Несмотря на погоду, здесь, на палубе, Витек чувствовал себя гораздо лучше, чем там, внизу, – то ли потому, что за шумом дождя не были слышны стоны и вздохи старого судна, то ли из-за свежего воздуха, даже очень свежего, холодного и пронизывающего насквозь. Он, ухватившись за релинги верхней палубы, светил бесполезным фонарем в стороны и звал Горбунова, звал громко и надсадно, но ответа не слышал.
– Может, он свалился с борта и утоп? – крикнул он в ухо мичману.
– Я те дам «утоп»! Надо искать! – прокричал в ответ Иван Петрович. – Вовка! Горбуно-ов!
И, словно бы услышав его призыв, откуда-то из-за юта послышалось «О-оо!»
– Петрович, я что-то слышал! Туда! – Витек указал рукой на корму. Они суетливо сбежали с верхней палубы, оскальзываясь на холодной мокрой стали. Шаря фонарями по сторонам, они громко звали Горбунова по имени, но ответа не было.
– Показалось, видимо, – разочарованно сказал Витек. В этот момент надрывное «О-оо!» донеслось, похоже, со стороны носовой палубы. – Петрович, туда!
Мужчины, преодолевая встречный ветер, перебрались на нос корабля. Володи не было и здесь.
– Что за хрень такая? Вовка, стервец, словно нас за нос водит, – раздраженно рявкнул мичман. Он устал носиться по кораблю, насквозь промок и замерз, ушиб коленку, поскользнувшись на палубе, и почти ничего не видел из-за дождя и близорукости. – Хорош шутить, лейтенант! Где ты есть?
– О-оо! – чуть слышно откликнулось откуда-то с левого борта.
– Туда? – полуутвердительно-полувопросительно выкрикнул Витек. В ответ мичман только выматерился вполголоса, но все же двинулся вперед.
Иван Петрович, оскальзываясь, вышел из-за угла юта и неожиданно наткнулся на темную фигуру человека, безжизненно, словно мокрая тряпка, висящего на леерах левого борта кормы, – он почти вывалился наружу, и мичман едва успел схватить его за скользкую штанину. Подоспевший Витек, матерясь, уцепился за вторую ногу и помог вытащить Володю на палубу. Они вдвоем положили обмякшее и оттого невероятно тяжелое тело коллеги поближе к стене под козырьком юта, где не так сильно хлестал дождь.
Лицо Горбунова было землисто-бледным и спокойным. Глаза его были закрыты – он словно бы спал. Иван Петрович схватил его за запястье, проверил пульс, – слава богу, есть. Жив, значит, – облегченно подумал мичман. Витек аккуратно похлопал Володю по щекам, но тот никак не отреагировал.
– Не могу понять, что с ним. То ли обморок, то ли что… – Мичман пожал плечами.
В этот момент Горбунов вздрогнул, дернулся и завизжал, лицо его исказилось. Он замахал руками, словно отгоняя от себя кого-то, невидяще захлопал глазами. Мичман и Витек ухватили его за локти, стараясь удержать, Володя извивался и крутился, как уж, – было похоже, будто через него пропускают электрический ток.
– Вовка, это я, Петрович! – крикнул мичман прямо ему в ухо. Тот резко замер, потряс головой и, разглядев плешивую макушку мичмана, выдохнул облегченное ругательство.
– Как… как я тут оказался? – заплетающимся языком спросил он.
– Откуда мы знаем?! – едва скрывая раздражение, ворчливо ответил Иван Петрович. – Этот крендель тебя на десять секунд в каюте оставил, глядь – тебя и нету. Как ты оттуда выбрался?
– Понятия не имею, м-мужики… – Володя, распластавшись на холодном, залитом водой полу, словно бы в обессилении, едва поднял руку. – Я вообще ничего не п-помню. Помню, как услышал крик из трюма, зашел туда, а дальше – как отрезало…
– Ты говорил, что л… – начал было Витек, но мичман толкнул его локтем в бок, призывая замолчать.
– Так, ладно, – переводя тему, сказал он. – Хватит штаны мочить, надо укрыться от дождя в трюме. Володька, ты идти-то можешь?
– Не знаю, – ответил тот и попытался подняться.
– Витек, подхватывай его слева.
– Опа. Петрович, смотри. А фонарь-то при нем.
– Какой фонарь? – Мичман вновь вынул из кармана очки и водрузил их на нос.
– Ну, который мы на камбузе нашли. Вот он, – Витек указал на пояс Горбунова. – Целехонек. И батарейки на месте, – он коротко щелкнул выключателем, фонарь мигнул желтым глазом.
– Стоп, тогда чья же «Заря» лежит там, внизу?
Витек не успел ответить. В этот момент в иллюминаторах трюма, юта и стеклянной рулевой рубке вспыхнул яркий электрический свет.
Глава 7
Страус. Рулевая рубка
В этом году сентябрь удался на славу – с самого Дня знаний погода радовала ласковым теплом, а вечера, залитые розово-лиловым закатным светом угасающего солнца, были пронзительно-свежи. Рабочий день у Володи Горбунова заканчивался четко в 17:00, и неспешный служебный «луноход» прибывал в Видное как раз к началу заката. Обычно около шести с работы возвращалась и Юля – столовая, где она трудилась счетоводом, закрывалась как раз в это время. Если погода была хорошей, как сегодня, Юля проходила несколько сот метров до автовокзала, где дожидалась Володиной служебки.
Горбунов спрыгнул с подножки «лунохода» и оглянулся: Юли нигде не было. Поликлиника, – вспомнил он. Юля в последние дни жаловалась на плохое самочувствие – тошноту, боли в животе. Наверное, съела что-то не то, сказал он ей тогда. Но она решила отпроситься на работе после обеда и сходить к врачу – мало ли что. По-видимому, она еще в клинике, или рано освободилась и уже ушла домой, решил Володя и, купив в киоске сегодняшние «Известия», бодрым шагом двинулся к общежитию.
– Юль, как самочувствие? Что сказал врач? – сказал он, скидывая форменную тужурку и вешая ее на плечики.
Юля стояла спиной к окну, облокотившись на подоконник. На фоне огненного заката виден был только ее силуэт, выражения лица было не разобрать. Она чуть пошевелилась.
– Иди сюда, Вовкин, что ты там мнешься. – Володя подошел и, слегка рисуясь, обнял ее. – Вот так-то лучше. В общем, слушай. Терапевт отправил меня к гинекологу.
– Ну-у, час от часу не легче, – проворчал Горбунов, нахмурив брови. – Не хватало тебе еще по женской части заболеть…
– Да, в общем-то, речь и не о болезни, – ответила Юля. В ее голосе прозвучала какая-то непривычная нотка.
– В смысле?
– Я беременна. Представляешь, Вовкин! У нас будет ребенок!
Володя замер на секунду, затем медленно выпустил ее из объятий и машинально поскреб свой подбородок.
– Вот так номер, – наконец протянул он.
– Ты что, не рад?
– Эмм, я… Я рад, конечно.
На лице Юли появилось настороженно-озабоченное выражение.
– Вовкин, что не так?
– Да все нормально. Хорошо. Я рад. А сейчас… М-м-м… Сейчас мне надо кое-что почитать, подзубрить.
– И это все? Слушай, ты как будто злишься. На что?
– Да ни на что я не злюсь! – сказал Володя, но скрыть раздражение не сумел.
– Я слепая, по-твоему? Горбунов, ну-ка не отворачивайся, давай разберемся, что случилось, почему ты вдруг помрачнел.
– Говори, – без эмоций произнес Володя. Ему страшно не нравилось, когда Юля называла его по фамилии – обычно это было выражением нетерпения, досады или злости. Конечно, в их паре порой случались склоки и трения, как бывает между двумя людьми, узнающими друг друга все глубже и глубже. «Это, брат, обычный процесс притирки механизмов», сказал как-то философски Гена Макарычев, завгар порта.
– Ты не хочешь быть отцом? – продолжала Юля. – Нам ведь давно надо было расписаться. Встречаться полтора года – это очень долго. А сейчас – как раз самое время подать документы.