Катакомбы, колокола, костры

Часть первая

Тоннели Чинба

Однажды ветер исчез. Изгладились складки на воде, что-то произошло с дыханием. Трепыхания полыни ушли в прошлое. Прежде степные запахи смешивались в разных пропорциях, а теперь как будто отделились друг от друга. Да, степь словно расслоилась и стала пахнуть по-другому. Все случилось, как только отзвучали долговечные войны, и было похоже на олицетворение долгожданного покоя. Но с этой внезапной, цепкой безмятежностью что-то было не так. Дым больше не кренился к земле, а поднимался ровно вверх, как зыбкая, фальшивая колонна. Цветки и травинки, которые прежде покачивались с разной скоростью, теперь стали похожи на застылые декорации или даже на фотографии. Казалось бы, сколько их было, этих робких, никем не замеченных шевелений, но, как только растения застыли, стало ясно, какая безграничность движений утрачена. Переменилось все. Раньше, когда поколебливался стебель, вместе с ним шевелилось каждое соцветие, каждый невзрачный колосок, теперь же скорченные кисти больше не колыхались непостижимой, настоятельной жизнью, а впечатывались в вязкий воздух, как забытые кем-то знаки, бесцельно указывающие друг на друга и в пустоту. Все они казались одинаково обреченными, и уже нельзя было увидеть, что растущие рядом зыблются куда меньше, чем одинокие травинки – сухие, тщедушные, напоминавшие тонкие антенны, пытающиеся поймать хоть какой-нибудь сигнал, или худые руки, молящие о спасении. Те, что повыше, тоже всегда покачивались больше, чем низкорослые. Одни стебли совсем голые, другие обтянуты короткой зеленой шерстью, как будто спрятаны в ворсистые чехлы. Колыхание желтоватых корон на их кончиках. Накренялись, словно соревнующиеся в поклонах суверену принцы, претендующие на будущий престол. Сильнее всего, конечно, дрожали ветви деревьев, редколистные и костистые, словно развешанные под потолком прибрежного кафе скелеты гигантских рыб, отказывающиеся поверить в собственную смерть, шевелящие иссохшими ребрами и хвостами, но давно переставшие пугать редких посетителей обшарпанной комнаты страха. Истлевшие опахала, нависшие над гамаком давно умершего императора, чьи старые, похожие на манекены сыновья все так же оберегают его покой, благоговение уснувшего трупа, тщетно надеясь на наследство. Деревьев здесь всегда было мало, поэтому они бросались в глаза издалека. А самые крохотные кустистые пучки, наоборот, не обращали на себя внимания. Только тому, кто как следует пригляделся бы, они могли напомнить крылья собравшихся в стайку стрекоз, притаившихся и пытающихся разыграть смерть, но все же выдающих себя редкими подрагиваниями.

А с замиранием, наверное, было так: сперва перевернутый маятник тонкой соломинки начал замедлять пошатывания, потом они стали почти неприметными, как последние судороги, пока в конце концов росток не остановился в непривычной, ссутуленной позе, как вонзившаяся в землю обломленная стрела; на мгновение лишь ворошения мелких блекло-зеленых перышек могли напомнить о жизни, и, даже когда бездвижность стала неминуемой, взгляд еще какое-то время продолжал мучиться миражом содрогания. Толпились сомнения: может быть, веяния так слабы, что не чувствуются кожей, а движения столь замедленны, что неприметны для глаз? Может, есть хоть какой-то шанс отыграть все назад? Хотелось часами наблюдать, следить за притихнувшей травинкой, мечталось, чтобы ее колыхания и прядания вернулись, но довольно скоро недобрый покой стал неотменим. И еще появилась странная тяжесть, какая-то духота в легких, какая бывает только в закрытых помещениях, даже если они огромны (и в таких – особенно). Если бы стушевались цвета, происходящее, наверное, можно было бы сравнить с черно-белым кинематографом, но полное исчезновение ветра оказалось чем-то еще более странным. Здесь не было подходящих аналогий.

Ветви тоже притворились неживыми. Конечно, сперва никто не мог предположить, что очень скоро редкие немые деревья почти растеряют листву и застынут, как оборванные пугала над заброшенными огородами. Но буквально за несколько дней они замерли в каком-то искаженном, перевернутом виде, словно их в наказание воткнули верхушками в землю, выставив наружу кривые, уродливые корни. Редкие листья свернулись в беззащитном стыде. Потом многие ветви укоротили, опрометчиво решив, что это может придать стволам сил, а на деле лишь еще больше изуродовав чахлые деревца. Как ни странно, изредка из земли продолжали проклевываться новые ростки, по виду не слишком-то готовые прийти на смену старшим, но по какой-то горькой ошибке все же избравшие жизнь. Эти сухие тычины больше походили на остовы развалившейся оградки, на окаменелые щупальца, на жестоко порубленный кем-то прошлогодний борщевик, на что угодно, только не на живые растения. Нельзя было понять, какой силой они удерживались в песке и не падали. Когда притаившаяся на ветке крохотная птица взлетала, сухая растительная лапа еще несколько мгновений продолжала покачиваться, словно тоже ловчась подняться в воздух. Эти взлеты и пошатывания, эти царапанья пространства казались похожими на захватывающий одноактный спектакль.

Сразу изменился и шум природы. Вместе с гулом ветра из него были изъяты многие звуки. Невозможно было заранее представить, что их баланс изменится до самых оснований. Замолкли не только деревья и травы, но и визжащие ставни, калитки, качели, полощущееся на ветру белье. Жужжание пчел, треск саранчи и смех ящериц перестали тонуть в шелесте листьев. Словно кто-то не просто прибавил им громкости, но еще и выдвинул на первый план, акцентировав каждый всплеск цвирканья и особенно редкие цезуры. Это нашествие поначалу тоже казалось опасным, но вскоре приумолкли и насекомые – может быть, испугались, что теперь, когда трава перестала шевелиться, их стало слишком легко обнаружить. Бабочки научились подолгу таиться в листве, не раскрывая крыльев. Теперь, когда можно было расслышать даже стук лапок по земле, ящерицы и мыши намного быстрее, чем раньше, становились добычей сов. Никто еще не мог предположить, что скоро, всего через пару десятилетий, многие птицы – и не они одни – тоже исчезнут.

Однако движения немного сохранились на поверхности озера. Конечно, вода навсегда утратила прежний облик, и, хотя здесь почти не бывало волн, теперь отсутствие складок делало знакомый пейзаж ненастоящим, похожим на неколеблющуюся жидкость в каком-то гигантском тазу, который тщетно пытались выдать за водоем. Ночами луна больше не дробилась в изгибах и не растекалась по дрожащей поверхности, а лишь обретала желтоватого двойника, который механически копировал ее форму и скупые перемещения. Казалось, кто-то положил стекло на плоскость воды, словно на письменный стол, подсунув фото полной луны под эту прозрачную коросту. И все же порой из-за родников зеркало начинало подергиваться чахлой рябью, а когда по глади пробегала какая-нибудь суетливая водомерка или вдруг рыба всплескивала хвостом, пенистые хлопья рассекали ровную поверхность разветвляющимися трещинами и расходящейся в разные стороны рябью. Эти мгновения завораживали своей блаженной живизной. Впрочем, разглядеть их было теперь не так просто: туман, который в этих краях и так всегда чувствовал себя как дома, сгустился еще сильнее и почти не покидал плавной поверхности воды.

Новость об исчезновении ветра мгновенно разлетелась по всей округе и тут же просочилась в соседние страны. В первое время люди в ужасе ожидали появления журналистов и просто зевак, которые толпами нагрянут в диковинный край. Но известие в считаные дни перестало быть сенсационным, потому что само безветрие распространялось по миру почти с той же скоростью, что и известие о нем, а реальное столкновение с замершей природой потрясало значительно больше, чем броские газетные заголовки, всегда отстающие от событий. Едва последние дуновения покидали одну область, как через несколько часов исчезали и в соседней. Порой кто-то даже не успевал позвонить родственникам и сообщить ошеломляющую новость, потому что беспощадный штиль уже успевал обосноваться и в их краях. Собственно, никто и не знал, как именно реагировать на происходящее. Самумы, муссоны, валэ – все эти слова, и раньше казавшиеся тяжеловесными архаизмами, теперь стремительно лишались всякого значения. Неизвестно, кому пришла в голову мысль открыть с года исчезновения ветра новое летоисчисление. Но самые внимательные запомнили, что началось все на берегу степного озера Нрику, в небольшом городке с коротким именем Бова. Словно судьба избрала это место для беспримерных испытаний. Да, именно здесь все и случилось.

Городок расположился на длинном мысе, уходившем в огромное, казавшееся безграничным озеро. Замкнутые между водой и степью или, наоборот, защищенные сразу двумя царствами, неразговорчивые люди жили здесь с незапамятных времен – наверное, когда-то, заприметив этот широкий мыс, их предки навсегда перестали быть кочевниками. У тихой и едва приметно колыхавшейся воды, отражавшей серебряное небо, проходила размеренная и однообразная жизнь десятков поколений. Они сменяли друг друга, и в степи было достаточно места для их пепла. Жизнь этого захолустья намного больше напоминала сельскую, чем городскую. Но то ли так сложилось само собой, то ли жители Бовы постарались внести необходимый вклад в значимость родных мест, закрепив за ними титул города. Лишь десяток улиц с прильнувшими друг к другу домишками: одни выстраивались в широкий полукруг вдоль берега, почти у самой воды, окна других, наоборот, смотрели на степь, а большинство тех, кто жил в центре, отдергивая по утрам шторы, видели сквозь проемы между низенькими зданиями, как солнечными проблесками высветляется мощенная широким булыжником рыночная площадь. И хотя здесь имелись ратуша, небольшая гидроэлектростанция, бензоколонка, вышка сотовой связи, большинство жителей все же больше походили на крестьян, чем на горожан. Многие, как когда-то их прадеды, промышляли ловлей рыбы, благо в здешней воде ее обитало достаточно, а длинные, рассекавшие камыши пирсы позволяли закидывать сети на приличную глубину. Любителей заплыть подальше на лодках тоже было немало, и эти моряки охотно хвастали, что их рыба вкуснее, чем у прибрежных бездельников, предпочитавших рыбалке дремоту (будто бы сами хвастуны никогда не клевали носом над бортом лодки). Те и другие, конечно же, водили дружбу с шоферами, отвозившими рыбу на продажу в соседние города, до ближайшего из которых по степи нужно было ехать почти три часа. Иные предпочитали рыбалке возню в огородах и уход за скотиной, третьи, соперничая со школьными учителями, непрестанно учили детей всем необходимым ремеслам, были, конечно, и те, кто строил, лечил, коробейничал, кремировал. Если бы не присутствие техники (весьма скромное на фоне далеких мегаполисов), не так уж просто было бы определить эпоху, когда начали происходить безрадостные события, о которых еще предстоит рассказать подробно.

Впрочем, эпох отныне было две: ветреная и безветренная. И первая довольно быстро стала чем-то вроде написанных на забытом языке романов об отважных мореплавателях, рассекавших волны на парусниках, – далеким прошлым, в котором вращались мельницы, взмывали к небу воздушные змеи, развевались подолы платьев, слетали с голов кепки и шляпы. В те времена пересыпать семена нужно было в сараях, иначе их, на радость курам, разносило по всему двору, а седовласые мудрецы день и ночь рассуждали о лучистом будущем, в котором множество жизненных сфер станет определять энергия ветра. Существовало ли все это в действительности или было выдумано безвестными мечтателями? Да, прошли годы, и не осталось никого, кто смог бы рассказать, когда и как именно земля опустела, а тем более внятно объяснить, почему это случилось. Просто так сложилось, что все стало редеть и постепенно превратилось в необъятную степь, створожилось в эти серо-синие, скудные, но завораживающие пейзажи. Да, в меланхолию природы можно было часами всматриваться, как в море. Пусть даже самого моря тут не было, только озеро, но от неподвижности его поверхность стала казаться непомерно широкой.

Зато последующая часть истории была подробно усвоена, даже канонизирована, передаваясь из поколения в поколение. Год от года она перерождалась, какие-то события выпадали, а какие-то обрастали новыми подробностями, что-то преувеличивалось, что-то преуменьшалось, и теперь уже невозможно понять, какая доля правды сохранилась в тех изустных летописях. Но все же нужно попытаться как-то пересказать легенды. Нужно как-то исхитриться и объединить противоречащие друг другу версии в одну-единственную.

Теперь, когда природа стихла, ветер стал олицетворять войну. Говорили: он ушел неспроста – в назидание о том, что прошлое нельзя повторять; и если нас страшит неподвижность, то лишь потому, что мы слишком свыклись с канонадами и бомбежками. Эта тишина – великая награда. Нет вихрей – значит, нет войны. Но пока что никто еще не мог предположить, насколько верной окажется аналогия.

Однажды стало ясно, что ветер, если можно так выразиться, пропал не совсем. Вернее, он исчез лишь как привычное природное явление. А на самом деле стал опасным врагом, ведь отныне его присвоили себе неизвестные существа. Или еще точнее: они стали ветром. Однажды, когда все уже привыкли к тихой жизни, в степи (так рассказывали) что-то зашевелилось. Небо не потемнело, казалось, пейзаж ничуть не изменился, разве что стали заметны приближающиеся облака пыли – предвестники новой, неизвестной бойни. Затем, дробя свет, в траве заколыхались переливающиеся, изменчивые шрамы. А потом все произошло очень быстро, слишком быстро, чтобы быть похожим на трагедию. Это не поддавалось объяснению: люди начали растворяться в воздухе. Все напоминало какой-то неказистый спецэффект из старых кинофильмов. Но тела продолжали рассыпаться, словно песчаные скульптуры. Прямо на глазах человек исчезал, заполнялся занорышами, тончал. Не оставалось ничего, кроме пустой, слетавшей на землю, словно сорванное с веревки белье, одежды, выпадавших из карманов ключей и документов.

Все случилось в выходной день, да не просто в воскресенье, а в разгар летней ярмарки. Как будто дата праздника была известна вихрям заранее. Как будто кто-то нарочно прислал их именно в этот безмятежный, радостный день, которого люди ждали целый год. В самой середине июля на площади перед ратушей традиционно устроили целый праздник, как в старину – с переполненными едой лотками, кукольным театром, танцами и громкой музыкой. Толпы детей бегали туда-сюда, примеряя венки из степных цветов и набивая рты орехами, сахарной ватой и пахлавой. Запах горячего кофе наполнял воздух, смешиваясь с ароматами печеной картошки и кукурузы, свежих персиков и дынь. Когда угощения съедали, на сколоченных из досок носилках тут же подносили новые тарелки и кувшины. Все беспрестанно фотографировали друг друга, пели и веселились. На каруселях не было свободных мест, а заезжие канатоходцы и фокусники в последний раз показали свои ловкие трюки.

Когда кто-то заметил вздыбленную листву и катящиеся по мостовой, как отрубленные головы, кусты перекати-поля, это было похоже на начало урагана, но разве в ярмарочной суматохе можно кого-то предупредить? В какой-то момент градоначальник подбежал к микрофону, но уже было поздно – всеобщее веселье обернулось паникой. Смятение накрыло карнавал, словно цунами, но настоящий шквал еще только начинался. За воплями толпы нельзя было разобрать, что говорится, да это ничего бы и не изменило, потому что глава управы сам не имел никаких представлений о происходящем, а только декламировал какие-то невнятные рекомендации, позаимствованные из просроченных методичек по основам безопасности. Но никто и не слушал бессмысленных наставлений, все разбегались в разные стороны, сбивая друг друга с ног. Началась давка – одни спешили к центральной улице, другие, наоборот, вглубь извилистых переулков, самые нерасторопные гибли первыми, но правы оказались только те, кто успел спрятаться в помещениях. К примеру, один из фокусников, вовремя застегнувший молнию шатра и чудом оставшийся в живых. Он потом не раз вспоминал, как жутко колыхались стены его палатки. Ярмарочная площадь стала похожа на детский конструктор, который начали разбирать, но потом отвлеклись, так что композиция была разрушена не полностью, большинство фигурок и деталей остались разбросанными по полу, неявно сохраняя прежние связи. Нет, фигурки двигались и исчезали прямо на бегу. Весь город превратился в кошмарную карусель, чье вращение размывало границы между домами и небом, растениями и предметами, телами и пустотой. Все превращалось в болезненные розово-черные блики, в нескончаемый карнавал, в котором скачущих акробатов уже нельзя отличить от мертвецов, а пение – от скрипа. Родители пытались разыскать потерявшихся в общей сумятице детей, но ничего не удавалось – толпа, побросав бумажные маски и флажки, разбегалась в разные стороны под грохот раздававшейся из колонок музыки. Должно быть, она перестала звучать, только когда ветер стих, когда навсегда перестали работать интернет и радио, и это неясное затишье, как ни странно, принесло многим небольшое облегчение. Впрочем, недолгое, ведь новости о том, что все электронные устройства внезапно и безо всяких причин вышли из строя, означали потерю повседневных привычек, исчезновение необходимой информации и полное отсутствие сообщения с внешним миром – судя по всему, безвозвратное. Телефонная связь тоже больше не существовала, и установить контакт с другими городами и странами отныне было невозможно. Жизнь словно принудительно отмотали на пару веков назад, с той разницей, что и обычные почтовые отправления тоже отменили.

В понедельник некому было открыть двери ратуши, ведь не выжил ни один из членов городской управы. Да, слишком многие погибли лишь из-за этой прихоти календаря, предсказуемо предпочтя ярмарочные развлечения домашней духоте. Если у врага все-таки имелся расчет, значит, все было продумано безукоризненно. Не погибли только те, кто успел укрыться или кому по случайности повезло остаться за закрытыми дверями. Уставившись в окна, счастливцы смотрели, как ветер стирает из окружающего пейзажа их близких. Кто-то выбегал, чтобы спасти ребенка или старого друга, и рассеивался вместе с ними. Но таких сострадальцев было на удивление мало, почти все выжившие оцепенели у пыльных стекол, без всякой жалости, как вылепленные из воска, лишенные эмоций скульптуры, в беспомощном оцепенении. Застывшие кадры так и остались у них перед глазами. Какая-то женщина замерла на улице с поднятыми руками, словно считая, что этот жест сдающегося солдата убережет ее от смерти, а спешивший к ней на помощь муж почему-то держал в руках длинную метлу, как последнее оставшееся у него оружие в заранее проигранном сражении. Пытавшиеся спастись исчезали по частям, распадаясь на фрагменты, каждый из которых, казалось, продолжал бежать самостоятельно, но совсем недолго, в скором времени все конечности уменьшались до размеров точки и навсегда исчезали в нервном, пульсирующем танце. Сперва люди превращались в нарисованные пунктиром эскизы, невнятные силуэты самих себя, или, быть может, эти очертания рисовала в воздухе память наблюдавших. Через мгновение отдельные конечности становились незримыми, сквозь них начинали просвечивать окружающие предметы, и вот уже человека больше не было. Так пытались вспоминать потом.

Когда все закончилось, люди боялись выходить из домов, никто ничего не понимал, и почти всех не отпускало чувство, что вскоре все это повторится еще раз. Увы, предчаяние не было ложным: уже через пару дней вихри вернулись. И хотя многие со времени первого пришествия не переступали порогов своих жилищ, а те, кто вышел, были готовы быстро спрятаться, эти предосторожности помогли далеко не всем. На этот раз вихри стали хитрее: они проникали в дома, протискиваясь в приоткрытые двери и форточки, обыскав первые этажи, поднимались выше, едва касаясь ступеней, ведущих на верхние этажи, начинали обшаривать мансарды, словно голодные мародеры. Вздувавшиеся и оседавшие занавески на незакрытых окнах ближайших домов сообщали о том, что соседей уже не суждено встретить. Но быстро выяснилось, что для нападения вихрям все-таки были необходимы проемы хотя бы в несколько сантиметров, иначе они не могли проникнуть в помещение, а лишь пытались просунуть внутрь кончики своих невидимых щупалец. К счастью для прятавшихся в закрытых домах, щели в старых рамах не представляли опасности, и даже вентиляционные решетки оказывались преградой для врага. Но все же тех, кто спасся, осталось совсем немного – не больше четверти от всего населения Бовы. Иные из чудом оставшихся в живых потом вспоминали и по много раз повторяли, как они едва успели захлопнуть дверь комнаты перед приближающимся сиплым свистом, на пути которого разлетались висевшие на спинках стульев рубашки и полотенца, оставленные на столах деньги, салфетки, неотправленные письма. Неприятно шелестели лохмотья обоев, но дело было не только в звуках, присутствие посещавших дома существ ощущалось и на другом уровне – его как будто можно было почувствовать кожей, но только когда они были слишком близко. Теперь уже не вспомнить, кто и когда дал им возвышенное и, быть может, не слишком достойное их имя эолов.

Новая эра началась на следующий день после второго пришествия врагов. И у творца новых времен, конечно же, было имя: Чинб. Ибо именно он объявил, что город сможет выжить в изгнании. То ли все подсознательно ждали подобного призыва, то ли были слишком изнурены, чтобы спорить, но Чинба послушались. Да, не было никого, кто стал роптать. Если бы речь не шла о вынужденном прощании с солнцем и паломничестве во мрак, можно было бы сказать, что все вышли на зов Чинба, как завороженные, шествовавшие навстречу целительному яркому свету.

Итак, простой механик оказался одним из тех, кому удалось спастись. Он, разумеется, предпочел возню с инструментами ярмарочному веселью, но даже не мог представить, какая судьба ждет его в ближайшие дни. Да, Чинб ничего не планировал, все получилось как-то само собой. Словно шестеренки, завертевшись без посторонней помощи, привели в движение гигантскую стрелку, и этот перст провидения указал на него. Все детали были рассыпаны перед ним, и теперь уже ничего не оставалось, кроме как помочь конструкции дособраться – почти так случалось и в его повседневных делах, только в этот раз в роли механизма для сборки выступил весь городок. Но нужно все рассказать по порядку. Пусть даже этот порядок, скорее всего, был придуман через десятилетия после смерти Чинба и год от года обрастал новыми деталями. Пусть даже само слово «порядок» выглядит не очень уместным и предельно условным. Другого сценария у нас все равно нет. Можно лишь попробовать немного отстраниться от него, притвориться наблюдателем. Пусть даже это едва ли удастся.

Герой народа Бовы родился после утраты ветра. К этому времени и без того размеренная жизнь селения почти приостановилась, а студенистое молчание природы усугубило провинциальную сонливость. Все стало еще более степенным – да, вот подходящее слово. Бова будто постарела, начала походить на прибрежный городок в самом конце осени – когда туристов почти не осталось и курортный сезон уже готов закрыться в любую минуту. Только вот осень задержалась здесь навсегда. Да, летняя ярмарка оставалась единственной вспышкой в этих сумерках – как будто холодное здание монастыря на один день превращалось в карнавальный шатер. Но лишь для того, чтобы снова затихнуть на целый год. И все возвращалось на свои скучные места. Нельзя сказать, что люди полностью обленились – нет, торговцы по-прежнему растворяли двери лавок, и время от времени покупатели наведывались на их переполненные всякой всячиной дворы, пастухи погоняли хворостинами послушных коров, рыбаки так же садились в лодки, дети играли в свои незатейливые игры, но тот, кто бывал здесь раньше, сразу почувствовал бы перемены: все словно стали похожи на птиц, разучившихся вить новые гнезда и оттого ютившихся в прошлогодних – обтрепанных и прохудившихся. Звук ветра маскировал плескавшуюся здесь жизнь, а теперь, когда он исчез, все вылезло на первый план, стало нарочитым, позорно-резким, вызывающим какую-то необъяснимую неловкость, как урчание в голодном животе, и оттого – заслуживающим утаивания. Может быть, дело в том, что война, обошедшая стороной эти края, все-таки сумела тайком оставить здесь невидимый, жутковатый след.

Да, несмотря на разговоры об ужасе канонад, это местечко миновали все сражения, и, хотя Бова обзавелась бомбоубежищем, по городку не выпустили ни одного снаряда, а лики Ареса и Энио проступали лишь в письмах сыновей с фронта. Когда все это прекратилось, никто не нашел рационального объяснения тому, что произошло. Да, никому не удалось зафиксировать, в какой именно день религии стали нести смерть, а духовники всех конфессий принялись благословлять кровопролитие, никто не мог объяснить, почему символы смирения и доброты появились на крыльях бомбардировщиков и истребителей. Последующий отказ от вероисповеданий был не подчинением новой идеологии, а почти бессознательным, неотвратимым ответом на множество случившихся смертей. Храмы исчезли из городов словно сами собой, как кровь, впитавшаяся в песок. Все религии разом проявили свою несостоятельность. При этом не было никаких намеков на запрет крестов, звезд, полумесяцев и прочих символов, просто теперь любые религиозные изображения стали чем-то вроде древнеегипетских иероглифов – они не стерлись полностью, но навсегда перестали быть предметом культа. Кстати, одна из таких картинок былого, репродукция иконы – древней Одигитрии – имелась даже в доме Чинба – может быть, черно-белую вырезку из старого журнала, альбома или книги зачем-то сохранила его мать, хотя она, как и все жители Бовы, вряд ли отличалась набожностью.