Меланхолическое. Надо бы к юбилею, да ну его.
Мне лет пять или шесть. Сижу на лавочке со старушкой. Мы глазеем на убогий дворовый фонтан с единичным выпрыском. Но не столько на него, сколько на тень от струи. Тень очень потешная. Она исступленно подскакивает, но никак не допрыгнет до края бортика – живая иллюстрация к тютчевскому «Фонтану». Похожа не то на жабу, не то на маленькое привидение.
Мы одинаково веселимся и тычем пальцами. Старушка, прабабушка моя, родилась в девятнадцатом веке. При Александре Третьем. Еще жил Дантес, да и Ленин был совсем молодой.
Обитель зла
Конечно, я плохо знаю родной город. С другой стороны, доселе мне было незачем сворачивать с Лиговки в промзону возле Московского вокзала.
С третий стороны, это самый центр.
Я словно перенесся в зловещий уездный город, на самую раскаленную его площадь, где не хватало только сонной лошадки. Вокруг стояли двухэтажные кирпичные казематы, которых не трогали с царских времен. Не знаю, что там было раньше – тюрьмы, склады, конюшни, сумасшедшие дома или штрафные роты. Они были пронумерованы в произвольном порядке. Якобы офисы. Семнадцать корпусов. Шаверма простирала над ними ароматические крыла. Это был истлевший караван-сарай в шаге от туристической цивилизации, помесь кишлака с павловским плацем.
Мне, наверно, не удастся передать впечатление. Это место создано для любого зла.
Я шел через пекло в пункт доставки за книжкой. Она называлась «Откровения людоеда».
Алые паруса
Юбилей ознаменовался мистическим подношением. Объяснений у меня нет.
Выйдя на кухню, я заметил что-то пыльное у холодильника. С утра там было пусто.
При рассмотрении оно оказалось деревянным парусником с магнитом, на холодильник. У меня такого не было отродясь. Я не помню его. У меня вообще магнитов мало.
Мне понятно, что его мог выудить кот из зазора между холодильником и стеной. Правда, я шарил там пару месяцев назад, было пусто. Парусник такой пыльный, что лежал где-то очень давно. Вдобавок, я бы услышал, как его гоняют.
В общем, этого парусника у меня в жизни не было. А даже если был, он точно не скрывался в щели. Откуда он взялся – непостижимо. Намек непонятный, но спасибо.
Атлет
Побывал на чудо-весах.
Напрасно я думал, что отметил полтинник – весы уверены, что мне пятьдесят семь.
При помощи сложных датчиков они мгновенно определили состав меня. Мне даже стало не по себе. Я все ждал, что они назовут фамилию, приведут цитату и выпишут срок.
Одно утешение: мышечная масса безупречна.
– Как это? – спросил я. – Весь день сижу.
– Бывает, – сказали мне. – Занимались в молодости спортом, осталось на всю жизнь.
– Да ну сейчас. Я в молодости водку пил.
– Значит, скажите спасибо родителям.
Не родителям, а прадеду Захару, который наградил династию алкогольной мутацией.
Ювенальная юстиция
Во дворе охота на педофилку.
– Стерва! Старая, поганая блядь! Я все видела! Все вы такие! Подросток вот так наклонился, а ты ему рукой туда! Думаешь, все плохие, а ты чистая? Сука! Я тебе покажу!
Дама за шестьдесят, в ситцевом платье, против толстой фифы в белых брюках, лет пятидесяти.
Магическое мышление
Матерное слово имеет заклинательную силу само по себе. Даже в отрыве.
Послали меня в аптеку. Жара, времени нет. Пришел, но чуть опоздал: прямо передо мной чинно взошла по лесенке дама с насморком.
И разыгралось обычное представление. «Мне бы каких-нибудь витаминок и антигриппинок, зеленьких таких, я видела где-то». В ответ ей высыпали весь современный арсенал якобы полезных медикаментов. Начались сортировка, оценка, выбор, сомнения и разубеждения.
– Блядь, – прошелестел я.
Да просто вырвалось, еле слышно, безадресно, в сторонке. Но сверхъестественно ускорило процесс, и даже насморк вроде прошел, то есть еще и адекватное лечение.
Слова утешения
Родители идут ноздря в ноздрю. Теперь инфаркт у маменьки.
Надеюсь, что обойдется. Делюсь эпизодом эпической жути.
Батя позвонил с новостью в семь утра, и я помчался. Голоснул первую тачку. За рулем согнулся дерганый человек. Он был похож на волка, не раз ужаленного гадюкой. Из переполненной пепельницы торчал триколор с гербом.
– Кто бы мне пепельницу выбросил! – осклабился он.
Я молча кивнул, но тут зазвонил телефон, я заговорил, и волк оказался в курсе дела.
– Вот я вам скажу, – начал он. – У меня отцу семь лет назад сказали: аритмия! Приговор! В любой момент. Думаете, я поверил? Как бы не так…
– Я из медиков, – буркнул я. – И этот приговор…
– Вот вы меня разозлили! – взвился он. – Я ведь хотел от души поделиться, а вы влезли, и я уже не хочу продолжать! Медики, блядь, мелкие уроды все, до последнего! Зачем вы перебиваете? Аритмия, говорю, плюс рак предстательной железы четвертой стадии! Опа? Извините! Руками развели! А я, как проклятый, таскал его по церквам, кредиты его выплачивал, крутил так и сяк, наркоманом прикидывался, алкашом! Таблетки выпрашивал! А он теперь мне что? Ой-ой-ой! – заблажил волк, передразнивая родителя. – Глаза круглые! Когда это ты, говорит, мне помогал? Я для него всё, а он меня на дурку и упек? Понимаете? Я в дурке из-за него валялся… Никто не знает, кому жить, а кому помирать! Он мне: когда это ты мне деньги давал? И на дурку меня. Вот как бывает!..
Он распалялся, а я начинал думать, что хорошо бы мне доехать живым. Никто же не знает, кому и что. Он был прав.
Естественный отбор
Раннее утро, пустынная улица. Еще свежо. Я иду.
– Молодой человек!
Вот все-таки странно. Если какая молодость и сохранилась, то на макушке.
Молодая пара. Не пьяные, но зато похмелившиеся. Идут. Дегенераты волею тяжелой судьбы, но не своей, а родительской.