Взгляд из темноты
Решение созрело мгновенно. Занавесить все намертво. Чтобы ни один лучик света не пробился наружу, чтобы никто не смог заглянуть внутрь, и, главное, чтобы ей самой больше не мерещилась чертовщина в отражениях.
Она пошла в спальню и вытащила из старого кованого сундука тяжелые шерстяные покрывала, плотные гобеленовые шторы тетки Анны, фланелевые пододеяльники. Принесла с кухни банку с гвоздями и молоток.
Вера расправила плотное гобеленовое покрывало, прижала его верхний край к деревянному косяку у самого потолка и забила первый гвоздь.
Звенящий звук удара разнесся по глухому дому.
Она натягивала ткань до предела, вбивая гвозди по всему периметру каждой рамы. В верхний косяк, в боковые планки, в подоконник. Она заколачивала оконные проемы методично и беспощадно. Ткань ложилась вплотную к дереву, намертво перекрывая доступ воздуху и свету. Никаких складок, никаких обманчивых теней от сквозняка. Плотная, неподвижная стена из материи.
К полудню огромные окна превратились в сплошной темно-бордовый и серый тканевый панцирь. В помещении стало темно, душно и абсолютно тихо.
Вера бросила молоток на стол, вытерла пот со лба и перевела дыхание.
Она зажгла настольную лампу. Зеленый абажур отбросил мягкий круг света на стол и кружку с остатками вчерашнего вина. Вера опустилась на стул, откинулась на спинку и закрыла глаза. Мышцы полностью расслабились. Напряжение отпустило. Здесь, в этой рукотворной темноте, она чувствовала себя защищенной. И от чужих взглядов, и от собственных галлюцинаций.
И именно в этот момент зеленый свет лампы мигнул. Раз, другой. Нить накаливания вспыхнула неестественно ярко и с тихим щелчком погасла.
Тьма стала абсолютной.
Вера открыла глаза. Воздух на веранде мгновенно выстудился, изо рта вырвалось облачко пара. Тишина перестала быть пустой — она сделалась густой, тяжелой и осязаемой.
По ту сторону стола, прямо напротив нее, кто-то сидел.
Вера вжалась в спинку стула. Глаза мучительно привыкали к мраку, выхватывая жуткие детали из скудного света, пробивавшегося сквозь щель под дверью из коридора.
Фигура сидела неподвижно. Длинные, невероятно худые руки лежали на столешнице. Черные, расслоившиеся ногти медленно скребли по дереву.
Существо плавно подняло голову.
Ужас, до этого момента холодный и сковывающий, взорвался внутри раскаленной вспышкой.
Это было ее собственное лицо.
Только изуродованное пустотой. Серая, пергаментная кожа обтягивала острые скулы, губы потрескались и превратились в тонкую черную линию. А там, где должны были быть глаза, зияли глубокие, мертвые провалы. На существе висел растянутый, выцветший серый кардиган. Тот самый, в котором Вера приехала сюда. Тот самый, в котором она спала первые дни, мечтая больше никогда не просыпаться.
Дом не осаждали чудовища. Глухая, старая земля просто впитала в себя Верино желание исчезнуть, стереться в ноль. Дом принял ее депрессию, ее отчаянную тоску по небытию, слепил из этой боли физическую оболочку и вернул обратно.
Вино здесь было ни при чем. Ее собственная тьма пришла за ней. Она хотела спрятаться от мира? Хотела заколотить окна и раствориться? Вот оно — идеальное воплощение ее желания.
Существо беззвучно раскрыло рот, выдыхая могильный холод. Ледяные пальцы двойника медленно потянулись через стол и коснулись щеки Веры. От этого прикосновения сердце споткнулось. Накатила страшная, обволакивающая апатия. Зачем бороться? Здесь тихо. Здесь больше ничего не болит.
«Нет».
Мысль прозвучала слабо, но через секунду превратилась в оглушительный набат.
— Нет! — хрипло вырвалось из горла Веры.
Инстинкт самосохранения, спавший под тяжестью депрессии, взревел диким зверем. Она не хотела умирать. Она хотела жить! Боль, одиночество, предательство мужа — все это означало, что она живая, горячая, настоящая. В отличие от этой гниющей пустоты.
Вера рванулась назад. Стул с грохотом опрокинулся. Она упала на пол, судорожно шаря руками по доскам, пока пальцы не наткнулись на холодную сталь оставленного утром топора.
Двойник медленно поднимался, выпрямляясь во весь свой нечеловеческий рост. Тьма вокруг него начала вибрировать, сгущаясь.
Вера вскочила на ноги. Нельзя убить собственное отчаяние куском стали. Нужно было уничтожить темноту.
Она размахнулась изо всех сил и ударила топором прямо по заколоченному окну.
Тяжелое лезвие со свистом рассекло плотный гобелен. Деревянная рама жалобно хрустнула.
Вера ударила снова. И еще раз, вкладывая в каждый взмах всю свою ярость, всю проснувшуюся жажду жизни.
— Пошло вон! — орала она, срывая голос.
Ткань с треском разорвалась, гвозди со звоном вылетели из пазов. Топор обрушился на стекло. Оно брызнуло во все стороны сотнями острых осколков.
В образовавшуюся брешь ворвался ветер. Резкий, влажный, пропахший мокрой хвоей и настоящим дождем. Запах живой реальности. Тусклый серый свет пасмурного дня хлынул на веранду.
За спиной раздался сухой, шелестящий звук осыпающихся осенних листьев. Вера резко обернулась.
Существо корчилось в потоках свежего воздуха. Его фигура теряла очертания, распадалась на серые клочья, таяла под безжалостным дневным светом и желание Веры жить. Через мгновение на веранде не осталось никого. Только пыль медленно оседала на доски пола.
Вера стояла посреди разгромленной комнаты, тяжело дыша. Грудь вздымалась, руки дрожали, намертво сжимая топорище, но внутри разливалось забытое, горячее чувство уверенности.
Она бросила топор. Не стала собирать вещи, не пошла за ноутбуком. Вера вышла в прихожую, сняла с крючка теплую куртку, натянула сапоги и толкнула входную дверь.
Дождь хлестнул по лицу, смывая пыль и остатки липкого кошмара. Глубоко вдохнув морозный воздух, Вера шагнула с крыльца в раскисшую глину. Она шла прочь от старого дома на краю леса, твердо ставя ноги и ни разу не обернувшись. Впереди было пятнадцать километров грязной дороги до шоссе, возвращение к людям и долгий процесс возвращения к себе. Но теперь она точно знала: она справится. Прятаться в темноте она больше не собиралась.
Ритуал забытых
Запах старой бумаги и плесени въелся в волосы и одежду. Валерия уже три часа сидела над грудой архивных документов, пытаясь собрать мысли в кучу. Лампа дневного света под потолком раздражающе гудела и моргала, отбрасывая дерганые тени на стеллажи с документами.
Ее карьера летела в пропасть. Еще год назад Валерия Соколова была специальным корреспондентом столичного издания, расследовала коррупционные схемы, получала премии. Одна ошибка, один непроверенный источник, иск о клевете от влиятельного человека — и теперь она сидит в полуподвальном помещении областного архива, собирая материал для унылого исторического очерка к юбилею угледобывающей промышленности региона. Написание этой статьи было условием сохранения ее места в заштатной газетенке.
Пальцы покрылись серой пылью. Лера чихнула, потянулась за салфеткой и случайно задела стопку картонных папок на краю стола. Они с глухим стуком рухнули на бетонный пол. Тесемки одной из папок лопнули. Из нее вывалились пожелтевшие чертежи, какие-то накладные и небольшая тетрадь в потрескавшейся черной дермантиновой обложке.
Лера наклонилась, собрала бумаги. Тетрадь оказалась тяжелой, страницы отсырели и покоробились. На обложке не было ни имени, ни названия. Только вдавленный след от чего-то тяжелого. Она открыла первую страницу. Чернила выцвели, расплылись фиолетовыми пятнами, но убористый, нервный почерк оставался читаемым.
«14 октября 1974 года. Мы прошли отметку минус шестьсот метров. Порода здесь другая. Буры ломаются один за другим. Смирнов говорит, это базальт, но базальт не пахнет гнилым мясом. Воздух в забое тяжелый. Вентиляция работает на полную мощность, но дышать нечем. Вчера у двоих проходчиков пошла носом кровь. Они клянутся, что слышали стук. Не ритмичный звук работы механизмов, а глухие удары снизу. Кто-то бьет в породу с той стороны. Мы пробиваемся не туда».
Лера нахмурилась. Дневник инженера-маркшейдера? Она перевернула страницу. Даты прыгали, записи становились все более хаотичными, почерк — рваным.
«20 октября. Вчера случился обвал. Погиб Колька-моторист. Официальная версия — нарушение техники безопасности. Я был там. Я видел это. Свод не просто обрушился. Камень сомкнулся. Он сожрал его. Смирнов приказал закрыть участок, но парторг требует план. Мы продолжаем бурить. Ночью я проснулся от того, что кровать тряслась. Земля под нами дрожит. Она живая. И она просыпается».
Холодок пробежал по позвоночнику. Лера забыла о задании редакции. Она вчитывалась в страницы, исписанные человеком, медленно погружающимся в пучину первобытного ужаса. Инженер описывал таежный поселок Каменная падь, построенный при шахте. Описывал людей, чьи лица с каждым днем становились все более серыми, а взгляды — стеклянными.
«5 ноября. Они знают. Местные знают. Старик Архип приходил сегодня к моей бытовке. Сказал: Разбудили Незримого. Теперь ждите. Какого Незримого? Архип говорит, это место проклято еще до революции. Здесь нельзя было копать. Под нами спит Хозяин глубин. Порода — это его панцирь. Мы пробили панцирь. Сегодня ночью шахтеры не пошли в забой. Они собрались на площади. Стояли молча. Смотрели на копер шахты. У них пустые глаза. Смирнов заперся в кабинете и пьет».
Записи обрывались на середине тетради. Последняя страница была исписана крупными, прыгающими буквами, прорвавшими бумагу.
«Они потащили Архипа вниз. Сказали, нужна кровь, чтобы запечатать ход. Незримый требует дань. Успокоить его. Я пытался позвонить в район, связь отрезана. Дорогу размыло. Мы в ловушке. Я слышу их шаги на лестнице. Они идут за мной. Я чужак. Им нужен чужак. Ритуал не закончен. Хозяин голоден. Они…»
Дальше чернила размазались грязным пятном.
Лера резко захлопнула тетрадь. Сердце колотилось где-то в горле. В подвале стояла звенящая тишина. Лампа снова моргнула. Лера оглянулась на темный дверной проем. Показалось, там стоит человек. Она моргнула — морок рассеялся. Это была просто тень от стеллажа.
Дневник обжигал пальцы. Это не сухой исторический отчет. Это задокументированное сумасшествие целого поселка. Массовый психоз на фоне тяжелых условий труда? Сектантство? Если удастся найти следы этой истории, доказать факт массового убийства в советском шахтерском поселке, сокрытого властями… Это сенсация. Настоящая бомба. Возвращение в профессию на белом коне.
Она сунула тетрадь в сумку.
Вечером дома Лера сидела перед ноутбуком, вбивая запросы в поисковик. Каменная падь. Поселок городского типа. Основан в 1968 году. Шахта «Глубокая-4». Закрыта в 1976 году из-за нерентабельности и серии аварий. Статус поселка на сегодняшний день: нежилой. Население — ноль человек.
Ноль человек. Значит, там никого нет. Призрачный город в тайге. Идеальная фактура для репортажа. Лера быстро собрала рюкзак. Теплые вещи, фонарь, запас батареек, диктофон, камера, перцовый баллончик, аптечка. Поезд до областного центра отходил через три часа. Оттуда — автобусом до райцентра, а дальше придется искать частника.
За окном моросил мелкий осенний дождь. Город расплывался в желтом свете фонарей. Лера смотрела на свое отражение в темном стекле вагона. Бледное лицо, синяки под глазами, жесткая линия губ. Она не отступит.
Путь занял почти сутки. С каждым километром цивилизация таяла, сменяясь бесконечной, мрачной стеной хвойного леса. Тайга стояла стеной, неприветливая, молчаливая. Небо давило свинцовой тяжестью, цепляясь серым брюхом за макушки вековых елей.
В райцентре — унылом городке, пропахшем дешевым углем и безнадегой, — Лера долго искала водителя. Таксисты на автовокзале крутили пальцем у виска.
— В Каменную падь? Делать нечего. Туда дороги нет. Направление одно осталось, — хрипел прокуренный мужик в потертой кожанке. — Там только медведи ходят, да гнилушки светятся. Брошенный поселок.
— Плачу двойной тариф. На «УАЗике» проедем, — настаивала Лера, демонстрируя купюры.
Согласился только угрюмый парень по имени Серега на лифтованной, наглухо тонированной «Ниве». Всю дорогу он молчал, напряженно вглядываясь в разбитую грунтовку. Машину кидало по глубоким колеям, залитым грязной водой. Лес подступал вплотную к дороге, ветки царапали борта машины с противным скрежетом.
— Зачем тебе туда? — вдруг хрипло спросил Серега, не отрывая взгляда от дороги.
— Журналистское расследование. Собираю материал про заброшенные поселения.
Серега хмыкнул. Звук получился сухим, недобрым.
— Зря. Гиблое место. Дед мой там работал на шахте. Вернулся седым в тридцать лет. Пил потом страшно. Все рассказывал бабке про черную землю, которая дышит. Помер быстро. И все они там… странные были. Те, кто уехал.
— А кто-то остался? По статистике там ноль человек населения.
Машина резко подпрыгнула на ухабе. Серега до белизны в костяшках вцепился в руль.
— Бумага все стерпит. Официально никого. А по факту… не любят они гостей. Живут своей обособленной общиной. Свет от генераторов, жратву летом на болотоходах завозят. Зимуют в изоляции. Дикие люди. Ты бы возвращалась, городская.
— Едем, — жестко отрезала Лера.
К поселку добрались в сумерках. Дождь прекратился, оставив после себя густой, липкий туман, ползущий по земле. «Нива» остановилась у покосившегося ржавого знака с выцветшими буквами «К… МЕНН… Я ПА… Ь».
— Дальше не поеду. Мост гнилой, провалюсь, — Серега заглушил мотор. — Ждать не буду. Завтра утром в десять приеду сюда же. Не выйдешь — уеду.
Лера расплатилась, закинула рюкзак на плечи и хлопнула дверью. Машина, рыкнув двигателем, быстро развернулась и скрылась за поворотом, оставив Леру в звенящей тишине.
Тишина обрушилась на нее бетонной плитой. В лесу не пели птицы. Не шуршали листья. Только звук ее собственных шагов по чавкающей грязи нарушал мертвое спокойствие. Она перешла по скрипящему деревянному мосту через узкую речку с черной, неподвижной водой.
Поселок вынырнул из-за поворота внезапно. Десятка два двухэтажных деревянных домов и несколько кирпичных зданий стояли вдоль единственной улицы. Сгробленные крыши, выбитые окна, зияющие черными провалами. Во дворах ржавели остовы брошенной техники.
Лера шла по улице, щелкая затвором камеры. Отличные кадры. Мертвая натура. Но Серега оказался прав — поселок не был заброшен полностью.
В некоторых окнах горел тусклый, желтый свет керосиновых ламп. Из труб вился тонкий дымок. Лера остановилась посреди дороги, чувствуя, как по спине ползет холодный пот. Из-за покосившегося забора за ней наблюдали.
Она повернула голову. Возле почерневшего от времени сарая стояла женщина в телогрейке и платке, низко надвинутом на лоб. В руках она держала ржавое ведро. Женщина смотрела на Леру в упор. В этом взгляде не было ни удивления, ни враждебности, ни простого человеческого любопытства. Абсолютно пустые, стылые глаза рыбы, вытащенной на лед.
— Здравствуйте! — громко сказала Лера, стараясь придать голосу уверенность.
Женщина не ответила. Она медленно повернулась и скрылась за дверью сарая. Ведро глухо звякнуло.
Лера сглотнула подступивший к горлу ком. Нормально. Глухая провинция, закрытая община, они не привыкли к посторонним. Надо найти ночлег.
Самым большим и целым зданием в центре поселка оказалось бывшее общежитие или администрация. На крыльце сидел мужчина в ватнике и курил самокрутку. Красный огонек тлел в сгущающихся сумерках.
Лера подошла ближе. Мужчина оказался стариком с лицом, изрезанным глубокими морщинами, похожими на трещины в сухой земле.
— Добрый вечер. Я журналист из области. Пишу статью о поселке. Мне нужно где-то переночевать. Я заплачу.
Старик затянулся, выпустил струйку едкого сизого дыма. Его глаза, выцветшие, почти белые, ощупали Леру с ног до головы.
— Городская, — скрипучим, простуженным голосом констатировал он. — Кровь свежая.
Фраза прозвучала жутко. Лера отступила на полшага назад, инстинктивно нащупывая в кармане куртки баллончик.
— Что вы сказали?
— Говорю, холодно нынче. Кровь стынет, — старик медленно поднялся, опираясь на палку. — Иди за мной. Дам тебе комнату. Я Матвей.
Внутри здание казалось вымершим: голые обшарпанные стены, осыпавшаяся штукатурка под ногами и глубокие тени по углам. Длинный коридор с рядами одинаковых безликих дверей терялся во мраке. Матвей шел впереди, шаркая резиновыми сапогами по гнилым доскам пола. Он толкнул одну из дверей.
Обстановка внутри была предельно скупой. Почти всё пространство крошечной комнаты занимали провисшая железная койка и шаткий стол. Напротив двери висел ржавый умывальник с мутным зеркалом, а на столе тускло горела свеча, вставленная в обычную стеклянную банку.
— Замок не работает. Да он тут и не нужен. Свои не тронут, — Матвей остановился в дверях. — Ночью из комнаты не выходи. Свет в окно не свети. Услышишь стук снизу — не прислушивайся.
— Какой стук? — Лера попыталась улыбнуться, но губы не слушались. — У вас тут шахта работает?
Матвей посмотрел на нее долгим, тяжелым взглядом. В тусклом свете свечи его лицо казалось маской покойника.
— Шахта давно закрыта. А вот Хозяин не спит. Ждет.
Старик вышел, притворив за собой дверь. Шаги стихли в конце коридора. Лера осталась одна.
Она бросила рюкзак на кровать. Паника накатывала волнами, мешая дышать. Зачем она сюда приехала? Ради статьи? Ради амбиций? Это место пропитано безумием. Воздух здесь густой, тяжелый, он давит на грудную клетку, забивается в легкие пылью.
Лера подошла к окну. Стекло было грязным, покрытым изнутри мутной пленкой. На улице царила кромешная тьма. Ни единого фонаря. Только плотный, осязаемый мрак, в котором скрывались покосившиеся дома и пустые глаза местных жителей.
Она достала из рюкзака дневник инженера. При свете свечи строчки казались еще более зловещими.
«Они живут здесь, потому что не могут уйти. Проклятие Незримого держит их. Тот, кто пролил кровь на алтаре, привязан к этому месту навсегда. Их дети рождаются с печатью Хозяина. Они слышат его зов. Я пытался бежать. Дошел до моста. Ноги перестали слушаться. В голове зазвучал голос, древний, грохочущий, как камнепад. Он приказал вернуться. Я вернулся. Я жду своего часа».
Лера отбросила тетрадь. Бред. Классический индуцированный психоз. Отравление рудничными газами. Галлюцинации. Завтра утром она сделает несколько интервью, отснимет материал и уедет с Серегой обратно в цивилизацию.
Она легла на койку прямо в одежде, натянув куртку до подбородка. Пружины жалобно скрипнули. Усталость брала свое. Глаза слипались.
Сон обрушился тяжело, без перехода.
Ей снилось, что она стоит в узком, тесном тоннеле. Стены пульсируют, сжимаясь и разжимаясь. Земля под ногами влажная, теплая, она дышит. Впереди абсолютная, густая тьма. Из этой тьмы на нее смотрят два огромных, нечеловеческих глаза, горящих подземным огнем. Глухой, ритмичный стук отдается в висках. Удар. Удар. Удар. Земля содрогается. Голос, состоящий из скрежета камня и воя ветра в пустых штольнях, зоветее по имени.
Лера проснулась от собственного крика.
Она села на кровати, жадно хватая ртом воздух. Сердце билось о ребра пойманной птицей. Комната тонула в темноте — свеча догорела.
Она потянулась за фонариком. Щелкнула кнопкой. Луч света разрезал мрак, выхватив облупившуюся краску на стенах, мутное зеркало и… дверь.
Дверь была приоткрыта.
Лера точно помнила, что плотно закрыла ее. Замок не работал, но дверь входила в проем туго. Сама по себе она открыться не могла.
Лера затаила дыхание. Тишина коридора была мертвой. Ни шороха. Ни скрипа половиц. Но она кожей чувствовала чужое присутствие. Прямой, тяжелый взгляд из темноты.
Она медленно поднялась, сжимая фонарь в одной руке и перцовый баллончик в другой. Шагнула к двери. Выглянула в коридор.
Пусто. Луч света скользнул по грязным стенам, уперся в дальнюю стену. Никого.
Лера выдохнула, собираясь закрыть дверь, и тут ее взгляд упал на пол возле порога. На серых, пыльных досках четко отпечатались грязные следы. Следы вели в комнату. Кто-то стоял у ее кровати, пока она спала. Стоял и смотрел.
Животный ужас парализовал тело. Она захлопнула дверь, придвинула к ней тяжелый стол. Руки тряслись так сильно, что фонарик выскользнул из пальцев и покатился по полу, освещая пыль под кроватью.
До утра Лера просидела в углу, обхватив колени руками. Она прислушивалась к каждому шороху. И к утру она поняла, что сводит ее с ума больше всего.
Это был не звук шагов за дверью.
Это был глухой, ритмичный стук, доносящийся из-под земли.
Бам. Бам. Бам.
Далеко внизу. В законсервированных шахтах. Кто-то или что-то било в толщу породы.
Рассвет выдался серым, бесцветным. Туман за окном стал еще плотнее. Лера быстро собрала вещи. Никаких интервью. Никаких фотографий. Надо убираться отсюда. Серега приедет к десяти. Нужно только дойти до моста.
Она отодвинула стол, рывком открыла дверь и вышла в коридор. Здание казалось вымершим. Выбежав на крыльцо, Лера жадно глотнула сырой, холодный воздух.
Поселок просыпался. По улице шли люди. Мужчины в ватниках, женщины в темных платках. Они шли молча, шаркая ногами по грязи. Все двигались в одном направлении — к окраине поселка. К территории заброшенной шахты.
Они не смотрели на Леру. Они вообще ни на что не смотрели. Их лица были масками, вырезанными из серого камня.
Лера свернула в противоположную сторону, к дороге на мост. Шаг, еще шаг. Грязь чавкала под ботинками. До знака оставалось метров триста.
Из тумана навстречу ей вынырнула фигура. Матвей. Старик опирался на палку, преграждая дорогу.
— Уезжаешь, городская? — проскрипел он.
— Да. Моя машина ждет за мостом. Пропустите.
Матвей покачал головой.
— Машины не будет. Мост рухнул ночью. Сгнил совсем.
Лера замерла. Внутри все оборвалось.
— Вы лжете. Я вчера по нему прошла.
Она бросилась вперед, обогнув старика. Пробежала мимо разрушенных домов, выскочила на окраину.
Моста не было. Деревянные опоры торчали из воды гнилыми зубами. Пролет обрушился в реку. Свежие сколы на древесине говорили о том, что мост рухнул не сам. Его сломали. Опоры подпилили.
Лера стояла на берегу, глядя на мутный поток. Ловушка захлопнулась. До ближайшего населенного пункта шестьдесят километров непроходимой тайги. Связи нет. Машины нет.
Сзади хрустнула ветка.
Лера обернулась. Из тумана бесшумно выходили люди. Десятки местных жителей полукругом отрезали ей путь назад в поселок. Женщина с пустыми глазами. Угрюмые мужики. Старухи. Они кольцом сжимали пространство вокруг Леры. В их руках не было оружия. Вилы, топоры, ружья — ничего. Только тяжелое, молчаливое давление десятков тел.
Вперед вышел Матвей.
— Не серчай, дочка, — мягко, почти ласково сказал старик. В этом спокойствии было больше ужаса, чем в яростном крике. — Нам без тебя никак.
— Что вам нужно? Деньги? У меня есть деньги! Оставьте меня в покое! — голос Леры сорвался на истеричный визг. Она выставила перед собой руку с перцовым баллончиком.
Толпа даже не вздрогнула.
— Деньги под землей не ходят, — ответил Матвей. — Земля гниет. Хозяин проснулся. Порода трещит, своды скоро рухнут. Он голоден. Он требует свою дань. Пятьдесят лет назад наши отцы оплошали. Дали ему не того. Дали Архипа, кровь от крови здешней. А ему нужен чужак. Тот, кто пришел по своей воле. Тот, чья душа не привязана к Каменной пади.
Лера попятилась. Нога скользнула по мокрой глине. Она едва не упала в ледяную воду.
— Вы сумасшедшие! Вы убили того инженера! Я читала дневник!
Матвей усмехнулся. Жуткая, беззубая улыбка исказила его лицо.
— Дневник. Да. Мой отец его спрятал. В архив городской отвез, когда комиссия приезжала дела закрывать. Знал, что рано или поздно приманка сработает. Придет чужак, охочий до чужих тайн. Журналист или мент — неважно. Ты сама пришла. Сама сунула голову в петлю.
Толпа сделала шаг вперед. Единым слитным движением. Лица людей оставались абсолютно бесстрастными. Ни ненависти. Ни жалости. Только слепая, фанатичная необходимость совершить обряд.
Лера нажала на кнопку баллончика. Едкая оранжевая струя ударила в лицо ближайшему мужчине. Он зажмурился, закашлялся, но не издал ни звука. Просто закрыл лицо руками. На его место тут же встал другой. Двое крепких парней бросились на Леру, заломили руки за спину. Баллончик отлетел в грязь.
Она кричала, вырывалась, кусала чужие грязные руки, пахнущие машинным маслом. Но ее держали крепко. Толпа сомкнулась вокруг нее, скрывая от неба.
Ее поволокли обратно в поселок. Мимо мертвых домов. К территории шахты «Глубокая-4».
Ржавый копер шахты возвышался над туманом мрачным памятником индустриальной эпохи. Стальные тросы давно проржавели и оборвались. Здание управления зияло провалами окон.