Судьба в облаках

— Когда я добрался до мастерской, уже стемнело. Калитка была открыта. Ты лежала во дворе.

— Следы были?

— Один человек. Мягкая обувь, узкая подошва. Вошёл через служебную калитку и ушёл там же. На камнях остался серый налёт — след магической печати.

Большой палец снова касается пуговицы.

— Я сказал, что вернусь к обеду, — добавляет он.

— Ты не мог знать, что на меня нападут.

— Не мог.

Он смотрит мне в лицо. В тёмно-синих глазах нет ни усталой иронии, ни привычной уверенности.

— Но меня не было рядом.

Если оставить его с этой мыслью, к утру Вольфган превратит чужое нападение в собственную ошибку, составит список нарушений и приговорит себя по каждому пункту.

— Вольф.

Он едва заметно напрягается. Сокращённое имя я использую редко и почти никогда — всерьёз.

— Человек пришёл подготовленным. Он знал дом, твой сигнал и он маг. Это сделал он. Не ты.

Вольфган опускает взгляд на свои руки.

— Я понимаю.

— Нет. Ты услышал слова и положил их рядом с остальными доказательствами. Это не одно и то же.

Он проводит большим пальцем по костяшке. Кожа там содрана, в неглубоком порезе запеклась кровь.

— Я нашёл тебя без сознания, Клэр.

Голос становится тише. Я перестаю искать правильный довод. Некоторые вещи нельзя починить фразой, даже если очень хочется притвориться мастером на все случаи жизни.

— Но нашёл, — отвечаю я.

Вольфган поднимает голову.

— Нашёл, — повторяет он.

Ветер трогает край его рубашки. Внизу выпускает пар ночной локомобиль.

— Почему я на корабле?

Вольфган снова собирается. Вопрос возвращает ему задачу.

— Дом был открыт, защитные линии не отвечали. Я не знал, что нападавший оставил внутри. Перенёс тебя сюда после осмотра врача.

— Врача?

— Судового. Он проверил место удара, дыхание и реакцию зрачков. Повреждения, которое могло бы объяснить потерю сознания, не нашёл. Через шесть часов осмотрел тебя снова.

— И?

— Сказал, что ты спишь слишком спокойно для человека с таким пульсом.

— Обнадёживает.

— Мне тоже не понравилась формулировка.

Он кивает на каюту.

— На «Сапсане» я контролирую два входа. При необходимости могу поднять корабль и уйти со стоянки.

За ушами снова тянет. Я прижимаю пальцы к шее.

— Ты не приходила в себя почти сутки.

Мысль падает тяжело и сразу занимает всё свободное место.

— Сколько?

— Двадцать один час.

Я рассматриваю его внимательнее. Та же рубашка, что была утром, только ворот расстёгнут. На рукаве засохла грязь, под глазами залегли тени. Щетина темнее обычного.

— Ты всё это время был здесь?

— Я отходил отправить записки.

— Значит, почти всё.

— Корабль сам себя охраняет хуже, чем утверждает изготовитель.

Ответ слишком подробный, чтобы считаться возражением.

— Кому записки?

— Ксандру и магистру.

Я киваю на линию у порога.

— Это твоя работа?

— Готовый гильдейский контур. Я замкнул его сигнальным камнем.

— Сам?

— Замкнуть готовую схему способен любой человек, который умеет читать инструкцию и не наступать на линии.

— Ксандр был бы глубоко оскорблён таким определением магии.

— Именно поэтому я не собираюсь ему рассказывать.

Я присматриваюсь к контуру. Под мелом мерцает тонкий свет. От линии тянет сухим воском, солью и озоном.

Ноги начинают дрожать. Я опускаюсь на ограждение прежде, чем они сделают выбор за меня. Вольфган садится рядом — достаточно далеко, чтобы не стеснять, и достаточно близко, чтобы перехватить, если тело снова откажется сотрудничать. У него раздражающе естественно получается занимать место между человеком и возможной бедой, не называя это заботой.

Палуба кренится. Ладонь сама находит его запястье, пальцы сжимают кожаную манжету. Вольфган замирает, затем медленно разворачивает руку ладонью вверх, предлагая более надёжную опору.

Горизонт возвращается на место. Я отпускаю его.

— Голова.

— Понял.

Внизу пар вырывается из трубы и растворяется над улицей. Где-то на юге скрипит грузовая мачта. Ночной воздух приносит запах угля, мокрого железа и реки.

Рядом с Вольфганом отчётливо ощущаются кожа, холодный металл и можжевельник. Корица держится ближе к телу, а яблочная сладость остаётся в тепле расстёгнутого ворота. Раньше я замечала этот запах только после долгого перелёта или когда он склонялся над верстаком. Сейчас различаю каждый слой.

Слишком ясно.

Машинное масло. Канаты. Дорожная пыль. Чёрный чай. Кедр, впитавшийся в обшивку «Сапсана». Четыре года ремонтов, задержанных вылетов и присутствия Вольфгана в моей мастерской — чаще, чем полагается постоянному клиенту.

Это не запах одежды или корабля. Это он сам.

Я сжимаю холодный металл ограждения. Если я чувствую его так ясно, значит, изменилось не обоняние.

Изменилось что-то во мне.

— Клэр.

В голосе Вольфгана появляется жёсткость.

— Ты меня слышишь?

Я заставляю себя посмотреть на него.

— Да.

Он изучает моё лицо, проверяя не ответ, а то, сколько меня за ним осталось.

Я отворачиваюсь к городу. Бирмингем продолжает работать: шипит, стучит, горит редкими огнями. У него по-прежнему есть порядок — трубы, колёса, фонари, ночные маршруты.

Собственную схему я больше не понимаю.

***

Ксандр появляется перед рассветом. Поднимается по трапу почти бегом, одной рукой придерживая очки, другой — дорожный саквояж, набитый книгами. Рубашка застёгнута не на те пуговицы, рыжие волосы торчат во все стороны.

Увидев меня на палубе, он резко останавливается. Плечи опускаются — только на секунду.

— Ты сидишь, — говорит он.

— В нашей семье сегодня день выдающихся наблюдений?

Ксандр не отвечает. Ставит саквояж на доски и опускается передо мной на корточки.

— Посмотри на свет.

Я послушно смотрю. Ксандр проверяет зрачки, пульс, место удара. Пальцы у него холодные и едва заметно дрожат.

— Ты ел? — спрашиваю я.

— Это не относится к обследованию.

— Значит, нет.

— Следи за светом.

— Я слежу. И осуждаю тебя одновременно.

Он поправляет очки.

— Координация?

— Возвращается.

— Тошнота?

— Нет.

Ксандр берёт из саквояжа блокнот и записывает ответы.

— Изменения слуха?

— Пока нет.

— Зуд?

— За ушами.

Карандаш останавливается.

— С обеих сторон?

— Да.

Он осторожно ощупывает кожу, затем переходит к контуру у порога. Долго рассматривает светлую линию, проверяет насечку на камне и только после этого разворачивает свёрток с серым налётом, который Вольфган соскоблил во дворе.

Несколько крупинок прилипли к стеклу. Ксандр подносит его к свету, потом снимает очки и начинает протирать их краем рукава. Он делает это всегда, когда ответ уже есть, но ему не нравится.

— Ну? — спрашиваю я.

— Воздействие направленное. След закреплён печатью и связан с внутренним откликом.

— Каким?

— Пока не знаю.

Он надевает очки и снова смотрит на образец.

— Частицы не содержат активной магии. Они только сохраняют направление, как стрелка компаса после сильного поля. Значит, основное воздействие уже находится не здесь.

Палец Ксандра зависает над стеклом.

— А во мне, — заканчиваю я.

— Вероятно.

Вольфган отходит от ограждения.

— Что нужно, чтобы выяснить точно?

Ксандр закрывает образец пробкой.

— Архивы. Старые записи о магических метках, изменении формы.

— В Академии?

— Основной фонд закрыт. Копии хранятся в Гильдии, в Сансити.

Вольфган уже достаёт часы.

— Мой допуск откроет хранилище.

Он собирается лететь в столицу сразу и вернуться к полудню. Перед отлётом предлагает взять меня с собой. Формулирует это как разумную меру безопасности, но слишком часто смотрит в сторону гильдейского лазарета.

— Нет, — отвечаю я.

Вольфган застёгивает ремень портупеи.

— Тот, кто напал на тебя, знает мастерскую.

— Именно поэтому я не собираюсь отдавать ему ещё и дом.

— Речь не о доме.

— Для меня — о нём.

Он хочет возразить, однако смотрит на меня, затем на закрытую дверь мастерской.

— Почему ты хочешь остаться?

Вопрос звучит иначе, чем приказ: он действительно ждёт ответа.

— Здесь защита, инструменты и знакомое пространство. Со мной будет Ксандр.

Брат кивает.

— Я останусь.

Вольфган медленно выдыхает.

— Тогда никаких одиночных выходов. Если зуд усилится, вы уходите в дом и замыкаете внутренний контур. Сигнальный камень не трогать.

— Я умею обращаться с камнями, — говорит Ксандр.

— Я обращаюсь к женщине, которая считает запрет на работу неточной формулировкой.

— Справедливо, — признаёт брат.

Я смотрю на него.

— Предатель.

— Я исследователь. Мы зависим от достоверности наблюдений.

***

Ксандр проверяет старые линии, спрятанные в пороге и оконных рамах. Отец заложил медную сетку ещё при перестройке мастерской, мама настояла на камнях по углам, а брат позже вписал в конструкцию контуры.

Семейная версия здравого смысла: если уж строить дом, то так, чтобы незваному гостю пришлось сначала поссориться с инженерией, потом с магией и лишь после этого — со мной.

Вольфган вставляет сигнальный камень в углубление у порога. По щели между досками и камнем проходит тонкая пепельно-голубая линия, находит старую медь и замыкается по всему периметру.

— Если защита сработает, камень на «Сапсане» отзовётся, — говорит он.

У трапа Вольфган протягивает Ксандру сложенный лист.

— Здесь последовательность действий и сигналы Гильдии.

— Я умею поднимать тревогу.

Ксандр принимает лист с уважением, которого удостаивает только новая информация.

Я складываю руки на груди.

— Возвращайся с ответами, капитан.

Он задерживает на мне взгляд.

— К полудню.

Теперь это не обещание, а расчёт. Маршрут, время и задача снова стоят на своих местах.

«Сапсан» снимается со швартовов через несколько минут. Винты набирают ход, тросы уходят вверх, и тёмный корпус поднимается над крышами. Золотые линии на светлом аэростате вспыхивают в утреннем солнце.

Ксандр стоит рядом, пока корабль не исчезает за дымом.

На рабочем столе остаётся ещё одна записка Вольфгана — короткая, как перечень распоряжений:

«Не работай. Не трогай камень у порога. Если зуд вернётся — в дом, дверь на засов, ждать. И не спорь со мной, когда вернусь».

Без подписи и шутки. Только внизу маленькая галочка — след человека, который даже тревогу проверяет на правильность.

Я перечитываю записку дважды, затем кладу под пресс для чертежей. Ксандр читает её через моё плечо.

— Он забыл определить работу, — говорю я.

Брат берёт образец серого налёта и направляется к верстаку. Я перехватываю стеклянную трубку прежде, чем он успевает её открыть.

— Ты идёшь спать.

— Я должен наблюдать за изменениями.

— Наблюдать будешь, когда перестанешь видеть два верстака вместо одного.

— Я вижу один.

— Ты смотришь между ними.

Некоторое время Ксандр оценивает расстояние с болезненной серьёзностью.

Я ставлю перед ним хлеб, сыр и кружку чая.

— Сначала ешь. Потом спишь.

— Если состояние изменится, ты должна меня разбудить.

— Разбужу.

Он не двигается.

— Обещаешь?

— Ксандр.

— Это не ответ.

За точностью и раздражением прячется страх. Брат не знает, что со мной сделали, и потому пытается удержать хотя бы последовательность действий.

— Обещаю, — говорю уже без насмешки. — Если зуд, запахи или боль усилятся, я разбужу тебя сразу.

Плечи Ксандра немного расслабляются. Он съедает хлеб, выпивает чай и уходит в свою комнату при мастерской. Дверь оставляет приоткрытой.

К десяти утра на вторую площадку приводят небольшой гильдейский курьерский дирижабль. Его должны были доставить ещё вчера для замены кормового крепления, но расписание Гильдии переживает события мира с завидным равнодушием.

Пилот протягивает мне ведомость.

— Сказали оставить до завтра.

— Оставляйте. К механизму не прикасаться, паровой клапан не открывать.

— Нам велели разгрузить ящики.

— Тогда разгружайте ящики и радуйтесь, что они не прикручены к двигателю.

Пилот оглядывает меня, решает не спорить и уводит людей.

Работать я не собираюсь. Приёмочный осмотр — не работа. Это проверка того, что привезённая машина не решит развалиться на моей площадке и снести половину крыши.

Я обхожу корпус, проверяю натяжение тросов и поднимаюсь на нижнюю площадку. За воротами стучат колёса экипажей, в соседнем цехе ругаются на паровой подъёмник, в трубе над крышей низко гудит давление. Всё привычно.

На кормовом креплении виден сухой серый налёт. Сначала принимаю его за графитовую пыль. Такие следы остаются после долгой стоянки рядом с подъёмными механизмами. Потом замечаю, что частицы лежат слишком ровно — тонкой дугой вокруг болта.

Точно такой же налёт Вольфган соскоблил с камня во дворе.

Я замираю, не касаясь крепления. Курьерский корабль всё утро простоял на моей площадке, а до этого несколько дней находился в гильдейском ангаре.

Я отступаю. Нужно разбудить Ксандра.

Поворачиваясь к лестнице, задеваю пальцем острый край скобы. Короткая боль проходит по руке.

— Проклятье.

У ногтя собирается маленькая капля крови. Обычный порез. У механика руки в царапинах треть жизни.

Я достаю ветошь.

Серый налёт на креплении шевелится. Частицы собираются ближе друг к другу и вытягиваются тонкой линией к моей руке.

Я отдёргиваю ладонь. Запах крови достигает меня раньше боли. Под маслом, смолой и горячим металлом проступает что-то тёплое, живое, слишком близкое к телу.

Во рту становится тесно. Я сглатываю.

Отвращения нет. Осознание приходит мгновенно, и от него холодеют ладони.

Мне нравится этот запах.

Нет.

Я зажимаю палец ветошью и спускаюсь с площадки. Нужно дойти до комнаты Ксандра. Несколько шагов. Позвать его. Выполнить собственное обещание.

Резьба на креплении. Царапина на скобе. Узел на тросе. Я перечисляю детали, возвращая мыслям форму.

За ушами начинает тянуть. Давление быстро превращается в боль.

— Ксандр!

Голос срывается и тонет в шуме соседнего цеха. Я делаю ещё шаг, но ноги сворачивают не к дому, а обратно к дирижаблю.

Останавливаюсь у стены и упираюсь в неё ладонью.

— Нет.

Тело не слушает. Под рёбрами распирает что-то дикое и тесное. Оно не говорит, не думает и ничего не объясняет. Только тянется к запаху крови.

Мне нужно дышать. Вдох застревает.

Боль сгибает пополам. Колени ударяются о доски. Сначала жжёт под кожей, потом в костях, затем сразу везде. Пространство сжимается до пола, собственной руки и бешеного пульса.

Я поднимаю пальцы. Ногти вытянулись, потемнели и заострились.

Когти.

Моргаю до боли в глазах. Изображение остаётся прежним.

По запястью проступают чёрно-рыжие волоски — сначала редкие, затем всё гуще. Зуд за ушами раскалывается. Изнутри давит новая форма, и кожа натягивается под ней.

— Нет…

Собственный голос пугает сильнее когтей. Низкий, сорванный, незнакомый.

Я пытаюсь стереть шерсть, содрать её вместе с сажей и кровью. Пальцы скользят по волоскам, паника бьёт в виски.

Нужно к Ксандру.

Я добираюсь до лестницы и хватаюсь за перила. Когти царапают дерево. Нога цепляется за ступеньку, пол подлетает навстречу, воздух выбивает из груди.

Несколько секунд я лежу, вцепившись в доски. Этого не может быть. Сейчас пройдёт.

Над площадкой раздаётся гул винтов — низкий, резкий, знакомый до каждой неисправной ноты. Так не заходят на стоянку. Так садятся, когда разрешение больше никого не интересует.

«Сапсан».

Вольфган вернулся точно к рассчитанному времени.

Я пытаюсь подняться, но тело наливается тяжестью. В голове шумит, давление растёт. Металл снаружи отвечает ударом швартовочного захвата. По палубе проходят быстрые шаги. Звенит лестница.

— Клэр!

Голос Вольфгана прорезает шум. Низкий, собранный, без паники.

Я хочу ответить. Из горла вырывается хриплый звук.

Вольфган появляется в дверях и останавливается. Взгляд за одно мгновение охватывает всё: меня на полу, кровь на ветоши, шерсть на руках, царапины от когтей.

Он опускается на колено, но не прикасается.

— Клэр. Посмотри на меня.

Я хочу сказать: «Не командуй». Получается только судорожный вдох.

В двери дома появляется Ксандр. Он ещё надевает очки на ходу, волосы после сна торчат во все стороны, рубашка помята. Увидев меня, брат останавливается так резко, что плечо ударяется о косяк. Сон исчезает с его лица.

— Не трогай, — выдавливаю я.

Слова царапают горло. Вольфган убирает протянутую руку.

— Не трогаю.

Он не отводит глаз от моего лица.

Ксандр подходит ближе.

— Ксандр, — говорит Вольфган. — Что тебе нужно?

Брат опускается на колено.

— Освободи место. Убери металл от линии и не входи внутрь после замыкания.

Вольфган одним движением отбрасывает ключ и ветошь, затем отступает ровно настолько, насколько требуется. Мел скребёт по доскам.

— Клэр, останься в центре, — говорит Ксандр.

Его голос тихий и точный. Только дыхание сбивается после каждой линии.

— Я стараюсь.

— Знаю.

Он достаёт из кармана первый камень и ставит у моей правой руки. Второй ложится за спиной. Третий — возле ступеней.

В воздухе поднимается запах соли, мокрого камня, бумаги и воска. В нём узнаётся Ксандр — привычная тишина библиотеки, нарушенная озоном.

— Что происходит? — спрашивает Вольфган.

— Воздействие меняет форму. Мне нужно отделить его импульс.

— Ты сможешь?

Мел в пальцах Ксандра на мгновение замирает.

— Должен.

Он заканчивает окружность. У порога отзывается сигнальный камень. Тонкий звук проходит по мастерской и попадает точно в начальную точку контура.

Линия замыкается серебристым светом. Воздух вокруг меня натягивается.

По контуру проходит первый удар.

Ксандр резко втягивает воздух. Его плечо дёргается, пальцы с мелом прижимаются к полу. Нагрузка находит второй конец.

Боль под кожей не исчезает. Когти врезаются в доски, запах крови остаётся слишком ярким. Но движения замедляются. Между импульсом и телом появляется узкий промежуток.

Достаточный, чтобы снова испугаться.

— Ксандр…

Он поднимает голову. Очки съехали на переносицу. По виску стекает пот.

— Я здесь.

По линии проходит новый удар. Камень возле его руки вспыхивает, и пальцы брата сводит судорогой.

Вольфган делает шаг.

— Не входи! — голос Ксандра впервые срывается. — Если разорвёшь линию, я не удержу повторное замыкание.

Вольфган останавливается у самого света. Каждая мышца напряжена, но он остаётся снаружи.

Мысли начинают рваться. Голоса отдаляются, слова теряют форму. Кто-то снова зовёт меня по имени.

Я открываю глаза шире. Вижу белую полосу мела на дрожащих пальцах Ксандра. Его лицо уже белее линии, а правая рука плохо слушается.

За контуром стоит Вольфган. Он тянет ко мне ладонь, но останавливает её в нескольких сантиметрах от моей щеки.

Ждёт разрешения, которого я сейчас не могу дать.

Контур вспыхивает.

Последним исчезает лицо брата.

Часть 1 "Поломка". Глава третья

«Если след однажды зацепился за живое тело, дорога перестаёт быть выбором. С этого момента важно не то, куда человек хочет идти, а кто уже знает, где он находится».

— Закрытая памятка Гильдии исследователей о магических маяках

Темно.

Голоса доносятся издалека, приглушённые и неровные. Один я узнаю сразу — Ксандр. Цепляюсь за него, удерживая дорогу к поверхности.

— …если температура снова поднимется?

— Гаси контур сразу.

Голос брата тихий и сухой. Он говорит быстрее обычного, но каждое слово ставит осторожно, проверяя, выдержит ли оно вес. От него пахнет белым чаем, бумагой, чернилами и свечным воском. За знакомыми запахами проступают сбитое дыхание, шорох поправленного рукава и долгие паузы между движениями.

Рука дрожит. Он пытается это скрыть.

Как я это поняла?

Второй голос ниже. Спокойствие в нём держится на усилии.

Вольфган.

Корица, печёное яблоко, кожа и холодный воздух помогают вспомнить, где верх. Хочется поверить: достаточно вдохнуть глубже — и всё станет как прежде. Не становится.

Под голосами и запахами движется что-то ещё. Без слов, без мысли. Глубоко под кожей. По рёбрам проходит жар, и контур вокруг меня мгновенно стягивается. Воздух давит на грудь, не позволяя телу развернуться в новую форму.

Я пытаюсь открыть глаза. Веки поддаются не сразу. Комната собирается из пятен, теней и тонкой полосы света под дверью.

Потолок знакомый. Моя спальня при мастерской.

Облегчение длится один удар сердца. Следом возвращается память: серый налёт, кровь на пальце, когти, серебряная линия на досках и лицо Ксандра, ставшее белее мела.

Я резко поднимаю руки. Кожа светлая, ногти короткие, сбитые у краёв. Под одним осталась тонкая полоска масла.

Обычные. Мои.

Я сажусь и хватаюсь за край кровати. Комната уходит в сторону. Голова ноет, колено перетянуто бинтом. На мне широкая мужская рубашка с закатанными рукавами, пахнущая кедром, кожей и едва заметной корицей.

Лучше не думать, что произошло с моей одеждой и кому пришлось решать эту задачу.

Пальцы поправляют спутанные волосы и натыкаются на что-то мягкое. Я медленно поднимаю руку выше.

Пушистое.

Такого в человеческой сборке не предусмотрено.

До зеркала добираюсь, держась за стену. Отвернуться хочется сильнее, чем посмотреть, но неизвестность уже успела собрать в голове варианты один хуже другого.

Из отражения на меня смотрит женщина с моим лицом, собранная по чужому чертежу. Волосы спутаны, на коже свежие царапины, серо-зелёные глаза стали светлее.

На макушке торчат уши. Рыжие. Лисьи. Полноценные, наглые и совершенно живые.

Я медленно опускаю взгляд.

За спиной — хвост. Он дёргается сам по себе.

— Пресвятые дирижабли…

Я поворачиваюсь одним боком, другим, наклоняю голову и проверяю отражение под разными углами. Прибор явно неисправен, но стрелка не заела.

Уши поворачиваются к двери раньше, чем я слышу шаги. Тихие и осторожные. Ксандр с детства ступает так, когда несёт нечто хрупкое или надеется не встретиться с последствиями собственного эксперимента. Запах бумаги и чернил становится ближе.

Щёлкает ручка.

Брат входит в тёмном жилете и рубашке со стоячим воротником. На цепочке у лацкана висит ученический знак младшего мага — тонкая латунная пластина с контурным кругом и номером курса. Очки съехали на переносицу, рыжие волосы зачёсаны назад, но одна прядь выбилась у лба. Под голубыми глазами лежат серые тени, по нижнему веку тянется красная нить сосуда.

Ночь победила его в честном бою. Ксандр пока отказывается это признавать.

Он останавливается у двери. Взгляд быстро проходит по моему лицу, рукам, ушам и хвосту.

— Привет, сестрёнка, — произносит он своим обычным негромким голосом. — Скажи, что сейчас болит.

Я не могу выбрать, с чего начать.

— У меня уши.

— Вижу.

— И хвост.

— Тоже вижу.

— Тогда зачем ты спрашиваешь, что болит?

Ксандр поправляет очки.

— Потому что наличие хвоста не исключает головной боли, нарушения координации или внутреннего кровотечения.

Он пытается вернуть нас в знакомый порядок: вопрос, наблюдение, вывод. Проблема в том, что хвост в этот порядок не помещается.

— Объясни, что происходит.

Последние слова выходят тише, чем я хотела. Ксандр делает шаг ближе, но не подходит вплотную. Смотрит на мои уши и ждёт, пока они перестанут прижиматься к голове.

Из коридора доносится второй голос:

— Клэр.

В дверях стоит Вольфган. Волосы ещё влажные после умывания, но рубашка прежняя. В голове у него уже готов десяток распоряжений, и ни одно не подходит для начала разговора.

Взгляд цепляется за мои уши, затем опускается к рукам, сжатым у груди.

— Лисёнок, — вырывается у него.

Тишина становится почти осязаемой.

Вольфган замирает. На скулах появляется цвет.

— Нет. Не то слово. Прости. Клэр, тебе лучше сесть.

— Лисёнок?

Хвост за спиной резко взмахивает и ударяет по краю кровати. Вольфган следит за ним глазами.

— Я не выспался.

— Ты никогда не высыпаешься. Раньше это не заставляло тебя давать имена частям моего тела.

Ксандр снимает очки и прижимает пальцы к переносице.

— Если мы закончили выяснять терминологию…

— Мы только начали, — говорю я.

На правой ладони Вольфгана замечаю свежий ожог — узкую красную полосу. Он сразу убирает руку в карман, но поздно. Так обжигаются, если слишком долго держат активный камень и не отпускают, когда контур начинает отдавать накопленное тепло.