Взгляд из темноты
В тишине кабинета раздался звук.
Тихий, влажный шорох. Шуршание.
Звук доносился со стороны стены. Из-под пледа. Звук имел четкий, осмысленный ритм. Кто-то медленно проводил ладонью по внутренней стороне холста. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Изучая преграду.
Затем раздался глухой стук. Ткань пледа резко дернулась.
Максим отъехал на кресле назад, больно ударившись спиной о подоконник. Плед пополз вниз. Шерсть цеплялась за углы рамы, растягивалась, пока с мягким стуком не упала на ламинат.
Картина открылась.
Холст выгнулся дугой. В центре картины образовалась огромная, тугая выпуклость. Краска не трескалась, она демонстрировала невозможную эластичность, растягиваясь вслед за невидимой силой. В центре вырисовывался силуэт лица. Надбровные дуги, глубокие провалы глазниц, острый угол носа. Существо продавливало преграду, пытаясь прорвать тонкую границу между своим темным измерением и реальностью.
Максим выбежал из кабинета, захлопнул дверь и провернул ключ в замке до упора. Он заперся в спальне. До самого рассвета он сидел на полу, прижавшись спиной к батарее, сжимая в руке металлическую ложку для обуви — единственное оружие, попавшееся под руку. Ему постоянно казалось, что из-за запертой двери кабинета доносится тихое, сиплое дыхание и звук царапающих ногтей.
Утром солнечный свет проник сквозь жалюзи. Страх немного отступил, сменившись холодной, пульсирующей злостью. Максим принял решение. Он снимет картину, отнесет ее на пустырь за гаражами, разобьет раму кувалдой, обольет бензином и сожжет дотла.
Он открыл замок, толкнул дверь кабинета.
Комната выглядела совершенно обычно. Никакого холода. На полу лежал скинутый ночью плед. На стене висел черный квадрат. Идеально плоский. Никакой ряби, никаких лиц.
Максим подошел к картине. Он протянул руки к краям массивной рамы, собираясь снять ее с толстого дюбеля. Пальцы крепко обхватили морщинистое дерево. Максим потянул вверх.
Рама не сдвинулась ни на миллиметр.
Он дернул сильнее, упираясь ногами в пол. Металлическая струна на обратной стороне не поддавалась. Картина стала единым целым с бетонной стеной. Максим обхватил раму снизу, попытался раскачать ее. Бесполезно. Она вросла в обои, намертво сцепившись с конструкцией дома.
Максим бросился на кухню. Он выпотрошил ящик с инструментами, нашел тяжелый молоток с прорезиненной ручкой и широкую плоскую отвертку. Вернулся в кабинет. Приставил жало отвертки к щели между рамой и стеной, размахнулся и ударил молотком.
Отвертка отскочила, звякнув о стену. Дерево рамы оказалось прочнее стали. На нем не осталось даже царапины.
Максим перевел взгляд на сам холст. Ярость окончательно вытеснила страх. Он занес молоток над головой и с неистовой силой ударил в самый центр черного квадрата, намереваясь прорвать ткань.
Удар вышел глухим, чавкающим. Молоток резко отскочил назад, едва не вывихнув Максиму кисть. На холсте не появилось ни прорехи, ни трещины. Черная матовая краска полностью поглотила кинетическую энергию удара. Поверхность лишь слегка завибрировала, пустив мелкую рябь, и снова застыла.
Остаток дня Максим провел в состоянии лихорадочного, парализующего оцепенения. Он не мог уйти из квартиры. Иррациональный страх пригвоздил его к месту. Он сидел на полу в коридоре, глядя на приоткрытую дверь кабинета. Наступил вечер. Тени удлинились, сливаясь в единую, плотную темноту.
Включить свет Максим не решился. Тишина в квартире стала давящей, тяжелой. Воздух приобрел вязкость.
В полночь из кабинета потянуло замогильным холодом. Температура упала мгновенно. Воздух пропитался густым запахом сырой земли, высохшего лака и стоячей воды.
Максим медленно поднялся с пола. Мышцы затекли, ноги слушались плохо. Он шагнул в кабинет.
Сквозь окно, по стеклу которого хлестал дождь, падал тусклый, холодный свет уличного фонаря. Комната тонула в темно-серых и синих тенях. Стол, ноутбук, стакан с ручками, брошенный на пол плед — все выглядело обесцвеченным.
Максим перевел взгляд на стену.
Существо почти выбралось.
Холст вытянулся в комнату на добрые полметра. Черная, эластичная материя натянулась до предела, облекая жуткий, невероятно детализированный рельеф.
В центре картины сформировалось лицо. Оно застыло в маске запредельного, нечеловеческого вопля. Широко распахнутый рот кричал в абсолютной тишине. Глубокие впадины глазниц, острые скулы, напряженные сухожилия на шее.
По бокам от лица из холста выпирали две руки. Существо уперлось ладонями в невидимую преграду изнутри, отчаянно пытаясь разорвать ее. Длинные, узкие пальцы были широко расставлены. Ткань обтягивала каждый палец, каждую фалангу.
В тусклом свете кабинет казался декорацией к ночному кошмару. Серый свет из окна падал на рабочий стол с остывшим кофе и раскрытым ноутбуком. Рядом валялось опрокинутое офисное кресло. На стене, заключённое в тяжелую раму, застыло рвущееся в реальность нечто, впечатанное в матовый черный материал.
Максим стоял в дверях, не в силах оторвать взгляд от распахнутого, кричащего рта на картине. В кабинете раздался громкий, трескучий звук. Хруст рвущихся нитей.
Существо сделало рывок.
Лицо выдвинулось еще дальше. Черный материал истончился. На кончиках пальцев, с силой давящих на холст, краска начала трескаться, обнажая нечто серое, пульсирующее и живое.
Максима охватил животный ужас. Инстинкт самосохранения вывел его из ступора. Он бросился к столу, перепрыгнув через поваленное кресло. На столешнице, рядом с подставкой для карандашей, лежал тяжелый строительный нож с широким, острым лезвием. Максим использовал его для резки плотного картона при макетировании.
Пальцы судорожно сомкнулись на ребристой пластиковой рукоятке. Максим выдвинул лезвие до упора, с щелчком зафиксировав замок.
Из картины донесся свистящий выдох. Воздух в кабинете стал ледяным. Ткань на кончике носа твари лопнула.
— Нет, — прохрипел Максим срывающимся голосом.
Он шагнул вперед, занес нож над головой и с неистовой силой, вкладывая весь свой вес, ударил в самый центр выпуклого черного лица, прямо в искаженный криком рот.
Стальное лезвие вошло в холст.
Максим ожидал услышать звук рвущейся ткани. Хруст картона. Скрежет лезвия о дерево.
Вместо этого раздался влажный, тяжелый звук. Лезвие беспрепятственно погрузилось в плотную, ледяную массу. Нож вошел глубоко, по самую рукоять. Пальцы Максима ощутили исходящий из разреза могильный холод и мощную, ритмичную пульсацию. Существо содрогнулось.
В ту же секунду желтый свет уличного фонаря за окном погас.
Кабинет погрузился в абсолютную, непроницаемую темноту. Максима ударило в грудь невидимой, бетонной плитой. Воздух мгновенно исчез из легких. Он открыл рот в немом крике, но звук утонул в глухой, ватной пустоте.
Из разреза в холсте вырвалась длинная, ледяная кисть с острыми когтями. Она намертво сомкнулась на запястье Максима. Вторая рука обхватила его за горло.
Невероятная сила рванула его вперед. Прямо в непроглядную, пульсирующую черноту.
Тьма поглотила все.
Денис приехал к Максиму в субботу утром. Они договаривались встретиться в пятницу вечером в баре, выпить пива и обсудить планы на предстоящие выходные. Максим не пришел. На звонки он не отвечал, длинные гудки обрывались автоответчиком, а сообщения в мессенджере оставались непрочитанными со среды.
У Дениса были запасные ключи от квартиры друга. Максим часто уезжал в долгие командировки на объекты в область и просил заходить, поливать цветы и проверять почту.
Денис поднялся на четвертый этаж, позвонил в дверь. Подождал пару минут. Тишина. Он достал связку ключей, вставил длинный ключ в верхний замок. Два оборота. Нижний замок открылся одним легким поворотом. Дверь не была заперта изнутри на задвижку.
— Макс? Ты живой вообще? — громко спросил Денис, переступая порог.
В квартире пахло свежестью и старым, выдохшимся кофе. На вешалке висела легкая куртка Максима. На обувной полке аккуратно стояли его повседневные кроссовки.
Денис прошел на кухню. Пусто. В раковине лежала чистая тарелка. Он заглянул в спальню — кровать заправлена, на тумбочке лежит раскрытая книга.
Дверь в кабинет была приоткрыта. Денис толкнул ее рукой.
Яркий утренний свет заливал комнату сквозь широкое, чистое окно. На подоконнике грелся в лучах осеннего солнца кактус. Рабочий стол стоял на своем обычном месте. На столешнице царил идеальный порядок: стопка распечатанных чертежей, закрытый ноутбук, стакан с ручками. Рядом стояла белая чашка с давно остывшим, покрывшимся плотной коричневой пленкой кофе. Кресло ровно задвинуто под стол.
Никаких следов погрома. Никаких следов борьбы, крови или беспорядка.
— Макс, ну хорош прятаться, — пробормотал Денис, оглядывая пустой светлый кабинет.
Его взгляд скользнул по стенам и остановился на картине. В массивной деревянной раме был заключен идеально ровный, гладкий черный холст. Матовая краска поглощала солнечный свет, создавая на белой стене ровный темный провал.
Денис подошел к столу, намереваясь проверить ноутбук. Возможно, друг уехал в срочную командировку и оставил записку в текстовом файле. Он положил руку на мышку, пробуждая экран. Ноутбук потребовал пароль.
Денис вздохнул, убрал руку от стола и начал разворачиваться к выходу.
В этот момент периферийным зрением он уловил движение.
Оно произошло прямо за его спиной, на стене. Едва заметное, мягкое колебание пространства. Денис резко обернулся, впившись взглядом в черный холст.
Картина висела абсолютно неподвижно. Идеально гладкая, матовая поверхность. Никаких бликов, никаких искажений. Светлая пылинка медленно проплыла в луче солнца на фоне черной краски.
Денис нахмурился и потер переносицу. Вчерашняя рабочая смена давала о себе знать, глаза устали. Он еще раз внимательно осмотрел пустой кабинет, заглянул за шкаф, убедился, что Максима здесь точно нет, и направился к выходу.
— Ну и черт с тобой, — вслух сказал Денис в пустой квартире. — Объявишься — сам позвонишь.
Он вышел в коридор и плотно прикрыл за собой дверь кабинета. Замок входной двери щелкнул, отсекая квартиру от лестничной клетки. Шаги Дениса стихли на лестнице.
В кабинете повисла мертвая, нерушимая тишина. На столе продолжал сохнуть кофе. Солнечный луч медленно полз по паркету, подбираясь к стене.
По центру черного полотна пробежала мелкая рябь.
Краска дрогнула. Ткань медленно, с тягучим, едва слышным скрипом потянулась вперед. Из бездонной глубины холста, с усилием продавливая плотную матовую черноту, начал проступать объемный рельеф.
Сначала обозначились острые скулы, затем глубокие провалы глазниц и переносица. Черный материал натянулся до предела, облекая искаженные мукой черты. Рот был широко распахнут в бесконечном, беззвучном крике. Мышцы свело от невыносимого ужаса. По бокам от выпирающего лица в холст изнутри впились длинные, узкие пальцы, тщетно пытающиеся разорвать преграду.
Черты лица в точности повторяли лицо Максима.
Он беззвучно кричал в пустом кабинете, запертый внутри картины, ожидая следующего покупателя.
Взгляд из темноты
Дом стоял на самом краю поселка, словно стеснялся тесного соседства с людьми и искал уединения у самой кромки леса. Поселок Заречный заканчивался не асфальтированной дорогой и не покосившимися заборами, а этой запущенной усадьбой, заросшей полынью и диким кустарником. До ближайших жилых домов было добрых полкилометра, а дальше — только бескрайний, плотный массив тайги, уходящий на холмы.
Вера приехала сюда в конце октября, когда дожди превратили глинистые дороги в месиво, а небо висело над крышами тяжелой свинцовой тряпкой. После развода, который выжег ее изнутри дотла, оставив лишь остов нервной системы и бесконечный звон в ушах, ей нужно было исчезнуть. Не спрятаться — именно исчезнуть. Превратиться в невидимку. Старый двухэтажный дом, доставшийся в наследство от дальней родственницы, о которой никто в семье уже лет десять не вспоминал, подошел идеально. Здесь не работала мобильная связь, сюда не доходила почта, и самое главное — здесь было тихо. Мертвенно, абсолютно тихо.
Первые несколько дней Вера только и делала, что спала. Она засыпала на жесткой кровати под лоскутным одеялом, укутавшись по самый нос, и просыпалась от собственной головной боли, но эта боль казалась ей более реальной и честной, чем та фальшивая жалость, с которой на нее смотрели в городе бывшие коллеги.
На четвертый день она решила разобрать вещи на большой застекленной веранде, тянувшейся вдоль всего фасада. Днем это было единственное место в доме, куда проникал скудный свет осеннего дня. Вера сгребла со стола ворох старых газет, протерла влажной тряпкой широкие подоконники и перетащила сюда свой ноутбук и коробку с бумагами. Она перебивалась случайными заказами по верстке и корректуре, и эта работа хотя бы давала иллюзию прежней жизни.
Веранда была просторной, сплошь состоящей из высоких, от пола до потолка, оконных рам старой работы. Рамы рассыхались от сырости, пахло краской, пылью и прелой листвой, которая забивалась в щели снаружи. За стеклом стеной стоял лес. Деревья подступали вплотную, тяжело свешивая мокрые, черные от влаги лапы елей. Днем этот пейзаж казался просто унылым, но стоило солнцу скатиться за верхушки сосен, как лес за окнами стремительно менялся.
В четыре часа вечера краски выцветали. Сумерки выползали из чащи не постепенно, а какими-то сырыми, холодными пластами, которые прилипали к стеклам. Вера включила настольную лампу с зеленым абажуром — подарок тетки, оставшийся на старом месте, — и продолжила работать.
В какой-то момент она замерла. Пальцы занеслись над клавиатурой.
В комнате ничего не изменилось: гудел старый холодильник на кухне, тикали настенные часы, пахло остывшим чаем. Но в затылке возникло отчетливое, неприятное ощущение чужого присутствия. Словно кто-то подошел вплотную со спины и теперь стоял неподвижно, ожидая, пока она обернется.
Вера резко повернула голову. На веранде, кроме нее и пыльной этажерки с цветочными горшками, не было никого.
Она медленно выдохнула, чувствуя, как по спине пробегает мелкая, колючая дрожь. Нервы. Конечно, нервы. Призраки в пустых комнатах мерещатся тем, кто месяцами живет на успокоительных и не спит ночами.
Она вернулась к монитору, но работать уже не получалось. Глаза сами собой то и дело соскальзывали в сторону темных окон. Веранда была освещена изнутри ярко, лампа выхватывала из темноты круг стола, стопку бумаг, кружку. Но стекла теперь работали как зеркала. В них отражалась сама комната, бледное лицо Веры с темными кругами под глазами и — за этим отражением — черная, непроглядная стена. Лес исчез. На его месте зияла абсолютная, плотная пустота, в которой растворилось все.
Вера встала, подошла вплотную к стеклу, прижав ладони к холодной поверхности, и вгляделась в темноту.
Ничего. Только редкие капли дождя лениво сползали вниз по уличной стороне.
— Глупости, — вслух сказала она, и собственный голос прозвучал в пустом доме жалко и фальшиво.
Она погасила лампу, чтобы глаза привыкли к ночи, и прижалась лбом к стеклу. За стеклом не было видно ни зги. Но именно в этот момент отчетливо, на уровне какого-то животного инстинкта, она поняла: в этой темноте кто-то есть. Этот некто стоял в двух шагах от окна, прямо за тонкой перегородкой из стекла, и смотрел на нее. Смотрел тяжело, упорно, не мигая.
Вера отпрянула от окна так резко, что задела край стула, тот покачнулся и едва не упал. Сердце забилось где-то в горле, мешая дышать. Она щелкнула выключателем, заливая веранду желтым светом, но страх не отпустил. Он только уплотнился, забившись в углы комнаты вместе с тенями.
Всю ночь она не спала. Сидела на кухне, завернувшись в плед, с чашкой остывшего кофе в руках, и прислушивалась к каждому шороху за стеной. Дом скрипел, дерево остывало после дневного тепла, где-то под полом скреблись мыши. Обычные звуки старого жилья. Но под утро, когда за окнами забрезжило серое, грязное рассветное марево, Вера все же нашла в себе силы выйти на крыльцо.
На влажной глине под окнами веранды четко отпечатались следы.
Это были даже не следы обуви. На земле виднелись две глубокие, продавленные лунки, словно туда с силой вонзили что-то тяжелое и округлое. И самое страшное было не в том, что они там находились. Следы не вели к дому. И не уходили от него. Они просто были под самым окном веранды, в пятидесяти сантиметрах от стены, на ровной площадке, где земля была истоптана только этими двумя вмятинами.
Вера стояла на крыльце в легких тапочках, чувствуя, как ледяная сырость пробирается сквозь подошву, но не могла сдвинуться с места. Земля в лунках была влажной, но дождевой водой их еще не размыло. Значит, тот, кто оставил их, стоял здесь совсем недавно. Часом, а может, минутами раньше.
Дни потекли в липком, удушливом ожидании. Вера пыталась убедить себя, что в поселке шастают бродячие собаки или местные подростки-хулиганы решили попугать городскую отшельницу. Но разум сопротивлялся этой версии. Подростки не ходят босиком по октябрьской грязи, а собаки не оставляют после себя таких ровных, глубоких провалов в грунте.
Она перестала выключать свет по вечерам. Во всех комнатах горели лампы, пожирая электричество, но это не помогало. Стоило солнцу скрыться за лесом, как на стекла веранды опускалась та же самая непроницаемая пелена. И каждый раз, когда Вера садилась за стол, ей казалось, что за ее спиной кто-то есть.
Она занавесила окна простынями, но это сделало только хуже. Теперь ткань колыхалась от сквозняков, отбрасывая на стены длинные, уродливые тени, и Вера ловила себя на том, что часами смотрит на складки белой материи, выискивая среди них чужие контуры.
На пятый день такого режима Вера решила действовать. Страх, переполнявший ее все эти дни, постепенно уступил место злой, упрямой решимости. Жить в постоянном ожидании удара было невыносимо — разум просто отказывался дальше выносить этот липкий, парализующий ужас. Если за ней кто-то наблюдает, она должна знать, с чем имеет дело.
В поселковом магазине — убогом павильоне с облезлой вывеской «Продукты», где пахло кислым сыром, сыростью и дешевым табаком, — продавщица, угрюмая женщина с белесой бровью по имени Зина, встретила ее неприветливо.
— Хлеб вчерашний, — бросила Зина, не поднимая головы от кассовой ленты. — Нового завоза из райцентра не было, дорога раскисла.
— Зина, скажите, — Вера положила на прилавок деньги, — вы ведь хорошо знали мою тетку, Анну Сергеевну? Она перед смертью ни на что не жаловалась? На дом, на соседей… или на то, что кто-то ходит вокруг?
Продавщица замерла. Руки ее на секунду прекратили перебирать мелочь. Она подняла на Веру тяжелый, оценивающий взгляд, в котором не было удивления — только глухое, давно вызревшее раздражение.
— Анна под конец из дома почти не выходила, — медленно произнесла Зина. — Все окна плотными шторами завесила, свет даже днем не зажигала. Говорила, что из леса за ней приходят смотреть. А кто приходить-то мог? У нас тут место глухое, чужие не ходят. Земля здесь какая-то тяжелая, вытягивает из человека все, с чем он приехал. Анна твоя сначала тоже искала, чей след под окном остался. А потом мы поняли: никто к ней с улицы не подбирался. Она сама себя в четыре стены замуровала, со своей тоской один на один осталась. Заперлась — и высохла за пару месяцев, как муха в паутине.
— Но под окнами следы, — шёпотом проговорила Вера, чувствуя, как пересохло в горле. — Глубокие лунки. Кто-то пришел и стоял всю ночь…
Зина резко выпрямилась и уперлась кулаками в прилавок. Лицо ее стало жестким.
— А ты от себя уехать хотела, думаешь, не видно? Приехала сюда выгоревшая, едва ноги таскаешь. Только этот дом и лес вокруг черную тоску чуют быстрее собаки. Чем сильнее ты в себе замыкаешься, тем плотнее вокруг тебя эта дрянь сгущается. Не смотри в окна ночами, городская. И главное — не вздумай запираться от мира намертво. Сожрет тебя этот дом, как Анну сожрал.
Больше Зина не произнесла ни слова. Отвернулась к полке с консервами, всем своим видом давая понять, что разговор окончен.
Вера возвращалась домой по раскисшей глинистой колее, кутаясь в воротник пальто. Ледяной ветер пробирался под ткань, обжигая щеки. Слова продавщицы звучным эхом отдавались в голове, но израненный разум Веры вывернул их по-своему.
Зина говорила загадками, сваливая все на «тяжелую землю» и сумасшествие тетки. Но Вера, цепляясь за привычный рационализм, увидела в этом другое: тетка Анна тоже видела следы! Значит, это не бред. Какой-то местный сумасшедший или бродяга из года в год развлекается тем, что изводит жильцов крайней усадьбы, пользуясь их одиночеством и расшатанными нервами. Он давит психопатически, выжидая, пока жертва сама не сойдет с ума в четырех стенах. Человеческий фактор был куда понятнее и конкретнее любых мистических баек. А против конкретного человека есть вполне конкретные средства.
Вернувшись на участок, Вера первым делом направилась к старому бревенчатому сараю за домом. Пошарив в углу среди трухлявых пней и дырявых ведер, она нашла тяжелый топор. То, что ей было нужно.
Взяв топор за длинную деревянную рукоять, она ощутила некоторую уверенность. Если какой-то подонок решил ее выжить или потешить свои больные нервы, его ждет сюрприз.
Вечер опустился на Заречный быстро и беспощадно. В четыре часа сумерки снова залили веранду сырым фиолетовым киселем, а к пяти часам за стеклами уже стояла непроницаемая ночная чернь.
Вера заперла входную дверь на тяжелый железный засов, принесла с кухни топор и прислонила его к ножке стола на веранде. Включила зеленый абажур. Экран ноутбука светился ровным голубым светом. Работать не получалось, строчки расплывались перед глазами. Чтобы хоть немного унять нервную дрожь, Вера откупорила бутылку красного сухого вина, привезенную еще из города, и налила полный бокал.
Алкоголь обжег горло, прокатился по венам приятным теплом. Тревога слегка притупилась. За первым бокалом незаметно последовал второй. Мысли стали тягучими, страх отодвинулся на задний план, уступив место тупой усталости.
Около восьми вечера за окном раздался звук.
Дззз…
Тихий, ритмичный скрежет по наружной стороне стекла. Снизу вверх.
Вера замерла. Хмель мгновенно испарился. Пальцы плавно, без резких движений, опустились вниз и сжали холодную рукоять топора. Она резко поднялась, схватила со стола тяжелый металлический фонарик и шагнула к окну.
— Пошел вон! — крикнула она, щелкая кнопкой фонаря. Яркий луч ударил в стекло.
В центре светового пятна стояла фигура. Человек — или нечто, пугающе на него похожее: высокий, неестественно худой силуэт в промокших серых лохмотьях. Он стоял вплотную к раме. Широкое матовое пятно от его дыхания расплывалось по стеклу.
Существо медленно подняло длинную руку с черными ногтями и приложило ладонь к стеклу. Затем наклонило голову набок под немыслимым углом и легонько постучало костяшкой пальца по стеклу.
Тук. Тук.
Вера рванула из веранды в глубь дома, с силой захлопнула массивную деревянную дверь, ведущую в прихожую, и навалилась на нее всем телом, судорожно задвигая стальную задвижку. Она сползла по стене на пол, прижимая топор к груди. Сердце колотилось о ребра, в ушах шумела кровь.
Она готовилась просидеть так до рассвета, вслушиваясь в каждый шорох. Но алкоголь, истощение и пережитый ужас сделали свое дело. Напряжение оказалось слишком сильным. Глаза вскоре сами собой закрылись, голова безвольно опустилась на колени. Вера провалилась в тяжелый, глухой сон прямо на жестком полу коридора.
Утром она проснулась от холода. Тело затекло, шея немилосердно ныла. Сквозь щели дверного косяка пробивался тусклый серый свет.
Вера с трудом поднялась, сжимая в онемевших пальцах топор. Осторожно отодвинула засов и выглянула на веранду.
Там было тихо и пусто. Пахло пылью. Вера подошла к тому самому окну, готовясь увидеть следы ночного кошмара.
Ничего.
На стекле снаружи виднелись лишь грязные потеки от недавнего дождя. Никаких отпечатков костлявых ладоней. Подоконник был цел — старая, облупившаяся краска, и ни одной царапины. Обычная старая веранда в заброшенном доме.
Вера опустила топор, чувствуя, как краска стыда заливает щеки.
Господи, ну и дура. Два бокала вина на голодный желудок, расшатанная вконец психика, помноженная на одиночество и деревенские байки из магазина. Вот тебе и монстры за окном. Игра теней, капли дождя на стекле и собственная истерика слепили из пустоты чудовище.
Но, несмотря на логичные объяснения, оставаться на веранде с открытыми окнами было невыносимо. Простыни, висевшие на рамах, отвратительно колыхались от сквозняков, постоянно создавая иллюзию движения. К тому же, если ночью к дому действительно подходил кто-то из местных выпивох, Вера не желала быть для него рыбкой в аквариуме.