Господень. Я узнал его по глазам — холодным, стальным, безжизненным. И по едва уловимому запаху железа и пота, что не мог скрыть даже дорогой эль. Он был одет как обычный путешественник, но под плащом я угадывал контуры доспеха.
— Мелхер, — его голос был ровным, лишённым эмоций. Он не спрашивал, он констатировал факт.
Я не двинулся. Не потянулся к мечу. Просто продолжил жевать жёсткое мясо.
— Ты ошибся дверью, — бросил я.
Он усмехнулся тонко, уголком рта.
— Приказ на твою голову отозван. На данный момент. Но не отменён. Он просто ждёт своего часа, лежит в ящике у Генерального Прокуратора, как заточенный нож под подушкой.
Я подавился куском. Орден не отменяет приказы.
— Мы знаем о резне в лагере, — он наклонился вперёд. Его глаза, казалось, втягивали свет из тусклого зала. — Знаем о крови простых людей и стражников. Знаем, что ты якшаешься с оборотнями, этой древней скверной. Этого достаточно, чтобы тебя четвертовали. Медленно. В назидание.
Я отложил нож. Мясо закончилось. Точнее, аппетит пропал.
— Если ты пришёл меня убить — убивай. Не вижу смысла в предисловиях.
— Если бы я пришёл тебя убить, ты был бы уже мёртв. И не заметил бы, как.
Он положил на стол небольшой кожаный мешочек. Звякнуло тяжело — серебро, не медь.
— Здесь деньги на дорогу. Аванс.
— За что? — мой голос был хриплым, как шелест осенних листьев.
— За твою жизнь. Прокуратор решил дать тебе шанс искупить грехи перед Богом и Орденом. Искупление, правда, довольно грязное и смертельно опасное. Как ты любишь.
Я поднял бровь.
— Щедро.
— Это не милосердие. Это инвестиции в наше и твоё спокойное существование в этом мире.
Он развернул на столе кусок пергамента — плотной вощёной бумаги, исчерченной знаками и тремя крупными красными крестами. Карта была новой, детальной, с пометками на общем языке и какими-то рунами на полях.
— Это твоя дорога. Вот здесь, — он ткнул пальцем в первый крест, — место Скверны. Что-то древнее, проснувшееся в старой шахте. Люди пропадают. Те, кто возвращаются, уже не люди. Тебе нужно зачистить там всё. Сам разберёшься, что да как. Здесь, — второй крест, его палец переместился на графство Тронт, — гнездо ереси. Магическая аномалия, пожирающая души. Наши люди не справляются. Ты справишься.
— Почему я? — я перебил его, чувствуя, как внутри закипает глухая злоба. — У вас есть боевые маги, отряды инквизиторов, святые реликвии. А я — просто беглый штрафник с клеймом на плече.
— Именно, — он посмотрел мне прямо в глаза. — Ты — расходный материал, который умеет думать. Наши маги слишком ценны, чтобы рисковать ими в неизвестности. Наши солдаты слишком честны, чтобы делать то, что потребуется. А ты… ты уже был в аду. Ты знаешь, как пахнет скверна, и не побежишь, когда она поднимет голову. Кроме того, — его голос стал ещё тише, — на тебя не действует ментальная магия. Твоя… природа делает тебя неуязвимым для того, от чего гибнут наши лучшие дознаватели.