Оценить:
 Рейтинг: 0

Байгуш

<< 1 2 3 4 5 6 7 ... 12 >>
На страницу:
3 из 12
Настройки чтения
Размер шрифта
Высота строк
Поля

Нет, уж лучше к черту на Кулички забраться, чем писать автобиографические очерки следаку по особо важным делам.

Три дня и мы высадились в Иркутске. Но внутреннее напряжение, поселившееся в Пашке, не позволило оседлать этот прибайкальский город. Костыль даже переночевать в гостинице не пожелал. Пришлось часа три торчать на вокзале и, в конце концов, отчалить в Хабаровск. Нас потихоньку настигала зима.

Ты знаешь, Муся, мы зря это всё затеяли. Ты не знаешь, что делается на западной стороне Урала. Но скоро ты поймёшь, насколько беден Дальний Восток. Я рад, что мы едем на юга нашей Родины. Здесь делать нечего. Это пустыня в сравнении со Ставропольем. У меня создалось впечатление, что правительство специально местное население держит в ежовых рукавицах. Иначе только дай им малейшую возможность, они все удерут из этих голодных и неприветливых мест.

В Хабаровске мы с Костылем сильно простудились и чуть не сдохли с голоду. Прозябали там мы не долее двух месяцев. Как только у нас завелась монета, Костыль тут же предложил перебраться во Владивосток. Это спасло нам жизни. – Владивосток – это уже что-то, – восклицал Пашка. Там мы продержались до ранней весны. А в апреле случилось непоправимое. На Пашку пагубно повлияла повальная дурная мания открывать собственное дело. И Костыль решил разбогатеть на скорую руку.

Он где-то разнюхал, что на Татарском проливе без его забот, глядя на одинокую голубую волну, тоскует мыс Сизиман. Этот мыс не безлюден. Там, мол, рассказывал он, под американским флагом бойко орудуют лесорубы. Более того, одна из сопок на том мысу по неизвестным причинам лопнула. А внутри неё Богу было угодно упрятать окаменевший древний лес. И счастливчики беспрепятственно потихоньку растаскивают это богатство. Учитывая, что в заповедном уголке Родины с транспортом проблем не будет, Костыль решил набрать пару тонн дивных окаменелостей и вернуться на Кубань. А уже говея в теплых краях, шлифовать кварцевые булыжники изрезанные веточками и по дорогой сплавлять их туристам.

Предложение выглядело заманчивым, но неприемлемым. Естественно, я тут-же поставил зарвавшегося Костыля на место. Но Костыль отчего-то расстроился и полез в драку. Только из боязни за товарища я смирил гордыню и мы рванули.

Дальше рассказывать особенно нечего. Одеты мы были неплохо и от случайного голода неплохо застрахованы. В заброшенном строительном вагончике нам подвернулись добротные фуфайки и стеганные ватные штаны. Я всю дорогу волочил на горбу набитый консервами рюкзак. На развилке у поселка Селихино нам встретилась кобылица с жеребенком. Я сразу заподозрил неладное. Эти лошади появились неспроста и были какими-то непривычно мохнатыми. Было непонятно, откуда они вообще могли тут взялись. Костыль решил погладить доверчивого малютку. Он поступил необдуманно. Неожиданно, рядом стоящая кобылица, пригнула голову, заржала, избоченилась и с необыкновенной ловкостью лягнулась. Копыто разъяренной мамаши с гуканьем впечаталось в крепкую грудь Костыля. Шапка с него слетела. В воздухе он проделал несуразный кульбит и расстояние метра в три, а когда шлёпнулся, всё приговаривал: – Ой, мамочки родные… Это ж надо, больно то как бьётся! – и бессмысленно водил глазами.

Я его просил потерпеть, мол, всё пройдет. Пришел в себя Костыль часа через три, но сделал дурное заявление: – Я скоро умру. Я же оптимистично полагал, что у товарища случился шок и говорил: – Паша, не бойся, всё пройдет. Я тут, рядом. Деньги у нас есть. Горлом же кровь у тебя не идет, значит, внутренности не отбиты. Надо только подождать.

Но с этой минуты Пашка стал другим. Синяк на груди размером в ладонь с растопыренными пальцами ерунда. Позже я, конечно, разобрал, что человек заранее чувствует уход из жизни. А это уже не мелочь. Паша знал о своем конце заранее, а я нет. Мне подвезло устроить друга в халабуде на окраине села за символическую плату. Уже спустя двое суток мы смогли продолжить путешествие.

До Советской Гавани мы добрались без приключений. Машина, которую мы зафрахтовали в Дуках на Сизиман через пять часов пути сдохла на заснеженном серпантине. Водила сказал, что если не сойти с дороги, она через мыс Сюркум приведет на Сизиман. Мы смело пустились в путь. Продрогшие до костей, топая ножками и по очереди прокладывая борозды в глубоких снежных заносах, мы добрались до мыса Сюркум, где и погиб Костыль.

Помните, Муся, я вкратце осветил вам наше недолгое заключение в добротном сарае. Так вот, у меня есть предубеждение, что каждому судьбой отписан знак свыше. Там, в сарае, стоял сундук полный зерна. Естественно, я заглянул туда. Но когда я поднял крышку, одна из крыс прыгнула в сторону Костыля. Я не знал, что Паха может чего-то в жизни бояться, и ошибался. От неожиданности и страха Костыль взвизгнул не хуже бабы, неуклюже отпрянул и упал. Тогда в его глазах застыл животный страх или даже ужас, а я не мог взять в толк, что тут такого. Крыса и крыса. Но оказалось, я был глубоко не прав. Это было нехорошее предзнаменование. Припоминается одна гоголевская старуха. Так той явилась обыкновенная драная кошка. А она заладила: – Я скоро помру, я скоро помру. И что ты думаешь? Померла.

С Костылем произошло нечто похожее. Роковые события развивались быстро. На мысе Сюркум мы взобрались на скалу оглядеться. До заветной цели оставалось километров шестьдесят. Для отмахавших по бездорожью пятнадцать морских миль это сущий пустяк. Мы глотали ледяной ветер на высоте не менее двухсот метров, а под нами простиралось безмолвное белое полотно залива. Внизу спокойно возлежали огромные серые валуны, вмороженные в пузыристый синий лёд. Костыль неосмотрительно подошел к самому краю, а я наоборот отодвинулся подальше. И тут я заметил, что сбоку кто-то скачет по снегу. Это был то ли колонок, то ли ещё какая зверушка. Но эту грязно-рыжую дрянь запросто можно спутать с обыкновенной крысой. Животное было метрах в десяти и прыгало в сторону Пашки. Я крикнул: – Костыль, смотри! Костыль оглянулся, заметил одушевленный предмет, в ужасе распахнул глаза и дернулся от испуга. Из-за этого движения под ним обвалилась снеговая шапка и он, потеряв равновесие и опору, свалился в пропасть. В мгновение стало так тихо, будто я находился в космосе. Не сделай я пару шагов от пропасти, лежать бы внизу нам вместе.

Не меньше двух часов я пыхтя и чертыхась добирался к мёртвому товарищу. Сказать, что я перенёс и плакал ли, это, Муся, ничего не сказать. Чего стоит только посмотреть в открытые глаза мертвяка. Я, милейший, за какой-то час постарел.А много это или нет судить не мне.

Тело друга оказалось зажатым между многотонными камнями, которые в межсезонье облизывают многочисленные шторма. Последнее, что я смог сделать для товарища, так это просто завалить окатышами его останки от случайных птиц, выколупывая их из спрессованного снега. Остальное, должно быть, доделает многочисленная прибрежная живность и морские волны. В обратный путь меня погнал леденящий страх, прилепившийся к спине. И преследовал он меня, пока я не заметил впереди дым от печных труб. Где-то там я зашвырнул в елки уже ненужный пистолет.

Что касается меня, мне, как видите, удалось выжить, и я надеюсь вернуться вместе с вами в родные теплые края. Мне нужны грязи. После злополучного турне стали болеть коленки. Видно я переборщил – там что-то поистёрлось.

И, Муся, предупреждаю – никакой самодеятельности. Никаких там идей. Мечты о богатстве выкиньте из головы напрочь. Нужно благородно относиться к жизни. Мы не барыги. Мы воры, а это звание особенное. Наш союз будет внутренне красив и вести себя, дорогой мой коллега, мы будем пристойно. Полагаю нашего умения хватит иногда иметь на походном столе немного деликатеса и временный ночлег. Вам предстоит много работать и учиться, а я излечу в мутных водах Таганрогского залива суставы, по ночам буду смотреть цветные сны из детства, кушать жареные бычки и переживать за то, что у закадычного друга нет могилки.

А, как вы, мой юный друг, думаете, нужна ли она ему теперь, да и вообще нужна ли?…

2017г.

Командировка.

Почти у каждого комсомольчанина нет-нет, да и случится командировка на "дальневосточные юга", в капризный, частенько затуманенный и дождливый "миллионник" Владивосток. И случится это по местным меркам именно глубокой осенью, где-то серединой октября.

Подготовка к этому событию теперь не занимает много времени. За долгие годы капиталистического образа выживания мы стали мобильны, научились обходиться малым, а не тащить через всю страну неподъемный командировочный баул.

Надо отдать должное, что и отыскать все необходимое нынче не составляет особого труда. Стоит только добраться до рынка или же до китайских торговых рядов, и вы за полчаса приобретете необходимые принадлежности для обеспечения сносного командировочного быта, истратив при этом не слишком огорчительную сумму.

После непродолжительных сборов вас в распростертые объятия заключает поездка к месту назначения. Надо отметить, что поездки на любом виде транспорта во многом схожи, но все же железнодорожный транспорт из немногих выгодно отличается.

Сами граждане, переживающие поездку по железной дороге также различны и делятся на три основных путешествующих типа.

Первые из них самые уравновешенные. Они еще за пять-шесть часов до отъезда напиваются «вусмерть». Собратья по алкогольному возлиянию бережно укладывают сильно ослабевших на законной полке и в состоянии глубокой комы, беспощадно храпя и слюнявя подушки, они прибывают к месту назначения.

Второй тип – граждане разнузданные до невозможности. Эти люди в сущности невоспитанные хамы. Пить эти черные элементы общества начинают, едва усевшись в вагон, и пьют всю дорогу. Причем не просто пьют, а пьют со неуемной спортивной  страстью. Они, балагуря и хрипло горланя, раз двадцать в течение каждого часа пробегают весь состав туда и обратно. Для чего им этот ритуал неведомо, но выполняют они его с таким пристрастием, что, если бы это было на беговой дорожке, равных им в марафоне не сыскать во всем свете. Кстати их степень опьянения прямо пропорциональна количеству межвагонных передвижений.

Третьи же относятся просто к сумасшедшим. Это, как правило люди, одолеваемые какой-либо хворью, туристы, бабушки, трезвенники, и те, кто с детьми. Это самая несчастная категория путешественников.

Сами посудите в таких стесненных, гадких условиях разве здравомыслящий человек позволит себя заживо казнить? Каких мук стоит на российских железных дорогах принять утренний туалет. Ну, а уж если вы мне не верите в отношении детей, возьмите, к примеру, трехлетнего ребенка к себе на работу. Много вы на пару с ним наработаете? Та же ситуация и в поезде. Ну не будем отступать от самой сути нашего повествования.

Без некоторой доли сарказма нам здесь не обойтись. Поезд Советская Гавань-Владивосток больше напоминает собой упрямого идиота, а не современный железнодорожный лайнер. Зависит ли это от состояния  дороги или же от конструктивных его особенностей неведомо, но вот не желает этот дегенерат быть под стать шустрым западным сородичам и все тут. А вот прожирает он, судя по ценнику на билеты, абсолютно не стесняясь.  Одним словом не паровоз, а прорва.  Но сейчас не об этом.

Итак, вы на вокзале и не без труда забираетесь в брюхо этой тупорылой скотины. Почему со сложностями? – спросите вы. Ну, скорее всего, в этот момент вступает в права врожденный инстинкт беспощадной капиталистической подозрительности наших проводников. По всей видимости, довольно частая смена правящих революционных формаций, а равно и политических династий на территории страны, а последнее время и постоянное нахождение в состоянии абсолютного непонимания, что и как в России будет дальше, в сознании служителей железной дороги отложили неизгладимый след подозрительности ко всему живому.

На мой взгляд, еще одна смена внутриполитических проявлений, а именно царизм, ленинизм, сталинизм, брежневский застой, ельцинский раздрай и т.д., сопровождающиеся безграничным эшелонированным разграблением государственной казны и материальных ценностей и к зданиям железнодорожных вокзалов придется пристраивать внушительные отделения дурдомов для сиих работников.

Теперь о самой тупорылой скотине. Это я про поезд. Несмотря на все его достоинства, а их не перечесть, контрасты и недостатки, коих такое количество, что невольно задумываешься о величине суммы взяток для прохождения этим ископаемым регистра, дизельный монстр удивительно душевен. Да, да. Он не только сам любит жизнь во всех ее проявлениях, но и помогает вам раскрыть глаза на все великолепие природы и, что естественно, самой жизненной сути.

Давайте с вами отбросим все мелочи трогательного отправления этого «коровного» животного в дальний путь, ухлопаем час времени на внутривагонную суету. Для начала обожжем рот изжогочной отравой, величаемой чаем, познакомимся с попутчиками и затем, если купленное место не позволяет, пристроимся к свободному заляпанному окну полугостеприимного вагона.

Вот тут вы мысленно начинаете искать виновника внезапно возникшего беспокойства. Дело в том, что ваше повседневное рабское состояние, диктуемое рынком, не позволяет вам оглядеться вокруг. Картины окружающего мира, попадаемые в поле вашего зрения, ограничены весьма жесткими рамками: гараж, виды из машины, территория где вы работаете, красоты шопинга, стройные ножки незнакомки, коротенькие юбочки секретарши или работницы бухгалтерии, придорожные одуванчики, знакомая лужа и всегда волнующий сердце и обоняние мусорный бак.  А тут вам не просто не мешают, как следует осмотреться, а наоборот, располагают к этому. И это, не кто иной, как ваш покорный несносно медлительный механический отпрыск допотопного животного.

За окном непередаваемым великолепием растеклась природа, первозданная красота которой основательно откорректирована  нашей деятельностью в лице непостижимых уму всевозможных строений, их останков и уникальных русских заборов.

Сначала вы, как, впрочем, и любой пассажир, смотрите вдаль, но это длится пару-тройку минут, потому как факт движения невольно заставляет вас опустить взор вниз, чтобы попытаться узреть до самых мелочей движение поезда по железной дороге, обдумать сие, осознать, ковырнуть поглубже и разобраться в непонятном. Этому действу способствует мельтешение щебня на склоне насыпи, редких сухих веток, ну или перил преодолеваемого составом моста. И вот тут-то вы натыкаетесь на всю несуразицу нашего осознанного бытия.

Дальний Восток по какой-то причине очень богат ручьями различного природного исполнения, а также умопомрачительными заборами. Ручьи, одни из которых претендуют называться речушками, другие своим обличием уподобляются грязной луже, берут за душу не своим разнообразием, а количеством. Некоторые из них бурны, как скандалящая торговка в мясном ряду, другие же тихи, аки нашкодивший малец, третьи ярки и переливисты, четвертые, напротив, или мутны или жалки и неприметны. Но все они неподражаемы и прекрасны по-своему.

Иногда создается впечатление, что они множатся для того, чтобы каждый содержал на своем иждивении одного единственного комара, а не ораву этих кровососущих оглоедов. Но, по идее-то, чего такого страшного, что их до чертовой матери-то?

А вот закавыка кроется в следующем. Вы, невольно натыкаясь взглядом на великолепие этих водотоков, вдруг определяете, что все они пересекаются движением вашего несоизмеримо дурацкого транспорта. То есть железная дорога, как оказывается, пролегает над ними и об этом свидетельствуют не менее многочисленные бетонные конструкции, куда заключены русла этих красавцев. А красавцы они очень и очень. Много конечно похожих друг на друга, но у большинства различия явственны. И вода разного оттенка, и травы, их окружающие различны, течения не похожи, русла разные и прочая чепуха. А к этому у них разные и сами бетонные кафтаны, в которые мы с вами заключили этих буйных в половодье приятелей. Но самое интересное вы определяете через часа два наблюдения за ними.

Вас сначала удивляет само разнообразие бетонных конструкции. Да, они так же различны, как и их кафтаноносцы. Ну, понятное дело, что разными заводами железобетонных изделий они были изготовлены. Поэтому и разные обшлага то у них. Но, по ходу движения  поезда, всплывает же и другое. Как можно было умудриться разместить эти изделия в таком порядке, а если точнее беспорядке? Если вы строите дорогу из пункта А в пункт В, то, по идее, вырабатываете одну партию конструкций, затем другую и так далее. Таким образом, под путями должно быть уложено сначала несколько штук одинаковых конструкций по количеству ручьев, затем несколько другого образца.

Не тут-то было. Разобраться в системе и порядке укладки разных видов конструктива нет никакой возможности. Бардак в этом деле настолько велик, что создается впечатление о моральном уродстве руководителей мостоотрядов и их снабженцев. Либо, если это не так, то сначала бетонные конструкции наверняка раскидали силами авиации и как попало, или повезло, а потом  уже вели дорогу, и где какое попалось, так и уложили. Некоторые из пассажиров даже начинают проводить аналогию строительства на безбрежных просторах России с вселенским взрывом.

Заборы же, напротив, привлекают к себе особенно пристальное внимание. Их разнообразие и русская душевность безграничны. Описывать русские заборы можно бесконечно. Сумятицу в ваше сознание с легкостью внесет дощатый забор, который вдруг в середине превращается в ряд ржавых металлических изъеденных дырами листов, а далее, по непонятным причинам, становится провисающей сеткой-рабицей в обвислом усохшем хмеле. Особый ваш интерес вызывают те, которые живут сами по себе. Они не зависят от строений, и никто не знает, для чего они и кем в этом месте сооружены.  Эти, как правило, неокрашенные, полусгнившие штакетные заграждения внезапно вырастают из вороха сухой травы, затем горделиво тянутся пару метров, указуя на присущие им охранно-пограничные функции, и также неожиданно ныряют в траву или кустарник. Случается, ваш взор притянет красивый ажурный резной забор, к которому обязательно прилеплены самые дурацкие из всех возможных ворота, или же наоборот, красивые кованые ворота с обеих сторон подожмет, кренящаяся в какие попало стороны, заплаточного вида изгородь.

Уделив время рассуждениям над всеми этими жизненными несуразицами и разногласиями, вы приходите к выводу о состоятельности понятия всемирного хаоса и тоскливо переводите взор выше, туда где линия горизонта ломаной нитью обозначила край земли.

Вот, начиная с этого самого момента, вы погружаетесь в состояние незначительной тревоги и переживаний. И это неспроста.

Обычно в это время здешнее небо серо, непрестанно дуют ветра и светило уже по-зимнему холодно. Но иногда, если осеннему светилу вдруг вздумается взбрыкнуть из-за каприза, небо у горизонта может вспыхнуть и по-бристольски, ярко-голубым.

Загнанный в узкие рамки вагонного окна, пейзаж все же растворяет ваш взгляд своей необъятностью и разнообразием игры осенней палитры.

Засыпающие травы, выбравшие жизненной зоной для себя околонасыпную полосу железной дороги, в это время имеют нежный серовато-зеленый, подобный бисквитной мякине, цвет. Кое-где этот увядающий травяной плед украшен запоздавшими одинокими желтыми или же смесью малинового и фиолетового цветками. Его необычная бархатистость умиляет, как это бывает, когда, привыкнув к искрящимся влажным глазам знакомых и близких, вы вдруг неожиданно встречаете незнакомые бархатные темно-карие глаза. Чуть далее от насыпи, где обычно находится канава для сточных вод, ветерок перебирает кремовые оттенки высохшего камыша с поникшими коричнево-серыми метелками. Иногда взгляд упирается в волнующиеся ветром заросли бежевого тростника где-то вдали. В тех местах наверняка сокрыт какой-нибудь водоем или мутно-зеленая болотина. Иной раз вы неотрывно рассматриваете густой овал зарослей рогоза, с грациозно колыхающимися вызревшими темно коричневыми набалдашниками.

За полосою камыша, как правило, пятнами располагается густой кустарник, покрытый пожухлыми умершими темно коричневыми листьями. Чуть далее красуется молодняк карельского дуба, густо увешанный неопадающей медью скукоженной листвы, а далее расположились березы. И все это разнообразие здравствует на плотном самотканом ковре из различного рода осок. Здесь осенняя цветовая гамма представлена золотистыми оттенками соломенного цвета. Особенно выгодно смотрятся травы, приобретшие завораживающие цвета старого золота или же червонных переливов.

Природное буйство этих трав непревзойденно. Диву даешься, как стебли этих растений могут так плотно уживаться. Они подобно московской лимите напичканной в общагах как килька в консервной банке. Создается впечатление, что деревья не растут, а кем-то натыканы, будто спички, в густое переплетение длинноволокнистого ворса.

Осоковые кочки разнообразны до невозможности. Одни походят на птичьи гнезда, другие чем-то напоминают женские прически. Изредка просматривается схожесть с ежом или дикобразом. Один раз кажется, что кто-то невидимый старательно причесал травы, вдругорядь же создается впечатление, что их злобно потрепали или взлохматили. Если в это время смотреть вдаль, то острова, к примеру, тростниковых зарослей  легко можно спутать с облаками, а колонии осоки с волнующимися ржавыми озерами.
<< 1 2 3 4 5 6 7 ... 12 >>
На страницу:
3 из 12

Другие электронные книги автора Алексей Васильевич Губарев