Отель «Белый осьминог»
Центр вестибюля украшал роскошный фонтан. Даже сейчас он притягивал внимание, и Иви влекло к нему так же, как в детстве, много лет назад. Он был больше, чем ей представлялось по фотографии. Значительно выше ее роста. Три его яруса были сделаны в виде зубчатых морских раковин, грязных и сколотых, но мраморный осьминог, раскинувшийся в нижней чаше и тянущий щупальца до самого верха, по-прежнему поражал воображение.
Он напомнил Иви о старинных картинах с кракеном, который тащит корабль в пучину: огромные глаза, ледяные соленые брызги и бьющиеся смертоносные щупальца. Она заглянула в фонтан и заметила разбросанные на дне пустые пакетики из-под чипсов и россыпь монеток – мелочи из разных стран. Крошечные желания чего-то светлого и хорошего. На внутренних стенках большой нижней чаши в мраморе были выбиты ноты, как будто фонтан вбирал в себя не только желания, но и музыку.
Иви еще раз изучила вестибюль. Она не могла отделаться от ощущения, что за ней наблюдают. Люди по углам, за колоннами, за стойкой портье ждут, когда можно будет принять у нее багаж, подтвердить бронь на ужин и проводить Иви в номер. Отголоски далекого прошлого были повсюду: в настенном ящичке с пустыми ячейками для ключей, в брошенной латунной багажной тележке, в позолоченном звонке, сверкающем на стойке портье, – такие дразнящие и соблазнительные.
Кончики пальцев Иви покалывало от предвкушения, когда она подошла к стойке, хрустя подошвами по сухим сосновым шишкам и кускам отвалившейся штукатурки. Вблизи было видно, что звонок намертво приколочен гвоздями к стойке. Вероятно, поэтому он и сохранился. Это было искусное изделие в виде точной копии корабельного штурвала. Иви подняла руку и легонько нажала на кнопку. Звонок прозвенел громче, чем она ожидала. В голове снова щелкнул фотоаппарат в сопровождении ослепительной вспышки, Иви тихо ахнула и отшатнулась от стойки.
Неотразимая улыбка фокусника.
Всплеск от монетки, упавшей в фонтан.
Запах мяты.
Добрые карие глаза…
У нее перехватило дыхание, а глаза защипало от слез, как бывает, когда тебе плохо и грустно и кажется, что так будет всегда, но неожиданно тебя утешают, проявив искреннюю доброту. Что было странно, ведь Иви никогда не плакала…
Затем образы померкли, Иви словно очнулась от сна и поняла, что глядит на свое отражение в зеркале на противоположной стене. В зеркале в позолоченной раме с резными узорами в виде морских водорослей и ракушек. Стекло так потускнело от времени, что Иви чудилось, будто она смотрит на себя сквозь плотный туман. Зеркало явно было очень старым, и от мысли, что сотрудники и гости отеля из тридцатых годов прошлого века – может быть, даже сам Николас Рот – тоже видели в нем свои отражения, Иви пробрал озноб. Что здесь произошло? Почему отель внезапно закрылся? Почему все картины Николаса Рота бесследно исчезли? И почему Иви не покидает уверенность, что она бывала здесь раньше, причем отель был не таким, как сейчас, а таким, как тогда?
Прошлое ощущалось очень близко в этом заброшенном здании, в этом замшелом пристанище призраков. Тени сдвигались и как будто мерцали, а граница между прошлым и настоящим становилась тонкой, хрупкой и почти несуществующей. Если уж выбирать между призраками и кроликами, Иви выбрала бы призраков. Она снова взглянула на звонок-штурвал на стойке портье. В отличие от всего остального, он не был пыльным и грязным. Он сиял ослепительно золотым блеском, словно его специально отполировали. Иви предположила, что это сделал кто-то из недавних посетителей отеля – возможно, какой-нибудь фотограф, который надеялся сделать эффектный снимок. Звонок и вправду смотрелся эффектно, пусть и явно не к месту посреди этого запустения: как яркое пятнышко цвета на потускневшей черно-белой фотографии. Может быть, ключ от номера, который нашла здесь мама, положили на стойку по той же причине, а потом просто забыли забрать.
Но сегодня никаких ключей не было. Зато на стойке лежала огромная книга в кожаном переплете с изображением осьминога – белого, с черным пятном на кончике щупальца. Иви уставилась на него. Это был ее осьминог. Она мысленно вернулась к себе в квартиру, где лежало несколько дюжин альбомов, заполненных осьминожьими щупальцами. Иви положила ладонь на книгу, но, прежде чем успела ее открыть, из переплета вырвалось белое щупальце и обвилось вокруг ее руки от запястья до плеча. Оно было чуть липким от чернил, толстым, сильным и сдавило ей руку почти до боли.
Но Иви улыбнулась:
– Привет, старый друг.
Глава 10
Иви – 2006Иви всегда нравилось рисовать, но только в университете она поняла, что ее рисунки отличаются от рисунков других людей. Она отчаянно желала начать все сначала, на новом месте, где никто не знает ее истории. В детском саду и школе она всегда ощущала себя словно на сцене под светом прожекторов. Иви пошла в детский сад всего через две недели после гибели Беллы. Дома все было так странно и страшно, а потом она вдруг оказалась в каком-то совсем чужом месте, где не знала никого, но все, кажется, знали ее. Она была знаменитостью. Девочка, которая убила свою сестру. Другие дети шептались у нее за спиной, а воспитатели и учителя обращались с ней чересчур мягко и нарочито ласково, как ни с кем другим. Университет был ее шансом наконец-то оставить прошлое позади. По крайней мере, Иви на это надеялась.
Но получилось, что и в университете ей было трудно заводить новых друзей. Да, здесь никто не знал о ее прошлом, только это не очень-то помогало. Потому что сама Иви знала. Она знала все – и то, о чем никогда не рассказывала ни одной живой душе. Тем не менее ей нравились предметы, связанные с искусством, она усердно училась и получала хорошие оценки. Для нее стало большим облегчением уехать из дома. Она даже встречалась с хорошим парнем по имени Дэниел, и ей думалось, что жизнь наконец возвращается в нормальное русло, где ей и положено быть. Пока однажды они с Дэниелом не заговорили о Рождестве, сидя в кафе. Он произнес:
– Моя младшая сестра без ума от рождественских елок. Наверное, все четырехлетние дети такие, да?
Иви в ответ промолчала. В том году, когда ей было четыре, они не ставили дома рождественскую елку. И хорошо помнила, как взвилась мама, когда папа предложил отпраздновать Рождество ради Иви.
«Я не могу! – Мамин отчаянный крик до сих пор стоял эхом у Иви в ушах спустя столько лет. – Я не выдержу, просто не выдержу! Пожалуйста, оставьте меня в покое!»
Иви не рассказывала Дэниелу о Белле. Она так и не выбрала подходящий момент, чтобы признаться в убийстве сестры. А Дэниел, видимо, решил, что Иви – единственный ребенок в семье. Она не раз задавалась вопросом, сможет ли он узнать ее по-настоящему. Хотя как бы он ее узнал, если между ними всегда стояла стена? Она никуда не исчезла – глухая стена между Иви и остальным миром. Они с Дэниелом расстались еще до Рождества. В следующие дни и недели Иви все чаще и чаще думала о сестре. Даже теперь, по прошествии стольких лет после гибели Беллы, Иви так и не поняла до конца, что тогда произошло и какую роль она в этом сыграла. Но сейчас, оказавшись вдали от дома, она посмотрела в прошлое с большей ясностью. Взглянула на тогдашнюю себя по-новому. Вот только легче не стало и вряд ли когда-нибудь станет.
Иви перестала спать по ночам. Пропускала лекции и семинары. Не выходила из дома, не заводила друзей. Усталость и чувство вины довели ее до предела, пока от нее не осталось вообще ничего. Ничего, кроме пустой оболочки. Одним дождливым декабрьским вечером Иви обнаружила себя стоящей на обочине автострады, ведущей из города. Мимо с грохотом проносились огромные грузовики, и Иви думала, как легко это будет: шагнуть под колеса следующей фуры. Она вся промокла от брызг, ее лицо было черным от грязи, все тело сотрясала крупная дрожь, и она просто стояла, сжимая в кармане фамсап, и пыталась удержаться в мире, который стремительно от нее ускользал.
В конце концов к ней подъехала полицейская машина, Иви усадили на заднее сиденье, и чей-то спокойный, ласковый голос спросил, все ли хорошо. Это было приятно. Наконец-то хоть кто-то спросил. И не просто спросил, а действительно выслушал ответ.
– Нет, – прошептала Иви. – Все плохо.
Она подумала, что, наверное, сейчас самое время заплакать. Возможно, слезы принесут облегчение, и станет чуточку лучше. Она попробовала заплакать, но слез по-прежнему не было. Их не было никогда. Иви взяла в университете академический отпуск и вернулась домой к отцу и Сьюзи. Очередной провал. Потом были визиты к врачам, психотерапевтические сеансы и антидепрессанты. Сьюзи нежно заботилась об Иви, приносила суп и журналы, развлекала веселыми, легкими разговорами. Мама пришла лишь однажды. Это было так странно, когда Сьюзи ее привела в спальню Иви. Мама, вся напряженная и растерянная, так крепко сжимала в руках большой пластиковый пакет, что побелели костяшки пальцев.
– Хотите чаю? – поинтересовалась Сьюзи.
Иви покачала головой, и мама тоже отказалась от угощения.
– Хорошо, тогда я вас оставлю.
Когда Сьюзи ушла, Иви с мамой молча уставились друг на друга. Иви желала, чтобы Сьюзи вернулась. Она была очень общительной и с легкостью заполняла неловкую тишину.
– Хочешь сесть? – спросила Иви у мамы и только потом поняла, что сесть негде.
Мама неловко присела на краешек кровати и протянула Иви пакет:
– Вот. Я купила тебе альбом.
– А, да, – равнодушно произнесла Иви: у нее напрочь пропал интерес к рисованию, и она сомневалась, что когда-нибудь снова захочет рисовать. – Спасибо.
– И еще я купила твои любимые карандаши. Угольные, да?
– Да.
Иви удивилась, что мама об этом знает, но по большому счету ей было все равно.
Иви предпочла, чтобы мама ушла. Это все было так утомительно, и ей становилось только хуже. Мама почти никогда не прикасалась к Иви, поэтому ее изумило, когда мама потянулась к ее руке и очень нежно накрыла ее ладонью.
– Иногда кажется, что вокруг беспросветная тьма, – сказала мама, сосредоточенно глядя себе под ноги. – Я знаю, как это бывает. Наш собственный разум расставляет ужасные ловушки.
В любой другой день Иви была бы удивлена и одновременно рада, что мама с ней заговорила вот так: чуть приоткрылась и пустила к себе в сердце. Но сейчас это не тронуло. Вообще никак. Они были рядом, но как будто в двух разных местах – Иви в одном, мама в другом – и между ними стояла все та же стена.
– Мне кажется, я никогда не буду счастливой, – услышала Иви свой собственный шепот.
Сначала она даже не поняла, что говорит вслух. Иви с мамой никогда не разговаривали о таких вещах. И как вообще можно жаловаться на жизнь, когда Белла мертва? Это недопустимо. Иви знала, что, если бы произнесла такие слова в разговоре со Сьюзи, та сразу бы принялась разубеждать: «Не говори глупостей. Конечно, ты будешь счастливой. Даже не сомневайся».
Мама убрала руку:
– Может быть, некоторые из нас просто не созданы для счастья.
Иви поморщилась. В глубине души она все же надеялась, что мама скажет что-то другое: что Иви может быть счастливой, что она заслужила немного счастья, что маме искренне хочется, чтобы Иви была счастлива.
– Я не пытаюсь быть жестокой, – пояснила мама, заметив выражение ее лица. – Просто… стремление к счастью может стать для человека тяжелым бременем. И даже если ты обретешь свое счастье, оно будет недолгим. Счастье в принципе недолговечно. Возможно, тебе станет легче, если ты примешь за аксиому, что даже в жизни, наполненной тихой грустью, бывают приятные моменты покоя.
Иви ничего не ответила. В маминых словах была доля правды, но Иви не знала, сможет ли приложить столько усилий для возвращения к нормальной жизни при такой малой отдаче. Какой смысл стараться, если ты все равно ничего не добьешься?
– Но всегда есть какой-то спасательный круг. Всегда есть что-то, за что можно держаться, – продолжила мама. – Но это что-то надо найти.
Иви опять промолчала.
Наконец мама встала:
– Мне надо идти. Думаю, скоро увидимся, да?
Иви пожала плечами. Не было никакого желания снова видеться с мамой. И вообще с кем бы то ни было.
– Мам! – позвала Иви, когда мама подошла к двери.
– Да?
– Какой спасательный круг у тебя?
Мама помедлила, взявшись за дверную ручку, и Иви подумала, что сейчас мама уйдет, не ответив. Но она сказала:
– Мой фотоаппарат.
В животе Иви разлилась тупая, тягучая боль. Она так надеялась, что маминым спасательным кругом будет Иви. Ведь так и должно быть, разве нет? Да, Белла погибла, но ведь у мамы осталась еще одна дочь, которая нуждалась в любви и заботе. Возможно, именно так бы все было, если бы вина лежала на ком-то другом. Но это Иви не закрыла калитку.
Альбом и угольные карандаши пролежали нетронутыми несколько месяцев. Но одним ясным апрельским утром солнце сияло так ярко, а свежий воздух за окном пах так маняще и сладко, что Иви не удержалась и вышла в сад. Она сидела за столиком на лужайке и наслаждалась теплым весенним солнцем, а потом подошла Сьюзи и молча подала стакан с холодным чаем. И положила на столик альбом и карандаши.
Иви рассеянно взяла карандаш, чтобы просто проверить, как он ощущается в руке. Открыла альбом и уставилась на белый чистый лист. Эта нетронутая белизна почему-то подействовала успокаивающе, и Иви вдруг увидела его целиком. Осьминога. Его сущность была там, на бумаге, и буквально просила воплотить ее в жизнь. Так Иви и сделала. Щупальца расползлись по странице, карандаш ощущался в руке правильно и приятно, в саду пели птицы, и жизнь перестала казаться невыносимой. Она не стала прекрасной, но была уже не такой тягостной.
Иви посмотрела на своего первого осьминога и улыбнулась, довольная тем, как хорошо получилось. Однако чего-то не хватало, какой-то маленькой завершающей детали… Иви снова взяла карандаш и закрасила черным кончик одного щупальца.
– Вот так, – пробормотала она. – Вот теперь все.
И в этот миг нарисованный осьминог задвигался, заскользил по странице, исследуя пустые уголки любопытными щупальцами. Иви смотрела на него, не зная, что делать – закричать или захлопнуть альбом, – но не сделала ни того, ни другого. Она почему-то не чувствовала ни страха, ни ужаса, ни тревоги. Наоборот, осьминог понравился ей еще больше. Она понимала, что есть вероятность – причем очень немалая вероятность, – что осьминог вовсе не двигался по странице. Возможно, ей лишь казалось. Возможно, это какой-то побочный эффект от лекарств.
Но за первым осьминогом последовали и другие: страница за страницей, альбом за альбомом. Прошло какое-то время, и Иви начала выходить из дома, чтобы порисовать – в парке или в ближайшем кафе. Как-то раз она сидела за столиком у окна, и рядом с ней остановился какой-то молодой человек.
– Очень круто, – сказал он. – Это новый планшет? Похож на обычную бумагу.
Иви подняла глаза:
– Что вы сказали?
– Крутая анимационная технология. Такого я еще не видел.
Иви опустила глаза на альбом, на нарисованного осьминога, дрейфующего по странице, как в толще воды, ограниченной краями листа.
– Вы тоже видите? – прошептала она.
– Э-э-э… да, конечно. Как он движется по?..
– Это опытный образец, – объяснила Иви, быстро захлопнув альбом. – Они еще не поступили в продажу.
Она собрала вещи и поспешила уйти из кафе, оставив парня в полной растерянности.
– Как сходила? – спросила Сьюзи, когда Иви вернулась домой. Она слегка запыхалась, и Сьюзи это заметила. – У тебя все в порядке?
Иви кивнула, но промолчала, потому что боялась, что голос подведет. После случившегося в кафе разум пылал. Теперь она точно знала, что ее нарисованные осьминоги действительно двигались. Они были живыми.
– Так хочется посмотреть твои рисунки, – попросила Сьюзи.
Иви попыталась представить реакцию Сьюзи, но не смогла. Сьюзи была человеком самым обычным. Уравновешенным, здравомыслящим. В ее мире вряд ли нашлось бы место для невероятных оживших рисунков, ползущих щупалец и пристальных нечеловеческих глаз, которые глядят тебе прямо в душу. На мгновение у Иви возникло желание показать альбом Сьюзи, просто чтобы посмотреть, что из этого выйдет, и чтобы поделиться случившимся чудом. Но это был такой секрет, которым нельзя ни с кем делиться. К тому же Иви боялась реакции Сьюзи и папы. В нормальном мире рисунки не оживают сами по себе и люди пугаются невозможного. А вдруг им станет тревожно, неуютно и страшно рядом с Иви? Вдруг они будут настаивать, чтобы она прекратила рисовать и бросила своих осьминогов? Иви знала, что не сможет от них отказаться.
– Я… я не уверена, что эти рисунки тебе понравятся, – проговорила она. – Я рисую не для того, чтобы кому-то показывать свои работы. Я рисую для себя.
Это мои друзья.
Иви не подозревала, как и почему двигались ее осьминоги, но именно благодаря этой тайне они были бесценны. И чем больше она рисовала, тем острее ощущала, что они и правда живые, и с каждым новым рисунком ей становилось чуть лучше. Совсем скоро ей отменили лекарства, и она вернулась в университет. Все еще сломленная, вечно сломленная и безнадежно испорченная, она все-таки собрала себя по кусочкам и стала жить дальше. Мама была права насчет спасательных кругов. Таким спасательным кругом для Иви были осьминоги.
Глава 11
Иви – отель «Белый осьминог», 2016Щупальце в последний раз сжало ей руку и втянулось обратно под обложку книги, оставив на рукаве Иви влажный чернильный след, ощутимый, но незаметный. Именно по этой причине Иви всегда носила черное. Трудно объяснить людям, откуда у тебя на одежде взялись пятна осьминожьих чернил. К тому же отстирывать эти пятна – сущий кошмар. Но зато теперь стало ясно, что это ее осьминог – существующий здесь, в этом отеле высоко в горах, как бы невероятно это ни звучало.
Книга на стойке портье – точно не альбом для рисования. Слишком тяжелая и большая, она напоминала скорее гостиничную гостевую книгу. Возможно, это была старая книга тридцатых годов с именами гостей, заселившихся в «Белый осьминог» перед последней вечеринкой. Иви понравилась эта мысль – протянувшаяся через года связь с последними гостями, – но внутри обнаружились имена путешественников и охотников за привидениями, посещавших отель уже после закрытия. Там были краткие заметки, восхвалявшие заброшенное здание: какое оно жуткое, какое зловещее и завораживающее. Некоторые содержали предупреждения о неустойчивых полах и пустой шахте лифта. Некоторые – о призраках и привидениях.
Иви оглядела пустынный вестибюль. Отель нисколько не пугал. Какие бы призраки здесь ни водились, им все равно не сравниться с ее собственными. К тому же ее с раннего детства тянуло ко всему темному и зловещему. В густых тенях есть своя красота, если знаешь, куда смотреть. В мире все может перевернуться с ног на голову, и кролики станут чудовищами, а осьминоги – близкими друзьями.
Иви закрыла книгу предостережений и принялась осматривать стойку портье. В ящиках ничего интересного не нашлось. Не считая жуков и мокриц, они были пусты. Ощущая в кармане тяжесть ключа от номера 27, Иви решила, что пора двигаться дальше. Куда? Она еще раз огляделась и выбрала дверь слева от главного входа.
Она очутилась в узкой длинной комнате с множеством окон, откуда наверняка открывался бы потрясающий вид на озеро, не будь они заколочены досками. Было так холодно, что изо рта шел пар. И еще было темно, и, пока Иви привыкала к сумраку, она разобрала какие-то странные бугорчатые силуэты на полу. Потом поняла, что это всего лишь груды деревяшек – возможно, обломки столов и стульев, когда-то стоявших на этой веранде-столовой. Иви очень живо представила, как гости отеля пили здесь кофе и чай, любуясь озерным пейзажем.
Иви прошла в дальний конец веранды, пробираясь через груды досок и старательно избегая заноз и торчащих гвоздей. Как хорошо, что она надела крепкие туристические ботинки. Дверь на другой стороне была заперта. Или просто рассохлась от холода и сырости, и ее заклинило. Иви толкнула дверь плечом, но не смогла ее открыть.
Иви вернулась обратно в вестибюль, надеясь, что таких тупиков будет немного. У лестницы за роялем обнаружилась еще одна дверь. Она вела в коридор, где располагалось несколько помещений, все в одинаково плачевном состоянии. Некоторые – настолько ободранные и заваленные хламом, что невозможно было определить их первоначальное предназначение, хотя местами едва различимо проступали следы былой роскоши.
Потрескавшиеся потолки в засохших водяных разводах угрожающе осыпались, лишний раз подтверждая, что в здании действительно небезопасно. Однако в отдельных местах сохранилась прежняя роспись. Старинные потускневшие зеркала так и висели на стенах, слишком громоздкие и тяжелые для охотников за антиквариатом; то же самое касалось огромных хрустальных люстр, хотя многие оборвались и теперь лежали на полу кучами перекрученных проводов и битого стекла, хрустящего под ногами.
Длинные коридоры, отслаивающиеся обои, запах плесени и сырости. Повсюду куда ни глянь – современные граффити. Иви чувствовала нарастающее разочарование. Она надеялась на живое проникновение в прошлое, на явственное ощущение застывшего времени. Надеялась, что ей удастся найти какие-нибудь интересные реликвии тех давних лет – например, лист писчей бумаги – или забытые вещи прежних постояльцев. Она надеялась встретить призраков прошлого. Но, конечно же, все вещи давно исчезли.
В конце коридора Иви увидела красивые двойные двери с отделкой в стиле ар-деко и остановилась ими полюбоваться, довольная, что наконец-то нашла что-то стоящее. Как и все остальное в заброшенном отеле, витражи на стеклянных панелях были пыльными и грязными, но они слабо сияли, подсвеченные с другой стороны. Иви разглядела чешую и ракушки, мерцающие зеленым и жемчужно-розовым.
Она взялась за дверную ручку, молясь про себя, чтобы двери оказались незапертыми и чтобы их не заклинило. Они легко распахнулись, и она заморгала от внезапно яркого света. Комната была огромной, с десятками окон, многие из которых были разбиты и впускали внутрь свежий горный воздух – приятное облегчение после клаустрофобных заплесневелых коридоров. В этом зале без труда поместились бы человек двести, но сейчас он был пуст, если не считать одинокого горного козла.
У него было крепкое, мускулистое тело и необычайно массивные рога, ребристые и загнутые назад. Он повернул голову и посмотрел на Иви спокойными янтарными глазами. Несколько долгих мгновений они просто таращились друг на друга. Было так неожиданно встретить дикое животное в бальном зале, и все же этот козел был здесь более уместным, чем бутылки из-под колы и обертки от еды. Наконец он шумно выдохнул, выпустив изо рта белое облачко пара, развернулся и побежал к распахнутым настежь застекленным дверям в дальнем конце помещения. В следующее мгновение он выскочил на веранду и исчез из виду.
Иви была рада, что он ушел. Заброшенный отель не лучшее место для диких животных. Все полы сплошь усыпаны кусками дерева и битым стеклом. Иви подумала, что эти осколки, возможно, когда-то были бокалами для шампанского на той загадочной вечеринке в ночь закрытия отеля в 1935 году.
Граффити «украшали» стены и зеркала, а также сцену, установленную в конце огромного зала. В углу обнаружился грязный, свернутый в рулон спальный мешок, явно пролежавший здесь не один год. Несмотря на ужасное нынешнее состояние, прежняя элегантность бального зала проступала в расписном потолке, блеске зеркал и роскошной фигурной люстре.
За прошедшие десятилетия почти все подвески попадали и присоединились к россыпи осколков на полу, но один кластер остался. Он был многоярусным, хрустальным, украшенным стразами в виде мелких витых ракушек, с тремя крошечными осьминогами из муранского стекла, которые цеплялись за фурнитуру петлеобразными щупальцами. Потолок вокруг люстры был расписан под темное ночное небо, чернильно-синее, усеянное серебристыми звездами. Чем дольше Иви любовалась люстрой, тем вернее убеждалась, что где-то ее видела. Причем совсем недавно – буквально на днях.
И вдруг вспомнила. Она видела эту люстру на фотографии – последней известной фотографии Макса Эверли перед его таинственным исчезновением. На этом снимке он был запечатлен в бальном зале на вечеринке, среди шампанского и элегантных женщин в шелковых платьях. Эверли, одетый в черный смокинг, стоял в центре комнаты, глядя на кого-то невидимого за спиной у фотографа.
Иви часто гадала, кем был тот человек, оставшийся за кадром. Возможно, коллега. Возможно, приятель. Но Иви всегда казалось, что выражение лица Эверли явно указывало на очень близкие отношения. Наверняка он смотрел на любимую женщину. Иви так понравился этот снимок, что она сделала с него несколько зарисовок, пытаясь передать выражение Макса. И теперь она знала, что фотографию сделали здесь, в этом зале, под этой люстрой.