Судьба в облаках

Я перевожу взгляд на брата. Под ногтями Ксандра забился мел, два пальца перевязаны узкими полосками бинта. Правая кисть лежит вдоль тела слишком неподвижно.

Злость поднимается быстрее страха. С ней проще. Она знакомая и не отращивает хвостов.

— Сядь, — говорю Вольфгану.

— Я в порядке.

— Желательно на собственную руку.

Он не двигается.

— Кто держал сигнальный камень?

— Я.

— Пока он не начал жечь?

— Пока Ксандр не замкнул удерживающий контур.

Ответ звучит точно и спокойно. Доклад о расходе топлива. Ни слова о том, как он схватил активный камень сразу после посадки и сколько времени не разжимал ладонь.

— Решил, что одной чужой магии под моей кожей мало?

Челюсть Вольфгана напрягается.

— Решил, что тебя лучше не терять.

Злость спотыкается.

Я отворачиваюсь к зеркалу. Хвост опускается на пол и выдаёт больше, чем лицо.

— Пожалуйста, сначала выслушай, — говорит Ксандр.

В отражении вижу, как за окном проходят торговые дирижабли. Они держат курс уверенно и неторопливо. Для них мир по-прежнему состоит из давления, высоты и маршрута.

— Что со мной случилось?

Ксандр подходит и аккуратно кладёт руку мне на плечо.

— Мы не знаем всего. Но часть воздействия удалось определить и остановить.

— Остановить или снять?

Он не отвечает.

— Что ты нашёл в столице? — спрашиваю Вольфгана.

Тот вынимает из внутреннего кармана сложенный лист, но не протягивает мне. Сначала смотрит на Ксандра, оставляя объяснение ему.

Брат надевает очки.

— В закрытой сводке это называется направленным обращением. Магическая печать создаёт узел, который закрепляется в теле и постепенно меняет его форму.

— Постепенно?

Я смотрю на хвост.

— У магов странное представление о скорости.

— Вчера изменение было сильнее, — тихо говорит Ксандр. — Значительно.

Уши прижимаются к голове сами.

— Как я выглядела?

Вольфган отводит взгляд к окну. Ксандр остаётся напротив меня.

— Ты стала выше и тяжелее. Комбинезон разорвался. На руках появились когти, тело покрылось рыжей шерстью. Изменилась форма лица.

Он запинается всего на миг. Какая-то часть брата всё ещё находится на полу мастерской перед существом, которое раньше было его сестрой.

— Я узнавала вас?

Ксандр опускает взгляд на перевязанные пальцы.

— Не знаю.

Честный ответ оказывается страшнее уверенного «нет».

— Ты реагировала на голоса, но я не могу доказать, что понимала слова. После замыкания контура несколько раз пыталась вырваться.

Вольфган медленно добавляет:

— Ты остановилась, когда Ксандр позвал тебя по имени.

Брат качает головой.

— На секунду.

— Остановилась, — повторяет Вольфган.

Ксандр не спорит.

— В архивной записи изменение названо чёрным проклятием, — продолжает он. — В полнолуние подобные узлы усиливаются. Могут перехватывать реакции на страх, угрозу, голод и кровь.

— Перехватывать тело?

— Да.

— И меня?

Ксандр снимает очки. На этот раз не протирает их — просто держит в руке.

— Если узел продолжит встраиваться, ты можешь перестать отличать собственный импульс от вложенного.

Несколько секунд я не могу вдохнуть. Страшно не измениться снова. Страшно поддаться чужому желанию и принять это за своё. Я отступаю к кровати и сажусь. Хвост тяжело ложится рядом.

— Что сделал контур?

— Вернул человеческую форму настолько, насколько смог, — отвечает Ксандр. — Остаточное изменение удержалось: уши, хвост, слух, обоняние. Возможно, есть и другие последствия, которые мы пока не видим.

— Он может вернуть остальное?

— Удерживающий контур не лечит. Он не разбирает узел, только мешает ему раскрыться полностью.

Слова даются брату тяжело.

— Если бы я знал, как снять проклятие, я бы снял.

— Ты за него платишь?

— Когда контур принимает нагрузку.

— Это я уже поняла. Сколько?

Ксандр поправляет перевязку на пальцах.

— Пока терпимо.

— Ты врёшь хуже Вольфгана.

— Благодарю, — отзывается капитан.

Я поворачиваюсь к нему.

— Это не похвала.

— В данных обстоятельствах беру всё, что предлагают.

Сухость возвращается в его голос осторожно.

Я провожу ладонями по лицу. Новые уши улавливают шорох рубашки Ксандра, движение Вольфгана у двери, шум воды в трубе за стеной. Слишком много мира разом.

Под рубашкой у груди что-то светится. Я вытаскиваю цепочку. На ней висит зелёно-голубой камень в тонкой металлической оправе. В глубине горит спокойный свет.

— Что это?

— Маскирующий оберег, — отвечает Ксандр. — Для большинства людей ты выглядишь как раньше.

— Я могу выйти на улицу с хвостом, а булочник пожелает мне доброго утра?

— Если не наступит на него.

Я смотрю на брата.

— Очень полезное уточнение.

— Оберег меняет восприятие, а не тело. Окружающие увидят привычный силуэт, но прикосновение почувствуют. В толпе нужно держать хвост ближе к ногам и не позволять людям задевать уши.

Хвост тут же оборачивается вокруг щиколотки.

— Он меня понимает?

Ксандр склоняет голову.

— Скорее, реагирует на твоё состояние раньше сознательного движения.

— Прекрасно. Теперь у моего раздражения есть отдельный указатель.

— Оберег накладывает поверх настоящей формы привычный образ, — продолжает брат. — Как второй чертёж на прозрачной бумаге. Взгляд достраивает ожидаемые линии и пропускает лишние.

— Закрашивает трещину.

— Да. Он не чинит и не защищает. Только убеждает окружающих, что отклонения нет.

От камня пахнет холодным стеклом, белым чаем и сухой бумагой после долгого хранения. Мир действительно любит ложь, если оформить её достаточно аккуратно.

Ксандр берёт чистый лист, но карандаш над ним не опускает.

— Изменение не ограничилось внешностью, Клэр. Узел уже встроился в тело. Тебя…

Он ищет слово.

— Перековали.

Я сжимаю оберег. «Перековали» режет сильнее, чем «прокляли».

Проклятие можно представить грязью, которую удастся смыть. Перекованный металл прежним не становится. Его приходится снова нагревать и бить, пока он не примет нужную форму.

Вольфган замечает движение моей руки.

— Нам нужен профессор, — говорит он. — Маг, который работает с повреждёнными контурами и изменениями формы. Мы можем вылететь в Сансити сегодня и пройти прямо в Академию.

Он выдерживает мой взгляд.

— Если ты согласишься.

— А городские власти?

— Не узнают.

Ответ звучит слишком быстро.

— Почему?

Вольфган закрывает дверь и подходит ближе.

— Потому что, если тебя внесут в реестр изменённых, ты перестанешь быть пострадавшей. Сначала станешь случаем, потом — объектом карантина и строкой в протоколе.

Объектом.

Слово цепляется под рёбрами хуже когтей. Клэр, механик, человек, на которого напали, — всё исчезнет за номером дела. Останется нечто, что можно закрыть, измерить, описать и передать следующему отделу под подпись.

Комната сжимается до чужой рубашки на плечах, камня у горла и тяжёлого хвоста у ног.

— Изоляция, печати, стекло между тобой и остальными, — продолжает Вольфган. — Решения без твоего участия. Мы потеряем возможность действовать раньше, чем наступит полнолуние.

Мы.

Часть меня хочет ухватиться за это слово.

Ксандр садится на край стула. Усталость наконец заставляет его согнуть спину.

— Если власти поймут, что это обращение, тебя начнут изучать. Сначала из лучших побуждений.

— А потом?

Ответ не нужен.

Я оглядываю комнату: стул с брошенной одеждой, коробку с запасными винтами, кружку у окна. Вчера это была моя жизнь. Сегодня вещи выглядят так, как выглядят перед отъездом, к которому никто не готовился.

— Я не могу просто закрыть мастерскую и исчезнуть.

— Можешь, — говорит Ксандр. — На несколько дней.

— Ты уверен, что на несколько?

— Нет.

Я поднимаю голову.

— Здесь я могу удерживать контур и ждать следующего всплеска, — продолжает он. — В Академии мы получим данные и помощь человека с опытом. Но лететь или оставаться — твоё решение.

Вольфган останавливается рядом, не нарушая расстояния.

— Я считаю полёт к профессору лучшим вариантом. Времени мало. Но, если ты откажешься, будем искать другой путь отсюда.

Он спрашивает, а не приказывает. Усилие выдаёт неподвижная правая рука. Вольфган добровольно отдаёт мне управление в ситуации, где отчаянно хочет держать штурвал сам.

— Хорошо, — отвечаю я. — Летим.

Его плечи едва заметно опускаются.

— Можно полностью вернуть прежний вид? — спрашиваю Ксандра.

— Не знаю.

Камень пульсирует под пальцами.

— Всё это нереально.

— Нет, — говорит Вольфган. — Слишком реально. Я не стану обещать, что всё будет хорошо. Обещаю другое: никто не будет решать за тебя, пока мы способны этому помешать.

В этот раз «мы» не раздражает. Возможно, потому что место для моего решения всё-таки оставили.

Ксандр проверяет оберег, просит поднять руки, повернуть голову и пройти до стены. Следит за ушами и равновесием. К концу осмотра его пальцы дрожат уже заметно.

Я смотрю на пустую чашку у окна.

— Ты ел?

— Сейчас это несущественно.

— Неправильный ответ.

— Клэр, у тебя появились хвост и магический контур.

— А у тебя остался желудок. Не меняй тему.

Угол его рта слабо приподнимается.

— На кухне хлеб и сыр, — продолжаю я. — Съешь оба предмета. Полностью.

— Тебе самой нужно…

— Ксандр.

Он смотрит на меня, на хвост, обёрнутый вокруг ноги, и понимает: это единственное знакомое действие, которое я сейчас могу совершить как старшая сестра.

— Хорошо, — говорит он мягче. — Но потом ты тоже поешь.

— Договорились.

Ксандр уходит. Вольфган остаётся.

Не спрашивает, нужна ли мне помощь, и не говорит, что всё обязательно наладится. Смотрит чуть дольше необходимого.

— Лисёнок? — напоминаю я.

Он проводит ладонью по затылку.

— Не лучшее моё решение.

— А какие ещё варианты рассматривались?

— Ни один не успел пройти проверку.

— Значит, это было первое, что пришло тебе в голову?

Вольфган смотрит на хвост. Тот, предатель, осторожно шевелится.

— Ты открыла глаза, — говорит он. — Я позволил себе ошибку.

Насмешка исчезает прежде, чем успевает родиться. Для него это действительно связано: пока я не просыпалась, ошибаться было нельзя. Когда заговорила — на секунду стало можно.

— Ладно, — отвечаю я. — Один раз прощаю.

Вольфган коротко кивает.

— Отдыхай, Клэр.

— Обработай руку.

Он машинально прячет ожог глубже в карман.

— Это приказ?

— Просьба.

Его взгляд теплеет.

— Тогда выполню.

Дверь закрывается. Я остаюсь одна и впервые не знаю, что чинить.

Подхожу к зеркалу. Контроль оно не возвращает; у зеркал вообще скверный характер. Но мне нужно увидеть хоть что-нибудь прежнее.

Не получается.

Уши торчат нагло. Хвост лежит за спиной тяжёлой рыжей запятой — подписью на документе, которого я не читала, но уже заверила кровью.

Самое мерзкое — всё это выглядит естественным. Уши поворачиваются на звук, хвост выдаёт раздражение, тело уже считает их своими. Я — пока нет.

— Ладно, — говорю отражению. — Без театра. Летим в столицу. На дирижабле. С хвостом.

План не лучший. Другого пока нет.

Переодевание занимает больше времени, чем я готова признать. Обычные брюки приходится распороть сзади и поставить две маленькие застёжки по краям отверстия. Пальцы знают работу, поэтому не дрожат.

Надеваю дорожный плащ. Он закрывает место соединения хвоста с телом, а оберег спрячет остальное от глаз. Хвост всё равно придётся держать рядом с ногой.

— Ещё и правила движения, — сообщаю ему. — Не путаться, не махать, не сбивать людей.

Он раздражённо ударяет по кровати.

Очень конструктивно.

Внизу меня встречает знакомый запах дерева, масла и металла. Мой нормальный мир.

Я переворачиваю табличку на «Закрыто» и иду по списку: погасить горелки, запереть шкаф с чертежами, проверить окна, перекрыть пар. Пока руки заняты, голова держится.

На стойке оставляю родителям короткое письмо:

«Улетели с Ксандром в столицу по делам. Вернёмся скоро».

Слово «скоро» вывожу особенно аккуратно. Ровные буквы не обязаны становиться правдой, но пусть хотя бы постараются.

Перед выходом касаюсь верстака. Отец собрал его, когда мне было восемь, и сказал, что мастерская должна расти вместе с мастером. Мама позже вбила в правый угол маленький медный гвоздь от дурного глаза, хотя отец три дня доказывал, что он установлен не по разметке.

Гвоздь до сих пор там.

— Не вздумай развалиться без меня, — говорю мастерской. — Я вернусь.

Камень на шее отзывается коротким теплом.

***

«Сапсан» уже готов к вылету.

Светлый аэростат возвышается над площадкой, стянутый латунными поясами. Золотые линии навигационного узора проходят по оболочке и сходятся к знаку компаса. Под ним тёмный деревянный корпус выглядит небольшим.

Ксандр держится чуть позади. Высоту он не переносит с шести лет. С виду собран, но руки спрятаны в рукава, и ткань подрагивает вовсе не от ветра.

Вольфган стоит у трапа и проверяет замки, тросы и крепления. Чаще всего убивает мелочь, и он относится к мелочам как к личным врагам.

На одном из замков остаётся тонкая серая пыль.

Тот же пепельный налёт.

Вольфган растирает частицы между пальцами. Лицо не меняется, но сердце пропускает удар.

Я слышу.

От нового слуха хочется отвернуться. Чужое тело больше не умеет хранить секреты на привычном расстоянии.

— Этот след был здесь, когда ты вернулся из Сансити?

— Нет. Перед вылетом я проверял крепления.

— Значит, кто-то добрался до корабля после посадки.

Вольфган достаёт платок, стирает налёт с перчатки и убирает ткань в металлический футляр.

— Или оставил его во время разгрузки. Ксандр изучит образец в пути.

Он не произносит вслух главное: человек с печатью знает не только мою мастерскую. Он следует за «Сапсаном».

Вольфган протягивает мне руку.

— Готова?

— В пределах разумного.

Я вкладываю пальцы в его ладонь. Он помогает подняться, но отпускает только после того, как я устойчиво встаю на трап.

Ксандр проходит следом, не глядя вниз.

— До кабины семь ступеней, — говорю я.

— Я умею считать.

— Тогда почему остановился на пятой?

Брат делает ещё один шаг.

— Проверял конструкцию.

Вольфган за моей спиной тихо выдыхает через нос.

— Ни слова, — предупреждает Ксандр.

— Я ничего не сказал.

— Ты подумал достаточно громко.

В рубке Вольфган занимает место у штурвала. Сквозь арочные окна видно, как винты начинают вращаться: сначала медленно, затем увереннее, собираясь в общий ритм.

Мастерская уходит вниз. Бирмингем превращается в карту из крыш, дыма и металла.

На взлёте внутри что-то дёргается. Под рёбрами натягивается тонкая проволока, оберег отвечает холодным жжением. Я упираюсь ладонью в стену и глубже вдыхаю.

Стоит произнести «мне плохо», и Вольфган посадит корабль, Ксандр достанет мел, а я превращусь в груз, который нужно переносить между безопасными точками.

Я не груз. Я механик.

Повторяю это про себя и впервые не смеюсь над собственным заклинанием.

Ксандр вскоре уходит в нижнюю кабину, где стены ближе и небо видно только через небольшие окна. Садится за стол и тщательно раскладывает записи, пытаясь бумажным порядком удержать остальной мир.

Рубка небольшая, тёплая от дерева и латуни. Арочные окна вставлены в тяжёлые ободы, кожаные панели приглушают дрожь корпуса, в газовых бра ровно горит свет. Перед штурвалом теснится приборная доска: циферблаты, компас, рычаги, стрелки давления и высоты.

Вольфган прокладывает курс карандашом по бумажной карте. Никаких магических проекций — только линейка, расчёт и опыт.

У нас один язык. У него штурвал, у меня разводной ключ.

— Ксандр боится высоты и будет делать вид, что его тревожит исключительно устройство мира, — говорю я.

Вольфган ставит отметку на карте.

— Он плохо храбрится.

— Он умнее нас обоих.

— Ум не всегда броня. Иногда он лишь помогает быстрее понять, насколько всё плохо.

Ответить колкостью не получается. Я сжимаю ремень с инструментами — последнюю вещь, удерживающую меня в прежнем чертеже.

Вольфган спрашивает о высоте, но я слышу только начало. Уши поворачиваются к левому борту без моего разрешения.

Сквозь ритм винтов, ветер и дрожь корпуса проступает другое движение воздуха. Не птица, не двигатель, не торговый корабль на соседнем маршруте.

Чужой след в небе.

Он тянется за нами на границе слуха и исчезает, когда я пытаюсь поймать его точнее.

***

К вечеру в арочных стёклах появляются звёзды. Я сижу у бокового окна и перебираю ремень с инструментами. Пока пальцы заняты пряжкой и потёртой кожей, голове сложнее расползаться по швам.

Столица. Академия. Профессор. Полнолуние, до которого осталось неприлично мало для человека с хвостом и чужой магией под кожей.

Камень нагревается, замечая сбившийся пульс. В отражении стекла виден Вольфган. Он стоит у штурвала среди латуни и мягкого света ламп.

Смотрит не на приборы. На меня.

— Давай договоримся, — говорю я. — Я не ребёнок, не твой ученик и не твоя ответственность.

Вольфган проверяет давление в правой турбине и лишь после этого поворачивает голову.

— Хорошо.

Я жду продолжения.

— И всё?

— Нет. Теперь твоя часть: не изображай человека, которому ничего не страшно.

— Осторожнее, капитан. Это прозвучало заботливо.

Он медленно проводит большим пальцем по резному краю штурвала.

— Это так и было.

В глубоком голосе проступает сухая хрипотца, но сейчас она звучит непривычно тепло. Все подходящие ответы рассыпаются.

Вольфган позволяет мне помолчать. Проверяет курс, двумя пальцами поправляет рычаг и ждёт, пока стрелка компаса успокоится.

— Твоя гордость переживёт дорогу, — продолжает он. — Меня больше интересует, переживёшь ли её ты.

— У тебя талант выбирать слова, после которых хочется бросить в тебя чем-нибудь тяжёлым.

Угол его рта приподнимается.

— Выбирай предмет без острых краёв. У нас высота.

Он кивает на штурвал.

— Хочешь попробовать?

Я перевожу взгляд с него на резной деревянный обод.

— Управлять?

— Да.

— Я разбираюсь в железе, а не в том, как этим железом командовать там, где любая ошибка становится последней.

— Управление — та же механика. Давление, сопротивление и правильное усилие.

— Любимая фраза людей, которые потом объясняют: «Я всё рассчитал, кроме падения».

Вольфган тихо хмыкает. Низкий звук растворяется в гуле двигателей.

— Я буду рядом.

Усмешка исчезает. Теперь он смотрит прямо, без нажима и привычной капитанской непреклонности.

— Вот это меня и беспокоит.

— Разумеется.

Он поднимает левую ладонь, принимая удар, и отступает. Освобождает место, но не уходит.

Я смотрю на приборы, рычаги и карту, прижатую медными клипсами к панели. Потом подхожу.

Штурвал тёплый. Дерево отполировано ладонями, резной обод чуть шершавый. Через него проходит дрожь корпуса — общее движение винтов, тросов, газа в оболочке и ветра за стеклом.

Пока Вольфган держит управление рядом, «Сапсан» идёт спокойно. Затем он убирает правую руку.

Секунду ничего не меняется. После этого нос медленно ползёт вправо, увлекая за собой весь корабль.

— Ты отпустил!

Я вцепляюсь в штурвал.

— Передал управление.

— Без предупреждения!

— Если бы предупредил, ты бы отказалась.

— Мы уходим с курса.

— На два деления. Двигатели исправны, аэростат держит высоту, а я никуда не делся.

Он стоит за моей спиной близко, но не касается. Голос становится суше и точнее:

— Не дёргай. Веди. Чуть левее. Легче. Ещё легче. Отпусти плечи. Смотри не на стрелку — на линию облаков.

Я слушаюсь раньше, чем успеваю возмутиться.

Камень на шее отвечает коротким холодным жжением. Внутри срабатывает чужой ограничитель, отмечая резкое движение. Выравниваю дыхание и веду плавнее. Сейчас курс корабля — единственная прямая линия, которую можно удержать руками.

Это помогает.

Через минуту «Сапсан» возвращается на маршрут. Напряжение не исчезает, но меняет форму. В нём появляется азарт — нелепый, несвоевременный и настоящий.

В детстве я представляла себя у штурвала большого дирижабля. Рядом — родители и Ксандр. Брат со временем предпочёл магию и библиотеки, а я осталась с ключами, заказами и городским допуском. Родители по-прежнему работают инженерами, и несколько дней назад их вызвали в командировку на Юг.

Позже я решила, что мечты о штурвале — детская ерунда, которую приличный механик перерастает вместе с короткими рукавами.

Не переросла.

— Не спорь с кораблём руками, — говорит Вольфган. — Он не любит резких доказательств.

— Я убеждаю его не убивать нас по глупости.

— Разумное начало переговоров.

Я возвращаю ему штурвал. Ладони всё ещё помнят его вес и тёплую дрожь дерева.

На полке у стены замечаю жестяную коробку с вмятиной на крышке.

— Это что?

— Печенье.

Я смотрю сначала на коробку, потом на него.

— У тебя на боевом гильдейском дирижабле хранится печенье?

— Во-первых, корабль не боевой. Во-вторых, я не кружева с любовными стихами здесь складирую.

— Кружева стоит искать в другой коробке?

Вольфган снимает крышку и достаёт кривоватое печенье с тёмным краем.

— Ешь, пока я не передумал.

Я осторожно откусываю. Печенье сухое, с орехом, и пережило не один перелёт.

— Ты сам это приготовил?

— Нет. Иногда печёт старуха в доках, если я не спорю с ней о ветре и её внуках.

— Ты умеешь не спорить?

— Редко. Поэтому печенья мало и оно подгорело.

Я смеюсь раньше, чем успеваю решить, уместно ли сейчас смеяться. Смех выходит рваным, но настоящим.

Рядом с Вольфганом не становится безопаснее. Становится нормальнее.

Он закрывает коробку и оставляет её ближе ко мне.

Где-то вдоль корпуса раздаётся сухой щелчок. Не в шестернях и не в креплении. Звук проходит по обшивке короткой искрой.

Стрелка компаса дёргается вправо. Гильдейская сигнальная пластина под стеклом вспыхивает тусклым светом, а камень на шее отвечает холодным ударом.

Вольфган мгновенно переводит маленький рычаг у края панели в крайнее положение. Золотая стрелка на пластине гаснет.

— Что это было?

— Перепад во внешнем защитном контуре.

Ответ запаздывает на долю секунды. Я уже знаю, что он выбрал не всю правду.

— Нас проверили?

Вольфган удерживает рычаг, следя за приборами.

— Не знаю.

— Но канал ты закрыл.

— Да.

— Почему?

— Неизвестный канал сначала закрывают. Потом выясняют, кто по нему стучал.

— Ты опять поставил дверь.

— Сейчас она нужна.

— Тебе?

Его взгляд скользит к оберегу у моего горла.

— Всем нам.

Если это был вызов, мы не ответили. Закрылись. И тот, кто находится снаружи, теперь знает: внутри есть что прятать.

Ночью Вольфган меняет маршрут. Прямой путь до Сансити короче, но он поднимает «Сапсан» выше торговых линий, обходит санитарные маяки по внешней дуге и до рассвета держит корабль за пределами столичного кольца.

***

К утру город поднимается из тумана.

Купола, башни, мосты, ровные ряды домов и широкие проспекты. Здесь сначала появился чертёж, а потом в него допустили людей.

Главные улицы уже промыты до бледного блеска. Вода стоит тонкими полосами у края мостовой и стекает к решёткам коллекторов — туда, где Сансити прячет всё, что не должно попадаться на глаза. После Чёрного года каналов чистота стала частью закона, наравне с печатями, пропусками и маршрутами.

Красиво. Неуютно. Правильно до холода.

Я больше не считаю башни и посадочные площадки. Считаю людей в форме и расстояния до ворот.

На самом краю слуха проходит тонкий сухой сигнал — царапает воздух и исчезает между городскими маяками. Скрытые оберегом уши поворачиваются к востоку.

— Что? — спрашивает Вольфган.

Я смотрю на спокойную стрелку компаса.

— Ничего.

Он задерживает на мне взгляд.

— Когда «ничего» станет «чем-то», скажешь.

— Разумеется.

Собственная ложь оставляет во рту металлический привкус.

Мы швартуемся у здания Гильдии исследователей. Здесь ей принадлежит всё: площадка, охрана, флаги с эмблемой дирижабля и компаса, латунные таблички, мокрый камень под ногами. Даже воздух служебный — пахнет машинным маслом, полировочным воском и свежей бумагой.

У трапа нас встречают двое в форме. Вопросов не задают, только сверяют отметки. Один задерживает взгляд на цепочке у моего горла. Для него камень уже превращается в будущую строку журнала.