– Мир впервые увидел «Тёмные полотна» около двадцати лет назад, в Париже. Тогда эти картины так никто и не смог понять, а сегодня мы собираемся в доме богатого дурака, словно на какой-то шутовской ярмарке, только для того, чтобы краем глаза взглянуть на их репродукции.
– Репродукции?
Незнакомка сомкнула веки, а когда вновь их открыла – чарующий блеск бесследно исчез. Она оглянулась вокруг, будто только что очнулась ото сна, на лице у неё появилась снисходительная улыбка.
– Естественно. Вы же не думали встретить здесь оригинальные работы? Это было бы верхом наивности. Мистер Эденфилд пытается казаться тонким ценителем искусства, но он всего лишь стареющий вдовец, не знающий, куда деть свои деньги. Сегодня он покровитель «мрачного» творчества, а на следующей неделе продаст всю свою драгоценную коллекцию, чтобы построить на заднем дворе конюшню с породистыми жеребцами, как только услышит, что конный спорт вошёл нынче в моду.
Невольный смешок вылетел у меня из груди.
– Похоже, Вы хорошо знаете этого человека. Я же, признаюсь, сегодня впервые увидел его. И притом неприлично опоздал, пропустив добрую часть приветственной речи.
– И всё равно пришли слишком рано, если спросите меня. Не поймите неправильно, сама мысль, что была вложена в монолог, вполне справедлива, но по-моему, наш меценат немного перестарался. Такое порой случается, когда пламя идеи не уравновешивается холодом интеллекта и соответствующими навыками.
Она сделала медленный глоток. На губах её заиграла новая, в этот раз лукавая улыбка.
– Но всё же, отдадим человеку должное – его слова шли от чистого сердца. Как видно, глупость тоже бывает искренней, и это по-своему очаровательно.
Я перестал смотреть на картины, теперь мой взгляд был прикован к образу этой женщины. Её густо-чёрные волосы были собраны так, что полностью обнажали фарфоровую шею и угловатые плечи, а длинная чёлка частично скрывала один из её крупных, очерченных тенями глаз. Что-то странное было в этом лице. Я не мог уловить, что именно, но оно притягивало меня, как магнитом. Опомнившись от лёгкого ступора, я услышал свой собственный голос.
– Могу я узнать, как Вас зовут? Мне кажется, мы до сих пор не представились друг другу.
Фигура в алом платье медленно развернулась мне навстречу.
– И в самом деле. В таком случае, можете звать меня Белинда. Одного имени будет достаточно.
Наши глаза впервые встретились напрямую с начала этого стихийного разговора. И вместе с тем, у меня перехватило дыхание. Её взгляд, почему-то, казался мне смутно знакомым, и был настолько беспощадно-зелёным, что мог отравить меня даже на том расстоянии в пару шагов, что нас отделяли. И я чувствовал, как этот яд уже проникает в моё сердце.
– Белинда…
Теперь этот сладкий яд коснулся и моего языка.
– Какое необычное имя. Вы из Европы?
– Кто знает? Вполне может быть. А что насчёт Вас, мистер?
– Ах да, прошу прощения. Адам. Адам Клэймен. Приятно познакомиться.
Я учтиво поклонился в честь нашего знакомства. Вышло у меня так неловко, что я предпочел бы стереть этот эпизод из памяти, но её это, кажется, даже позабавило.
– Что ж, мистер Клэймен, если Вы уже закончили с осмотром коллекции, предлагаю не дожидаться гостей из «Общества Стражи и Прихода», а покинуть это тоскливое место и выпить за наше знакомство где-нибудь под открытым небом. Вы показались мне хорошим слушателем, а я как раз намереваюсь болтать всю ночь напролёт, идёмте.
Говоря это, она развернулась, не дожидаясь моего ответа, и направилась к выходу из выставочной комнаты. Допив на ходу остатки вина, она бесцеремонно бросила пустой бокал прямо на пол, не обращая внимания на удивлённые вздохи окружающих, раздавшихся в ответ на шум разбитого стекла. Скорее заинтригованный, чем поражённый таким представлением, я поспешил следом. Мы пересекли главный зал и остановились у столиков с напитками.
– Это нам, пожалуй, пригодится.
С такими словами она подняла со стола неоткрытую бутылку лафита и поручила мне эту ношу. Сама же аккуратно взяла пару чистых бокалов, завернула их в свой шёлковый шарф и положила в сумку. В ту же минуту особняк был нами покинут.
* * *
Мы неторопливо прогуливались по Бикон-Хилл, увлечённые живой беседой и обществом друг друга, оставив стрелки на часах без толики внимания. Наши следы затем терялись на тропах парка Бостон-Коммон, а позже стали блуждать по украденным темнотой краскам Общественного сада. По небу рассыпались осенние созвездия, и ночная прохлада прогоняла всякую сонливость. Тонкое пальто, в котором я пришёл на выставку, укрывало теперь плечи моей новой знакомой, хотя холод, казалось, совсем её не беспокоил. Меня же согревало вино и нервное возбуждение, не проходившее с момента нашего ухода из поместья. Мы с одинаковой живостью говорили об искусстве и повседневности, обсуждали любимых художников и нелюбимую погоду, чего со мной ранее не случалось в компании незнакомцев и только что встреченных мною людей. Белинда, казалось, знала всё и обо всём на свете, но даже если оказывалось, что я уже был знаком с тем, о чём она говорила, я всё равно предпочитал внимательно слушать. Соскальзывая с её губ, даже самые обыденные вещи приобретали вкус чего-то нового и интригующего.
– Расскажите мне ещё о тех картинах, что засвидетельствовали наше с Вами сегодняшнее знакомство.
Я продолжал задавать всевозможные вопросы, руководствуясь скорее желанием просто слушать её голос, чем действительно услышать ответ. Но моя спутница, казалось, была только рада этому. Похоже, она и вправду намеревалась вести разговор, длинною в целую ночь, а я, взяв на себя роль прилежного слушателя, не прекращал давать ей всё новые поводы проявить своё красноречие. Ответ последовал за коротким молчанием, будто бы уже имел форму, но требовал отыскать себя среди прочих мыслей. Словно наслаждаясь звучанием собственного голоса не меньше меня, Белинда поведала, что изначально эти изображения даже являлись именно картинами. Своё рождение они получили в виде фресок, которыми были расписаны стены поместья, носившего название «Quinta del Sordo», или «Дом Глухого». Название это досталось жилищу в наследство от предыдущего владельца, но, по странной иронии, сам Гойа, обитавший в нём в тот период, так же страдал от полнейшей глухоты, поразившей его после тяжёлой болезни, оставившей заметный след и на его душевном состоянии.
– Удивительное совпадение, не находите?
Вопрос был брошен скорее просто в воздух, чем адресован непосредственно мне, и, коротко обернувшись на ходу в мою сторону, она не стала дожидаться ответа. В тоне её не угадывалось сочувствия к подвергнувшегося несчастью художнику, только игривое любопытство, как будто речь шла об обычном насекомом и необычном факте из его короткой, но насыщенной жизни. Речь её меж тем продолжалась. Около пятидесяти лет эти фрески оставались практически никому не известными, до того момента, как их начали переносить на полотно. Вероятно, сам создатель вообще не планировал являть свои творения миру, но тот всё же узрел их. Местом для этого послужила Всемирная выставка, проходившая в том году во Франции. Однако, желающих приобрести эти картины так и не отыскалось. В конечном итоге, они вернулись на родину, в Испанию, где и хранятся по сей день.
Добрый глоток вина обозначил собой завершение этой истории. Впервые за долгое время наступившая тишина показалась мне такой выразительной, будто также являлась неотъемлемой её частью. Окружавший нас воздух словно покрылся слоем хрупкого инея, готовый треснуть от нечаянного прикосновения с любым неосторожным звуком. Не позволяя словам нарушить это молчание, я размышлял о картинах, что вышли из-под руки художника, страдающего от глухоты и душевных тревог, и лишь затем, чтобы после не быть никем увиденными. Перед глазами у меня возник образ Эми, нерешительно опустившей взгляд – какой она обычно была, когда рассуждала о том, в чём не была до конца уверена. Почему-то я вспомнил недавний с ней наш разговор. Она непременно сказала бы что-нибудь про «искусство, рождающееся не из честолюбия, но из душевных мук и страдающего сердца». А затем бы добавила, что это – «возможно, самая искренняя его форма». Мне показалось, что я смог довольно удачно подобрать те слова, какие слетели бы с её собственных губ, и тень улыбки промелькнула на моём лице от подобной мысли. Сразу же испарившись, она, тем не менее, не ускользнула от внимания Белинды, вытянувшей меня из задумчивости продолжением разговора.
– Мы посвятили всю ночь диалогам о чём угодно, но только не о самих себе. Ваша увлечённость искусством мне предельно очевидна. Может ли это быть профессиональным интересом? Вас что-то связывает с живописью? Опрометчиво ли будет предположить, что Вы и сами являетесь художником?
В голосе моей спутницы слышалось искреннее любопытство, которое я, после недолгих сомнений, решил всё же удовлетворить. Каждое слово, пророненное сегодня, и каждое мгновение, предшествовавшее этому вопросу, лишь сильнее растили во мне неподдельное чувство расположения к этой женщине, оставляя решительно безуспешной мою инстинктивную борьбу с желанием ей доверять.
– Вы правы, я имею дерзость считать себя таковым. Возможно, мне следовало сказать это раньше. Однако, как правило, это не первая вещь, которой я делюсь о себе при знакомстве.
– Отчего же? По-моему, это восхитительно. Есть, спать и плодиться без всякой меры пристало даже собакам, Вы же привносите в этот мир что-то новое, чего в нём без Вас бы попросту не существовало. Побольше веры в себя, мой друг, ведь Вы – самый настоящий Человек, как и всякий другой творец.
Очевидно, она не стеснялась в выборе выражений, но вместо того, чтобы смущать собеседника, подобная прямота порождала иллюзию, будто мы состоим в знакомстве уже далеко не первый день. Я не сдержал сухого смеха и получил в ответ улыбку, поощрявшую меня открываться всё больше.
– Может и так, но в отношении конкретно моего творчества немногие бы разделили Вашего энтузиазма.
– Что Вы имеете ввиду?
В попытке избежать неловкой темы, я сам же разжёг к ней интерес. Но, почему-то, мне захотелось всё рассказать.
– Всё дело в самих моих работах. В том, что они из себя представляют и том, какое влияние оказывают на тех, перед чьими глазами оказываются.
– И что же в них такого особенного?
– Обычно людей… Тошнит при их виде. Или начинает кружиться голова. Либо одолевает сильное чувство нахлынувшей из ниоткуда тревоги. Иногда – всё сразу. По этой причине, я лишь однажды пытался их выставлять, но опыт мне показал, что картины подобного толка принадлежат не галереям, а закрытым от посторонних глаз мастерским, где и были рождены.
Я медлил с ответом, тщательно выбирая слова, стараясь не раскрывать слишком многое, хотя всё равно ожидал, что закончится это привычным недоумением. К моему удивлению, реакция вышла совершенно иной.
– Признаюсь, теперь Вы меня не на шутку заинтриговали. Я хотела бы лично увидеть Ваши картины.
– Боюсь, если я это допущу, Ваше мнение обо мне сильно ухудшится.
Но глаза её твердили о том, что подобное утверждение смехотворно.
– Предчувствие шепчет мне об обратном. Мне кажется, это вполне может вылиться в начало весьма волнующих отношений.
Я не мог видеть собственного лица, но готов был поклясться, что выражение на нём в тот момент было до ужаса счастливое и вместе с тем – дурацкое.
– Так значит, сегодняшний вечер не станет единственным разом, когда я Вас вижу? Могу я надеяться на то, что мы ещё встретимся?
Прежде чем её приглушённый голос достиг моего слуха, медленно расцветающая улыбка и пристальный взгляд уже заранее ответили на оба вопроса.