Дезертир

Глава 19

Я спешился у покосившегося крыльца, привязал коня к старому трухлявому столбу и толкнул дверь. Внутри пахло травами, уксусом, чем-то горьким и… чистотой. Относительной. Воздух был густым от испарений тинктур и отваров. За грубым деревянным столом, заваленным свитками, склянками и сушеными корешками, сидела женщина. Высокая, худая до костистости, с позвоночником, прямым как клинок. Волосы, чёрные как смоль, были стянуты в тугой узел, открывая лицо с резкими, будто высеченными из гранита чертами. Её глаза — пронзительные, цвета зимнего неба — поднялись на меня, когда я вошёл, и в них мелькнула не просто оценка, а настоящая искра живого интереса. Она смотрела на меня так, будто я был редким, опасным и невероятно занятным экземпляром жука.

— Кто ты? — её голос был низким, хрипловатым от дыма реактивов и долгого молчания. — Как ты добрался досюда? Мимо проходят только человеческие овощи.

Она махнула рукой в сторону окна, за которым лежал мёртвый город.

— Скверна начинает влиять на умы ещё за три мили до этого места. Люди тупеют, теряют волю, забывают, зачем шли… А потом просто присоединяются к прогулке. А ты… Ты стоишь. И глаза у тебя хоть и уставшие до чёртиков, но в них есть искра. Неприятная, колючая, чужая… но искра. Закрой дверь на засов и подойди сюда. Не ближе трёх шагов. Посмотрим, кто ты таков.

Я выполнил оба приказа. Она откинулась на спинку стула, сложив руки на груди. Её взгляд скользил по мне, словно скальпель, ища место для первого надреза.

— Человек. Вроде, — наконец произнесла она, слегка наклонив голову. Её ноздри чуть дрогнули, будто она улавливала запах, невидимый мне. — Но я чую что-то… тяжёлое. Кислое. Из самых глубоких пластов. Ада? Близко, но нет. И ещё что-то… дикое. Свежее. Острое, как сосновая хвоя после грозы.

Она прищурилась.

— Ты оборотень? Нет. Оборотни пахнут по-другому. Псиной, мокрой шерстью и старой кровью. У тебя… иначе. В тебе это не смешано, а скорее… наслоено. Как плохо закрашенная фреска. Ладно.

Она махнула рукой, отсекая дальнейшие догадки.

— Давай, рассказывай, незнакомец. Сначала факты. А потом, может быть, разберёмся с тем, что ты есть на самом деле. Я — Ильза Вейт. Магистр прикладной таумологии. По несчастному стечению обстоятельств — главный по этой… биомагической помойке.

Её голос звучал устало, но в нём чувствовалась стальная нить интеллекта.

— Прибыла сюда из самой Академии Арканума. Ректор меня… попросил разобраться с одной локальной проблемой. Милая такая академическая задачечка: «изучить и нейтрализовать аномалию».

Она иронично обвела рукой пространство вокруг, включая окно, за которым лежал мёртвый город.

— Приехала сюда полторы недели назад. А «аномалия», между тем, оказалась живой, голодной и очень, очень креативной. — Она указала подбородком на полки со склянками. — Всё, что я успела сделать — это понять, как она убивает. Как нейтрализовать… ещё нет. Каждый новый образец ведёт себя иначе. Это как пытаться поймать дым голыми руками. — Она уставилась на меня, и в её глазах читалась не злоба, а жгучее почти отчаянное любопытство. — А ты… ты первый, кто не превратился в овощ по дороге сюда. Кто ты и, главное, что ты такое? И не ври. Я умею распознавать ложь.

Я рассказал. Не всё, но достаточно. Об Ордене. О карте с тремя крестами. О себе — туманно, обрывками, но она ловила каждое слово, как голодный зверь. Я видел, как в её глазах загорается не просто интерес, а тот самый азарт учёного, нашедшего ключевой фрагмент головоломки.

— Орден… «Псы Господни», — произнесла она задумчиво, словно пробуя название на вкус. — Значит, ситуация вышла за рамки «академической проблемки», если они начали нанимать… таких, как ты.

Она не стала уточнять, кого имела в виду под «такими». Её взгляд уже прилип к карте, которую я развернул на столе, отодвинув склянки. Её палец с коротко остриженным ногтем ткнул во второй крест.

— Сизые болота. Логично. Там вечно творится какая-то биомантическая мерзость. Болотная гниль, мутировавшие твари… Орден мог заметить всплеск активности. — Палец скользнул к третьему, самому удалённому кресту. Её брови поползли вверх. — А вот это… интереснее. Графство Тронт. Это уже не глушь. Если скверна добралась туда…

Она оторвала взгляд от карты и посмотрела на меня.

— И твой милый Орден либо не понимает масштаба, либо не хочет пугать публику, отправляя на уборку лишь одного… специалиста по грязной работе.

Она откинулась назад, сложив руки, и её взгляд снова стал оценивающим, но теперь в нём читалось не подозрение, а расчёт.

— Ладно, чужеземец с дурной репутацией и интересной биомагической сигнатурой. Твоя первая точка — здесь. И она же — моя проблема. У нас есть общий интерес. Я знаю, что это. Примерно. И я знаю, как это можно попытаться убить, в теории. Но мне нужны руки, ноги и та самая аномальная стойкость, которая тебя сюда привела. А тебе, чтобы двигаться дальше по твоему весёлому списку, нужно сначала вычеркнуть этот пункт.

Она улыбнулась. Улыбка была тонкой, без тепла, но с твёрдой решимостью.

— Похоже, мы заключили сделку, даже не обсуждая условия. Классика.

— Источник этой падали — на окраине. Старый храм, заброшенный ещё до того, как мой дед родился. Но никто не может подойти близко. Воля испаряется, как спирт на раскалённой сковороде. Люди просто… садятся у порога храма и ждут, пока их сожрут твари. Я пыталась подойти. Не вышло. Воля тает, как воск рядом с огнём. Это не физическое воздействие — это прямое пожирание психической энергии. Магические щиты бесполезны, они лишь дают пищу. Нужна либо абсолютная пустота, либо… — её взгляд снова скользнул по мне, — абсолютная иная природа. Вроде твоей.

— Вот моё предложение. Переночуй здесь. Завтра утром сделай заход к храму. Ты идёшь туда. Смотришь, что за дерьмо там завелось. И пытаешься это дерьмо прибить, закопать или уговорить уйти — мне всё равно. Хотя бы прощупай оборону. Вернись и расскажи. А я дам тебе всё, что в моих силах. Настоящие свитки и эликсиры, не ту хрень, что продают на рынке. А те, которые реально работают.

Когда я вернулся к своему коню, привязанному у края дороги, с ним уже было неладно. Он не ржал, не бил копытом. Он стоял, опустив голову, и смотрел в одну точку перед собой. Его глаза, обычно такие живые и настороженные, были пустыми и мутными. Я попытался взять его под уздцы — он не сопротивлялся, но и не подчинялся. Просто стоял, как тяжёлый, тёплый мешок с костями.

Я повёл его к конюшне, подталкивая плечом. Он шёл, спотыкаясь, абсолютно пассивный.

— Не реагирует, — сказала Ильза, увидев его. Она вышла на крыльцо, и её лицо не выразило ни удивления, ни жалости. — Я же говорила. Теперь он не боится. Не хочет. Не существует. Просто мясо, которое ещё дышит.

Она была права. Конь больше не реагировал ни на мой голос, ни на шлепок, ни на протянутую к его морде руку. И тогда он сам, без всякой команды, медленно и величаво тронулся с места. Он пошёл в город по главной улице, прямо по центру дороги. Я крикнул, схватился за повод — он просто тащил меня за собой, не обращая внимания, с той же каменной, безразличной медлительностью. У городских ворот я отпустил руку. Смотреть на это было невыносимо.

Я наблюдал, как его силуэт удаляется по пустой улице, пока он не скрылся в серой дымке, висящей над городскими кварталами.

Вернувшись, я увидел, как Ильза разогревает какую-то густую похлёбку из своих запасов. Затем она молча налила две миски.

— Ну что, — сказала она, не глядя. Ложка звякнула о край миски. — Понял, наконец? Нет тут никакой разницы. Никакой избирательности, никакой высшей цели. Тупая, всепожирающая дрянь. Как ржавчина. Как огонь. Берёт, что ближе — человека, коня, пса, крысу. Всё превращает в дерьмо.

Я стоял в дверях, сжимая Вехоход и глядя на пустое место у плетня, где только что стоял конь. Теперь там была лишь вмятая в грязь подкова.

— Мои деньги и имущество остались в поклаже у седла, — пробормотал я в пустоту.

— Да гори они огнём, твои деньги, — отрезала она, ставя передо мной миску. — И мои тоже. Здесь теперь только две ценности — то, что у меня и тебя в черепе. Всё остальное — расходный материал. Садись, ешь, завтра с утра пойдёшь смотреть на эту падаль вблизи.

— Я тут полторы недели на пайке из каши с вяленым мясом и собственными мыслями, — сказала она, садясь напротив.

И понеслось. Сначала осторожно, о работе: о неудачных формулах, об особенностях гнили, о том, как она пыталась классифицировать штаммы. Потом — сбивчивее, личное: об Академии, об интригах, о том, как о её исследовании некромантических аномалий считают «мрачным» и «неженским». Ей было около тридцати, но в тусклом свете масляной лампы, с распущенными чёрными волосами, падавшими на плечи, она казалась и моложе, и старше одновременно — уставшей девчонкой и умудрённой, израненной цинизмом женщиной.

— А ты знаешь, что такое пачули? — вдруг спросила она, подперев щеку ладонью. — Я читала, их где-то на юге выращивают.

В её жестах, в том, как она наклонялась через стол, чувствовалась давно подавляемая потребность в контакте. И когда её рука, поправляя волосы, случайно коснулась моей, лежащей на столе, она не отдёрнула её. Замолчала. Её пальцы остались лежать в сантиметре от моих. Вопрос висел в воздухе, тёплый и неловкий.

Я отстранился. Поднялся, унёс свою миску и поставил на стойку трактирщика. Звук посуды в тишине прозвучал оглушительно громко.

— Я пойду наверх. Посплю, — сказал я, не глядя на неё. — Завтра надо идти к храму.

За спиной воцарилась тишина. Потом раздался её голос, снова ровный, профессиональный, но с новой, еле уловимой хрипотцой.

— Вторая дверь по коридору — свободная комната. И… не стоит опасаться. Эта тварь — не хищник в обычном смысле. Она убивает только безвольных, тех, кто уже сдался.

Я кивнул, не оборачиваясь, и стал подниматься по скрипучим ступеням.

Утром я проснулся от пения Ильзы — низкого, грудного, нестройного, но удивительно чистого по звучанию. Спустился вниз. Ильза стояла у стола, перебирая склянки и напевая какую-то странную, заковыристую мелодию, больше похожую на заговор, чем на песню.

— Не спится? — пробормотал я.

— Я этой ночью почти не спала. Тревожно на душе. Я живых людей уже вторую неделю не видела.

— Будь пожалуйста внимательным. И не пытайся быть героем. Герои здесь просто удобряют почву.

Я кивнул, хотя она этого не видела. Позавтракали тем же, что было на ужин — густой похлёбкой.

— Увидишь что-то новое — запомни. Детали. Это важно.

— Постараюсь.

Выйдя на центральную улицу, я окунулся в атмосферу, где жизнь и смерть смешались в единую, липкую субстанцию. Дома стояли серые и покосившиеся, окна их походили на слепые глазницы, не отражающие ни солнца, ни надежды. Стены были влажными от постоянной сырости и покрыты черными, как обугленное дерево, пятнами «магической гнили».

Вонь стояла невыносимая — смесь гниющей соломы, застарелого пота и того специфического, кислого запаха безнадеги, который ни с чем не спутаешь. Люди сидели на корточках у стен, пустые, словно из них вынули все внутренности, оставив одну оболочку. Глаза их были синими точками без жизни, а по коже расползалась та самая гниль. Никто не кричал, не плакал, не смеялся — они потеряли волю к жизни, самое главное, что отличает человека от трупа.

Я остановился в тени высокого здания, наблюдая за этим парадом мертвых при жизни. Сконцентрировал свой взгляд, активируя свое внутреннее чутье, дар Древнего Бога, что смешался с моей демонической кровью. Мир вокруг на мгновение исказился, став отчетливее, линии магии проступили, словно вены на коже.

В обычных людях я видел тусклые, мерцающие огоньки жизненной силы. Но здесь... здесь эти огоньки были похожи на оплывшие свечи на ветру. Магическая гниль выглядела как черные, маслянистые щупальца, обвивающие их тонкие сущности, медленно, с методичной жестокостью высасывающие из них волю и дух. Чем чернее были пятна на коже, тем тусклее был огонек жизни.

Я видел, как эта скверна тянется тонкими нитями в сторону окраины города, к старому заброшенному храму. Источник фонил грязной, неестественной энергией, которая искажала само пространство, делая его похожим на раскаленный воздух над костром.

Посередине улицы, по которой я шел, медленно переставлял ноги человек в рваном, когда-то синем плаще. Он двигался как живая тень, без цели, без направления, просто переходил из одной стороны улицы в другую. В его груди я увидел лишь тлеющий уголек, окруженный особенно густым клубком черной магии.

Этот несчастный в синем плаще прошёл мимо, не задев меня даже краем одежды. В его мире я был просто ещё одним неподвижным объектом. Я двинулся дальше, стараясь не наступать на чёрные пятна гнили, что расползались по камням мостовой. Чем ближе я подходил к окраине, тем плотнее становился воздух. Он словно сопротивлялся моему движению, давил на плечи, шептал что-то неразборчивое прямо в уши.

Храм показался из-за поворота. Огромное здание из серого камня, когда-то величественное, теперь выглядело как разлагающийся труп великана. Стены поросли густым слоем чёрного мха, который медленно шевелился, словно дышал.

Прямо на полуразрушенном крыльце, на широких, заваленных каменной крошкой ступенях, сидели люди. Их позы были неестественными, расслабленными до полной бесформенности, как у тряпичных кукол, брошенных в углу. Они не шевелились, не издавали звуков. Их глаза, широко открытые, смотрели не на меня, не на мир вокруг, а куда-то сквозь каменную кладку храма, вглубь той тьмы, что пульсировала внутри. Они не были мертвы. Дыхание слегка поднимало их груди. Но в них не осталось ничего, что делало бы человека человеком — ни воли, ни страха, ни любопытства. Они были просто органической массой, окончательными овощами, созревшими под чёрным солнцем скверны и оставленными у самого её порога как последнее, самое жуткое предупреждение.

Тут был и мой конь. Он стоял среди чахлой, почерневшей травы. Так же неподвижно, с опущенной головой. На нём всё ещё висело седло, перекосившееся на один бок, и болтались стремена. Он был таким же «овощем», как и люди на ступенях, только проще, примитивнее, окончательнее.

Я подошёл, рассёк ножом подпруги, сбросил седло и потник на землю. Вынул из седельных сумок свои немногочисленные пожитки и кошель. Конь даже не дрогнул. Его шерсть была влажной от утренней росы и липкой на ощупь.

Я толкнул тяжёлые, прогнившие двери старого храма, и они отворились с хриплым, умирающим скрипом, словно последний вздох этого проклятого места. Воздух внутри был густым, тёплым, влажным, как парная, и пах грибницей и чем-то кислым, напоминающим прокисшее молоко. Каждый мой шаг глох — пол был покрыт толстым слоем упругого влажного мицелия, той самой чёрной гнили, что я видел снаружи на стенах города. Стены храма тоже были затянуты этой живой, пульсирующей сеткой, словно храм был сердцем огромного, больного организма.

И тут я увидел их. Муравьи. Но не те мелкие твари, что копошатся в земле. Они были размером с крысу. Их хитиновые панцири покрывала та же чёрная, бархатистая плесень. Двигались они жутко синхронно, без суеты, абсолютно тихо — ни единого шороха лапок по мицелию. Они не бросились на меня; они просто игнорировали чужака, занятые своей жуткой работой. Они тащили куски чего-то: обглоданные кости, клочья одежды, куски древесины. И несли это всё в центр зала, к разрушенному алтарю, где тьма была особенно густой и осязаемой.

Я вытащил Вехоход, чувствуя, как амулет волка под плащом наливается жаром. Вопрос был не в том, что здесь происходит, а в том, как эту заразу уничтожить. Это не зло. Не в том смысле, в каком злы демоны, жаждущие крови, или люди, алчущие власти. Это природа. Чистая, безжалостная, лишённая всякой морали биологическая и магическая машина. Она нашла новую, чудовищно эффективную форму существования и теперь просто следует своей логике. Город для неё — не крепость, не дом. Он — всего лишь питательный субстрат, как для обычного гриба, трухлявый пень. Люди — богатая органикой биомасса, которую нужно расщепить, переработать и превратить в большее количество улья. Их апатия — это не симптом болезни, а начало пищеварительного процесса. Предварительное переваривание психики, методичное разложение воли, надежды, страха — на простые составляющие, которые легче усвоить и встроить в свою сеть.

Проще говоря, перед мной стояла живая, дышащая фабрика по производству отчаяния. Её продукт — не яды и не когти, а невидимые споры, тихо превращающие разумных существ в покорное, немыслящее сырьё. Её цель — не завоевание, а рост. Поглотить всё. Расползтись. Стать единственной, доминирующей формой «жизни» в этом краю. Это была экологическая катастрофа, обретшая плоть и волю. Плод какого-то идиотского эксперимента, сорвавшегося с цепи, или древнего ритуала, оставленного без присмотра. Не злодейский умысел, а обычная халатность — магический разлив, мутировавший в нечто самодостаточное и голодное. Теперь эта ошибка пожирала всё вокруг, чтобы расти, просто потому, что могла. И мой меч против неё был так же бесполезен, как палка против наводнения.

Я медленно опустил Вехоход. Амулет под плащом пылал, зверь внутри чуял угрозу и рвался в бой. Но что он мог сделать? Разорвать десяток муравьёв? Пока я буду сражаться с солдатами, сама королева, пульсирующая в алтаре, породит сотни новых. Нужно было не рубить щупальца, а выжигать самое сердце.

Я отступил. Шаг за шагом, пятясь к выходу, не сводя глаз с тёмного алтаря и бесконечного, упорядоченного потока муравьёв. Они по-прежнему игнорировали меня. Я был для них не угрозой, а элементом среды, вроде каменной колонны. Это было унизительнее любой ярости.

Глава 20

Я выскользнул обратно и двери снова захлопнулись за моей спиной с тихим стуком. Глядя на груды «овощей» на ступенях, мою бывшую лошадь и понимал, что только что заглянул в грядущее всего этого мира, если эта зараза вырвется за пределы городских стен.

Дорога назад в трактир пролетела в молчаливом раздумье.

Ильза подняла на меня взгляд от свитков.

— Ну? — только и спросила она.

Я вывалил ей всё, что видел, как есть. Муравьёв размером с крысу. Алтарь, пульсирующий тьмой. Жуткую, бездушную эффективность всей этой системы.

Она слушала, не перебивая. Когда я закончил, в её глазах горел огонь понимания.

— Колония насекомых, — прошептала она. — Централизованный разум. Грибница — не просто зараза, это их нервная система. Обычный огонь бесполезен. Им хватит секунд, чтобы увести матку глубже. Нужно выжечь всё и сразу. Пирогенное зелье контролируемого горения.

Она уже вставала.

— Три дня. Мне нужно три дня, чтобы его изготовить.

— Я не буду сидеть здесь, — сказал я. — Обследую окрестности. Узнаю, насколько далеко зараза дотянулась.

Она лишь кивнула, уже погружаясь в мир формул и пропорций.

Я пошёл в сторону леса, окаймлявшего город с севера. Воздух здесь, всего в полумиле от стен, был уже чистым, холодным, пахшим хвоей, а не отчаянием. Но я шёл сюда не ради воздуха, а искал границу. Ту самую невидимую черту, где кончалось влияние храма. Где вороны начинали каркать, а белки — шуршать в ветвях. Я обходил город широкой дугой, то и дело включая своё зрение и прикладывая ладонь к земле, к коре деревьев, вслушиваясь внутренним чутьём. Чёрные щупальца скверны действительно простирались далеко, образуя почти идеальный круг радиусом в три мили. Всё, что было внутри, — молчало. Всё, что снаружи, — жило своей обычной, дикой и безразличной жизнью.

Я подстрелил из лука молодую косулю и к вечеру притащил её в трактир. В главном зале, в большом каменном очаге развёл огонь. Пламя оживило потускневшее от пыли помещение, отбросило на стены пляшущие тени. Разделанное мясо насадил на вертел и установил его над огнём. Жир зашипел, капая на угли, и запах жареной дичи медленно наполнил трактир, вытесняя запахи трав и химикатов.

В погребе, среди запасов прежнего хозяина, я нашёл вино. Выбрал два самых пыльных кувшина с пробками, въевшимися в горлышко.

Ильза готовила своё зелье в дальнем углу, за ширмой. Оттуда доносилось бормотание, звон стекла, шипение чего-то едкого. Но когда мясо начало покрываться румяной корочкой, она вышла, принеся две оловянные кружки. Мы ужинали, и сразу после первого глотка она заговорила.

Сначала неуверенно, потом всё свободнее. Рассказывала не о магии, а о жизни. О первом зелье, что взорвалось и опалило ей пол-лица, оставив тот самый шрам у брови. О старом профессоре трансмутации, который пытался приручить фамильяра-броненосца, и тот вечно рыл подкопы под фундамент библиотеки. О том, как впервые увидела море и разочаровалась — оно оказалось слишком шумным, слишком большим и пахло не тайной, а просто рыбой и солью.

Она говорила, а я слушал, доедал сочное мясо, подливал ей вина. Её голос, обычно отточенный и резкий, смягчился, стал глубже. В нём звучала невысказанная тоска по миру, где неудачи смешны, а не смертельны, где самые большие разочарования — в размерах океана.

Мы просидели так до тех пор, пока угли не начали тухнуть, а бутылка не опустела.

В наступившей тишине она пристально смотрела на меня через стол. Потом встала, шатаясь от усталости и вина, подошла и села ко мне на колени, грубо и без приглашения, как садится на стул. Её руки обвили мою шею. Она пахла дымом, травами и вином.

— Интересно, — хрипло прошептала она прямо в губы. — А у тебя там внутри всё устроено так же, как у остадьных людей?

Её поцелуй был грубым, жадным, лишённым всякой нежности. Зубы стукнулись, губы прижались с такой силой, что стало больно. И это было правильно. Это было знакомо. В этом была ясность.

Я ответил тем же. Не лаской, а захватом. Рука вцепилась в её собранные в пучок волосы, откидывая голову назад. Она вскрикнула от одобрения, и впилась ногтями мне в плечо, прямо сквозь ткань рубахи. Никаких намёков, никаких игр. Была только ярость живых против окружающей смерти, нужда в том, чтобы что-то, хоть что-то, чувствовалось остро, больно, по-настоящему.

Она сорвалась с моих коленей, едва не опрокинув стул, и потянула меня за собой наверх, не отпуская захвата на моей руке. Мы не добрались до кровати. Прижались к стене, срывая друг с друга одежду больше как препятствие, чем как соблазн.

В аду нет «нежности». Есть инстинкт, иерархия, грубая сила. То, что произошло, было всем этим — и одновременно полным его отрицанием. Это была битва без победителя, союз без доверия, близость без понимания. Её тело было хрупким под моими ладонями, и эта хрупкость не вызывала желания защищать, а лишь подстёгивала дикий, чуждый мне импульс — быть осторожнее. И этот внутренний конфликт был пьянее любого вина.