Потерянные дети

Иллюстрация на обложке Ана Награни

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения издательства «Полынь».

© Алёна Хопер, текст, 2026

© ООО «ИД «Теория невероятности», 2026

Пролог

13 сентября 1997

В заднем сиденье машины была дырка, а внутри – рыжий поролон. Чтобы отвлечься от тошноты, он ковырял ее – тихонько, лишь бы батя не заметил и не дал леща. Поролон приятно крошился под пальцами и сыпался вниз.

Пока везло. Батя смотрел на дорогу, и с Игнатова места виден был только затылок засаленной кепки, а из-под нее – рыжие, как у него, мокрые от пота курчавые волосы. От того, как батины кулаки крепко сжимали руль, сосало под ложечкой, но поролон щекотался, как всамделишный песок, и остановиться было невозможно.

– Ай!

Внутри поролона оказалась острая пружина. Игнат быстро зализал царапину и притих – не дай бог, батя обернется и заметит сиденье.

Сестра сонно ткнула его локтем в бок.

– Не ори.

От духоты и ухабов Инку совсем размотало, и она куксилась еще больше обычного, но, заметив обшивку, встрепенулась и вытаращила глаза.

– Ты теперь точно-точно труп, – горячий шепот неприятно опалил ухо.

Сестра от жары была вся липкая и противная, и, когда она привалилась к его боку, пряча за собой дырку, самому стало еще жарче, но пришлось терпеть.

Игнат терпел и сестру, и жару, и ухабы, и подступающую тошноту, и бесконечную дорогу, и недоступный больше рыжий поролон, и скуку. И терпел, и терпел, и терпел, а когда терпение кончилось и прошла еще бесконечная вечность, машина наконец остановилась.

– Приехали. – Батя, слава богу, смотрел перед собой, а не на них, но костяшки у него побелели. Плохой знак. Кишки у Игната завязались в узел. – Из машины, живо.

Дверь заедало, но Игнат от страха будто стал сильнее: рванул ручку, подтолкнул плечом, и наконец створка открылась. Инка шустро выползла с его стороны, опираясь коленками на сиденье, чтобы не запачкать сандаликами обивку.

Мамка только проснулась и соображала медленно, вылезала долго, неповоротливая, вот ей и досталось по хребтине, но это было ничего, это было немножко. День как-никак особенный. Батя утром ни с того ни с сего вдруг сказал: «Поехали, покажу вам лес!» – и сердце Игната забилось гулко и радостно. В лесу он раньше не бывал.

По телику лес показывали зеленым, красивым и со зверюшками. Но приехали они к кривым березкам и мусорным кучам. Стало до жути обидно, но кукситься было нельзя, потому что мужики не плачут, это в Игната вбили крепко. Вон Инка могла ныть, она же девочка, поэтому она и тянула мамку за юбку:

– Мамуль, а это и есть лес?

Батина рука похлопала сестру по рыжей макушке:

– Это еще опушка, дуреха. Погоди, скоро увидишь лес.

– Да, доченька. – Мамка пригладила распустившиеся косички Инки.

Все-таки сестру любили больше. Игнат насупился и пнул камень в пыли.

Батя сказал, что в лесу они будут жарить шашлыки. Шашлыков Игнат ни разу не ел – только в парке нюхал, но это не считается. С тех пор как мамку выперли из садика, мяском шиковали редко, все макароны и перловка, перловка и макароны. Только жаловаться было нельзя – батя сразу давал леща, хотя сам мамку чихвостил только так. Шашлыки звучали как праздник, и в животе с голодухи заурчало.

Мамка только была странная – все гладила их по головам и плакала.

– Прости, сыночек, – шепнула украдкой, косясь на отца. Губы у нее были белые-белые. За что прости?

В лес их повел батя. Он же и показал тропку, убегающую куда-то в чащу. Сказал, косясь вбок:

– Вы идите направо, а я налево, костер пока разведу, мясо нанижу на шампуры. А вы мне хвороста соберите.

Слово «хворост» звучало странно, сказочно. Собирать хворост было веселее, чем дрова или палки, и Игнат повеселел. Даже Инка перестала ныть.

Они ушли далековато, зато собрали целую кучу этого хвороста. Инка, дура, половину уронила по дороге, но Игнат все подобрал и понес сам. Батя будет доволен. Скажет, настоящий мужик.

Только вот на месте, где батя собрался жарить шашлыки, никого не было. Ни бати, ни мяса, ни костра, ни мамки. Там, где они пошли направо, валялся окурок от батиной сигареты, примятый тяжелой подошвой. А больше ничего.

Во рту внезапно стало сухо и горько.

– Они, наверное, в машину вернулись зачем-то, – сказал он Инке. – Пойдем скорее, пока не прилетело.

Инка кивнула и бросила ненужный больше хворост в траву.

Он не знал, сколько они с Инкой брели по лесу, который становился все выше и тернистее. Как в сказке, только не в той, где зверюшки поют, а в той, где непослушных детей зажаривают в печи.

Они шли, и шли, и шли, и шли. Любой лес должен где-то кончаться, и уж куда-то да они бы должны были выйти. Но то ли Игнат повел их не в ту сторону, то ли лес оказался больше, чем могло уместиться в его голове, но сколько они ни шли, автострады все не было.

Деревья обступали со всех сторон, закрывали небо узловатыми, как стариковские пальцы, ветками, и куда ни глянь, были только корявые стволы, а между ними – тени.

Инка скулила, что папа заругает, потом плакала, что хочет к маме, потом – рыдала от страха и усталости, глухо и некрасиво, с красными пятнами на шее и щеках. А после замолчала, и это оказалось страшнее всего.

В Инкином угрюмом молчании утешения тонули, как в болоте. Да Игнат и сам перестал верить, что все утрясется. Сдался и лишь упрямо тянул сестру вперед, а та брела за ним, бездумно переставляя ноги.

Сколько так прошло – день, неделя, вечность? Сперва он пытался следить, сколько раз взошло солнце и с какой стороны, потом бросил. Они падали, спали, жевали, как козы, все, что видели и что казалось съедобным, пили сперва из ручьев, потом и из луж, снова падали, поднимались, шли и шли. Игнат тащил Инку за собой все дальше в лес. Все одно делать нечего – только идти хоть куда-то.

Сначала пропал голод, потом и страх. Идти стало легко-легко, будто ноги не касались земли. И когда не осталось ни времени, ни чувств, лес вдруг расступился.

Под ногами захлюпала вода, меж деревьев заклубился туман, а впереди показалась маленькая покосившаяся избушка на высоких, почерневших от влаги подпорках.

На пороге ждал высокий старик в черном пижонском костюме и темных солнечных очках. Настолько дико он смотрелся посреди этой чащи, что даже не казался настоящим – будто только чудился.

Старик хмыкнул и спустился по лестнице, постукивая по ступеням блестящей черной тростью. Лаковые туфли ступили прямо в мокрую от росы траву.

Обратись старик к ним ласково, Игнат и Инка сообразили бы, что дело нечисто: ласковым взрослым они не верили. Замахнись или сделай резкое движение – убежали бы в лес, как вспугнутые зайцы. Но незнакомец только буднично спросил:

– Жрать будете?

И Игнат и Инка послушно пошли за ним.

И вот чудеса: избушка была так высоко над землей, но стоило им сделать шаг – как они очутились прямо на ее пороге, а деревянная дверь за ними захлопнулась громко, как железная, навсегда отрезая их от мира, из которого они пришли.

Всю дорогу домой женщина давила, душила, хоронила в себе плач. Муж в этот раз молчал, но молчание было опасное, ощутимое, как грозовая туча – набухла, черная, вот-вот прольется, упаси боже.

Прорвало, когда они приехали к серенькой панельке и муж обернулся, чтобы присунуть машину между двумя гаражами.

– Вот ведь черт! Все сиденье, мать его, все сиденье!.. Вот же ублюдок! Знал бы, сам убил бы суку!

И слова лились, лились, лились, как из тучи, и гремели над головой, и можно было только закрыть глаза и просить: Господи, помилуй, Господи, убереги.

Она потом распустила ненужные им больше свитера и носки, связала разноцветную накидку на сиденье. Яркая пряжа спрятала под собой безобразную дыру.

И каждый раз, когда она садилась в машину и видела накидку, грудь сжималась от боли, но и странно спокойно становилось оттого, что дыра остается там.

Как память, как след от ее старшеньких, как грех на душе.

Прости, Господи, прости грешную.

Глава 1. Зеленая, зеленая трава

В избе на потемневшем от старости деревянном столе стояли рисовая каша с изюмом, румяные пироги со сладковатой капустой и яйцом и квас – такой горький, что походил на выветрившееся пиво, которое Игнат тайком дохлебывал наутро после бати. Всего по две порции, как будто кто поставил заранее.

Инка отщипывала пышный несоленый пирог аккуратно, кусочками, а Игнат не жался – набивал щеки, глотал жадно, ронял крошки. Дают – бери, бьют – беги.

Он искоса, исподтишка пялился по сторонам: то на огромную беленую печь с черной заслонкой, то на полки с мутными банками и пыльными пучками сухих трав, то на камин – раньше Игнат такие только в киношках видел. Только там у американских богатеев на каминах висели красные носки с подарками – а тут подарочками и не пахло: камин был зловеще-черный с железной резной решеткой. Такой скорее подойдет не Санта-Клаусу, а ведьме, которая непослушных детей жрет. Вокруг камина шла плитка с потемневшим от дыма рисунком. Последнее его добило – кто же плитку прямо в комнате лепит? Это ж не сортир.

Странному старику до них будто и дела не было. Пустил в дом, указал на еду – и потерял к ним интерес. Сел у камина в кресло с высокой спинкой, аккуратно прислонил трость к подлокотнику, достал откуда-то из глубин пиджака трубку, медленно ее набил, разжег и закурил. Солнечные очки он так и не снял, хотя свет едва проникал в комнату через мутные окна. Слепой, догадался Игнат.

Когда они доели и сыто развалились на лавке, старик небрежно махнул концом трости в сторону двери в противоположном конце зала:

– Баня там.

Игнат бы сразу рухнул спать, глаза так и слипались, но Инка подскочила и рванула к выходу шустрее, чем он успел ее ухватить за рукав.

В бане было темно, душно и сильно натоплено, а в углу Игнат заметил пауков – промолчал, чтобы не пугать Инку, а то визгу не оберешься. Хотя он сам бы не отказался полежать на горячих досках подольше, у Инки от жара закружилась голова. Они по очереди ополоснулись – мыться в тазике было не привыкать, так что управились быстро.

В предбаннике нашлись белые длинные рубашки – только вместо пуговиц у горла болтались какие-то завязки. Инка нырнула в такую и утонула в ней до самых пят. Игнат натянул свои штаны – и пофиг, что грязные, он скорее сдохнет, чем в платье будет ходить.

Оба так осоловели от еды и бани, что еле добрели обратно в избушку. Ноги сами свернули мимо печи в спальню с четырьмя кроватями по углам – все как будто по их размеру, не для взрослых. Они рухнули на перины такие мягкие, что лежать на них – все равно что на облаке, если бы только облака царапались куриными перьями.

Игнат уснул сразу, и снилась ему почти целая сигарета, придавленная батиным тяжелым ботинком. Отчего-то маленький пятачок примятой травы и тропинка следов, ведущих обратно к машине, вызывали такую лютую тоску, что он проснулся со слипшимися от невыплаканных слез ресницами.

Наутро их снова ждала горячая, из огромного чугунного горшка, каша с изюмом и пироги. Странного старика нигде не было, но на столе стояли две плошки и две кружки, и Игнат с Инкой приняли это за приглашение к завтраку.

Игнат наелся от пуза, допил несладкий компот и сказал:

– Пошли отсюда. Нехер нам тут делать.

– А говорить тому деду не станем?.. – заикнулась Инка, но Игнат помотал головой.

– Нет. Он нам не батя. Вот еще – разрешения спрашивать.

Прозвучало жестко, как надо. Но в груди что-то сжалось испуганно: а если запретит выходить?.. Только вот Игнат бы помер от стыда, если бы Инка узнала, какой он трус.

– Хорошо, а то я его боюсь. – Инка вздохнула и поежилась. – Странный такой… Кто в таком красивом костюме на даче ходит?

Игнат порадовался, что сестру старик тоже напугал, но этого, конечно, он ей говорить не собирался.

– Да он слепошара, очки и палку видела? – Он зажмурился, вытянул руки и зашарил ими в воздухе, пытаясь ухватить Инку за бок и защекотать. Сестра хихикнула и увернулась. Игнат приоткрыл один глаз и сказал небрежно: – И вообще, он же дед! Пусть попробует ударить – я его трость отберу и надвое разломаю!

Инка насмешливо хмыкнула. Обидно – дед-то совсем древний! Но спорить не стала, и на том спасибо. Только поморщилась, меняя чистую ночнушку на свою запачканную одежку. Игнат поддразнил ее чистюлей, хотя, по правде, и сам поежился – штаны встали колом, корка грязи засохла и крошилась, когда он их натягивал.

Черная дверь, откуда они пришли, была заперта. Но белая, в другом конце зала, открылась сразу и вывела их на веранду – тоже всю заставленную какой-то рухлядью и банками. Под пропыленной простынью, правда, угадывалось кресло-качалка – Игнат туда плюхнулся, но быстро потерял равновесие, упал навзничь ногами вверх. Инка хихикнула, но прикрыла рот ладошкой.

– Шею сломаешь, дурак!

– Сама дура! – Игнат забарахтал ногами в грязной простыне, но наконец выпутался и вскочил. – И кресло дурацкое!

Веранда вела во двор, через который они вчера ходили в баню. Инка осторожно спустилась по неудобной приставной лесенке, а Игнат забрался на низкие перильца – те скрипнули, но выдержали – и лихо спрыгнул.

Снаружи изба оказалась совсем мрачной и какой-то кривой. Игнат провел по темным от времени бревнам рукой – на ладони осталась черная слизь. Инка брезгливо повела плечиком:

– Гадость.

Разглядывать особо было нечего: бетонный колодец с деревянной крышкой, колючие кусты выше Игнатова роста, трава по колено. В углу примостилась банька с тонкой металлической трубой – там они вчера и парились. Сегодня из трубы дым не шел, уже остыла.

Сразу за стеной баньки начинался щербатый деревянный забор. Видно, кто-то пытался его отремонтировать: новенькие доски белели свежими срубами рядом с черными, полусгнившими от старости.

Уцепившись за края забора, Игнат подтянулся на руках, уперся кедом в штакетину и выглянул наружу. Окрестности скрывал туман, из серой мути виднелись только верхушки деревьев. То ли елки, то ли сосны – Игнат не знал, у них-то на Новый год елка была металлическая, куце покрытая серебристой мишурой.

Оглядел лес вокруг – и не поймешь, откуда они пришли и в какой стороне город. Вроде в противоположной, где черная дверь? Или они сперва обошли избу? Вспомнить никак не получалось. Он еще разок, для надежности, повертел головой и спрыгнул, чудом не занозив ладони.

– Надо найти калитку, куда мы вчера зашли, – велел сестре деловито.

Никакой калитки он не помнил, но ведь не перелезли же они через забор? Нет, Игнат-то мог, но вот Инка бы застряла, как курица на насесте. Сестра неуверенно кивнула.

Они обошли избу и вышли на задний двор. Дыра дырой: какие-то кусты, деревья, трава все еще по колено. Игнат поперся по ней напрямик, надеясь, что топчет не грядки с зеленью – или что они с Инкой свалят раньше, чем старик заметит ущерб.

– Блядь! – он споткнулся об узловатый корень. Почти весь задний двор занимала огромная яблоня с раскидистыми ветками, усыпанными розоватыми, янтарно-прозрачными на солнце яблоками. Он потянулся и сорвал два – себе и Инке.

– Немытые, – поджала губы Инка и спрятала яблоко в карман сарафанчика. Игнат заморачиваться не стал и захрустел так. Яблоко было сладким, с легкой кислинкой. Давно он таких не ел.

За яблоней обнаружилась калитка, и Игнат выдохнул. Значит, вчера просто не заметили, как зашли. Калитка запиралась на ржавый крючок наверху, и, подпрыгнув, Игнат смог его снять. Створка открылась с трудом – распахнуть ее не давала высокая трава за забором. Участок, видно, был совсем диким: от калитки не расходились ни дорожки, ни мало-мальски заметные тропки.

Игнат вышел со двора первым и очутился в густом тумане. Кеды сразу промокли от росы, и он позавидовал Инке в ее сандаликах – ноги-то высохнут быстрее, чем носки. Грязная футболка и джинсы набрались влаги и неприятно прилипли к телу.

Игнат сделал было несколько шагов, но остановился. Туман за забором оказался таким густым, что даже ног не видно. Впереди стелилась сплошная пелена, в которой угадывались темные силуэты деревьев. В желтоватом мареве их узловатые стволы и изогнутые ветки походили на мертвецов, тянущих к нему руки.

И придет же такая жуть в голову. Игнат поежился и услышал Инкин жалобный крик:

– Игнат! Игнат, ты где?!

Голос сестры раздавался как будто отовсюду: и сзади, и спереди, и справа, и слева.

– Игнат, я ничего не вижу! Игнат!

Игнат похолодел, представив, как Инка бредет все дальше в туман и теряется в лесу.

– Стой где стоишь! – заорал он. – Ты кричи, а я сам тебя найду!

В ответ Инка только захныкала. Несколько мгновений он бестолково метался туда-сюда, пока вытянутые руки не коснулись чего-то теплого. Инка завизжала.

– Да тихо, дура, это ж я!

Сестра вцепилась в его пальцы так сильно, что даже стало больно. Из тумана выступили сперва зеленые глазищи, только потом стало видно веснушки на щеках и носу, все как у него. Инка сама вся – как его зеркало. Или он – как ее, только он – зеркало кривое, неправильное. Мамка говорила про Инку: «красивое личико». А про него батя говорил, что такая рожа сама кирпича просит.

– Ну ты чего как жаба выпучилась? Тут я, – сказал он Инке, чтобы успокоить, но та плакать не перестала. – Пошли обратно, в таком тумане мы в лесу только опять потеряемся, – решил Игнат, когда сердце перестало колотиться как бешеное. – И руку мою не отпускай, поняла?

Инка только всхлипнула и вцепилась в него еще крепче.

Вернувшись в избу, они бросились к столу – от пережитого страха на обоих напал волчий голод. А наевшись, обшмонали, перетрогали и перетрясли все, что не было приколочено или заперто.

Странное дело, изба, такая маленькая снаружи, внутри оказалась просто огромной. Обе наружные двери, белая и черная, вели в просторный зал. Камин с креслом располагались на одной его стороне, печь – на другой, а длинный тяжелый стол – посередине. Ни лака, ни краски на дереве не осталось, но оно было зеркально гладким – наполированное локтями многих поколений едоков.

От зала по разные стороны расходились два длинных темных коридора: один вел в ту комнату, где они с Инкой ночевали, а второй заканчивался запертой дверью. Дверь была богатая: аж в три пальца толщиной, даром что из дерева, и вся узорчатая. За такой только золотишко и хранить. Но серебряная ручка не сдвинулась вбок, даже когда Игнат, пыхтя, уперся ногой в стену.

– Сломаешь, дурак. – Инка, обводившая пальцем выпуклые козлиные рожи на двери, скоро сдулась и струсила. – Пошли отсюда, пока тот дед не вернулся!

При дневном свете их спальня напоминала что-то из мамкиных сопливых фильмов: не то комнату в пионерлагере, не то чью-то дачу. Перины на всех четырех кроватях были тяжелыми и пуховыми, одеяла – плотными, а подушки стояли уголком вверх и походили на печальных лебедей, уплывающих в туман за окном. Кровати Игната и Инки выбивались из стаи: их незастеленные покрывала свисали на пол, как крылья подранка. Ни шкафов, ни тумбочек – ничего больше в спальне не было.

– Даже зеркала нет, – вздохнула Инка, присаживаясь на кровать. Она разделила пальцем рыжие волосы на неровный пробор и начала на ощупь заплетать косу. – Глянь, Игнат, петухов нет?

– Нет, – не оборачиваясь сказал он, вороша подушки и матрасы – самое ценное известно где прячут. Только, кроме порыжевших от старости панцирных сеток, ничего не нашел.

– Да ты даже не посмотрел!

– Ты тут и так самая красивая, – буркнул он.

– Потому что тут других девчонок нет. Тут вообще только ты и тот стремный дед. – Инка фыркнула, но фыркнула довольно и косу оставила в покое. – Ой, смотри что!

Игнат подошел ближе. На самом краю Инкиной кровати, там, где бок упирался в стенку, ножом было выцарапано: «Петр, 39».

– Карлик, что ли? – Игнат пожал плечами. На его кровати никаких следов не было, кроме желтоватого пятна по низу простыни, о происхождении которого он решил не задумываться.

Они еще немного побродили по избе, заглядывая во все встречавшиеся им углы и шкафы, но все там было старым, пошорканным или сломанным. Наверное, на дачу годами свозили всякую рухлядь. Ничего ценного им не попалось, одни старые книжки на незнакомом языке – может, и антиквариат какой, только куда его толкнешь? Правда, Игнат нашел на печи прикольный коровий череп, а Инка прихватила с вешалки цветастую шаль, в нее и обернулась.

Старик показался днем. Открыл черную дверь и, размеренно стуча тростью, прошел в зал. Провел рукой над столом, качнул опустевший глиняный кувшин из-под компота, удовлетворенно кивнул сам себе.

Видимо, какие-то остатки зрения он все-таки сохранил: повернул голову и внимательно посмотрел прямо на открытые дверцы шкафа, барахло из которого Игнат с Инкой выволокли на пол и не успели запихнуть внутрь. Игнат напрягся и заслонил собой сестру. Будет ругаться? Ударит тростью? Погонит из дома? Но старик только пожал плечами:

– Зря старались, воровать тут нечего. – И добавил не без ехидства: – Оставайтесь, гости дорогие, раз уж начали хозяйничать.

Пока Игнат соображал, что ответить, дед развернулся и скрылся в коридоре – том самом, куда они ломились утром, но так и не смогли попасть. В отдалении со скрипом отворилась и захлопнулась тяжелая дверь.

Игнат с Инкой переглянулись в недоумении.

– Ну, еще разок пожрем, поспим, а наутро свалим, – сказал наконец он. – Попросим деда показать дорогу или сами найдем, как туман развеется.

Сестра кивнула с сомнением и протянула:

– Шмотки бы еще постирать, а то воняют – жуть.

А на следующее утро туман от леса подкрался прямо к избе, да такой густой и плотный, что переваливался через забор, как тесто через край. Куда в такой пойдешь? Игнат с Инкой сговорились остаться еще на день. А потом – еще на один.

Чем дольше они оставались, тем больше и страшнее казался лес за туманом и тем уютнее и теплее становилась изба. Игнат привык к мягкой кровати, к тому, что на столе всегда ждет горячая еда и в любой момент можно наложить добавки. И что никто не шипит:

– И куда в тебя, глисту, столько вмещается?

Игнат приловчился набирать воду из колодца и греть ее в железном ведре на раскаленных камнях в бане. Огонь в камине пощелкивал и потрескивал, как барахлящее радио, но совсем не бесяче. В избе пахло не как дома, кислым и резким, а тянуло сладковатым дымком из печи и травами со стен. Ради этого можно было смириться даже с сортиром на улице.

Но мысль о том, что нужно идти дальше, возвращалась – назойливо, как комарье, когда он распахивал окна спальни в душную летнюю ночь.

Игнат лежал на мягкой перине и представлял, как они с Инкой выходят из леса на оживленную дорогу и машут с обочины. Представлял, как останавливается машина, как их подвозят добрые дачники, как они звонят мамке и говорят, что они тут, потерялись в лесу, но нашлись и их надо скорее забрать домой.

Игнат представлял мамку, утирающую слезы, и чуть не плакал сам. А потом в голове появлялся батя – батя до вечернего стаканчика, злой и нахмурившийся, с тем самым наклоном головы и словами, медленными, будто каждому приходилось протискиваться сквозь зубы:

– Эт-то ты что, выпердыш кровавый, нам с матерью устроил? Сбежать думал?

Игнат жмурился и поворачивался на другой бок, закрывая голову подушкой. Он говорил себе, что завтра, обязательно завтра туман рассеется и они с Инкой уйдут. Все у них будет хорошо: и мамка, и батя будут рады, когда они вернутся домой. Может, в этот раз даже по-настоящему устроят шашлыки. Наверняка устроят.

Ночами ему снилась недокуренная сигарета с отпечатком тяжелого ботинка. На ветру шелестела яркая до рези в глазах, зеленая, нетронутая трава, и он снова невесть почему просыпался в слезах.