Глазами мула. Часть I

Глава 1

Вонь пота и навоза въелась в мои ноздри, пропитывая всё вокруг. Здесь, на учебном поле близ Аквилеи, эта смесь стала обыденностью, запахом моей новой жизни. Жизни легионера.

Я стою в строю, в одном ряду с товарищами по контурберию. Тит Лукреций, наш декан, возвышается над нами, словно дуб над кустами орешника. Его лицо, обветренное и изрезанное морщинами, выражает невозмутимое спокойствие. Я в четвёртой шеренге — не лучший и не худший, один из тысяч других, таких же ищущих новой жизни в армии.

Оптион Гней Корнелий Фронтон вышагивает перед нами, словно павлин. Его доспехи начищены до блеска, а гребень шлема колышется в такт его движениям. Голос у него зычный, каждое слово бьёт, словно раскат грома.

— Центурия, смирно!

Мы синхронно вытягиваемся, поднимая щиты.

Фронтон окидывает нас взглядом, полным презрения. Кажется, он видит насквозь, знает о моих сомнениях, о страхе, что сковывает меня. Я знаю, что он мечтает о месте центуриона, о быстрой карьере, и я уверен, что он готов на всё, чтобы получить его. Даже на то, чтобы утопить нас в крови, лишь бы показать себя. Он обходит строй и делает замечания, зная каждого из нас по имени.

— Лициний! Что у тебя за вид? Ты на похороны собрался? Подтянись! Ты — легионер Рима, а не сопливый мальчишка!

Я вздрагиваю и выпрямляюсь ещё больше. Кровь приливает к щекам. Стараюсь не смотреть ему в глаза. Лучше не привлекать к себе его внимание. С тех пор как меня, выходца из всаднического сословия — пусть и разорившегося, но обученного грамоте, — определили писарем к центуриону, Фронтон с меня глаз не сводит. Свалил на меня всю свою рутину по учёту имущества и теперь только и ждёт оплошности.

Наш центурион Луций Целий стоит в стороне, наблюдая за нами. Он один из немногих ветеранов в легионе, его грудь украшают два серебряных фалера на кожаных ремнях — награды за проявленную доблесть. Его лицо скрыто под шлемом с гребнем из конского волоса, но я чувствую его взгляд, будто тяжёлую ладонь на плече. Он не кричит, как Фронтон, но его молчание пугает меня ещё больше. Я знаю: он оценивает каждого из нас, взвешивает наши шансы на выживание. Его задачей было сделать из нас солдат, ведь он будет стоять с нами плечом к плечу в первой шеренге, лицом к лицу с врагом. В своём шлеме, выдающем в нём командира, он будет целью номер один, так что, если мы дерьмо, как любит он приговаривать, долго он не проживёт, а мы последуем за ним. Мы этого не хотим, а уж он тем более. Так что, надеюсь, муштра не прошла даром.

Солнце припекает нещадно. Пот заливает глаза, щиплет кожу, во рту привкус железа. Но я не смею пошевелиться. Стою, как истукан, в ожидании следующей команды. Мы должны быть готовы к маршу, к переходу через Альпы. И к войне. К войне с гельветами. Сам проконсул призвал нас, и как только он доберёт людей в два новых легиона — мы выступаем. Последние дни нас муштровали даже больше, чем обычно, не давая и часу продыху, даже мне досталось, хотя обычно меня освобождают от самой грязной работы и заместо этого нагружают административной работой в палатке центуриона.

Слышу, как за моей спиной Луций Валерий тихо хмыкает. Его уверенность заразительна. Я знаю, что он вытянет меня назад, если меня ранят, что на него можно положиться. Изначально он недолюбливал меня, постоянно толкая в спину и прозвав с издёвкой «Патрицием», но после того, как я помог ему написать письмо семье, мы стали приятелями.

Вдруг в дальнем конце поля раздаётся звук трубы. Это сигнал. Короткий, резкий, пронзительный. Фронтон вскидывает голову, словно учуяв добычу.

— Вольно! — рявкает он. — Приготовиться к построению в походную колонну!

В строю начинается суета. Легионеры торопливо подгоняют доспехи, закрепляют вещи. Запах навоза смешивается с запахом железа и кожи. Мы готовимся к марш-броску на двадцать километров, судя по всему, последнему перед отправкой в Галлию. Я торопливо подгоняю снаряжение. Мы выстраиваемся в колонну следом за знаменосцем. Раздаётся сигнал, и, начиная с первой когорты, весь VII легион приходит в движение. Наступает очередь нашей седьмой когорты и, наконец, нашей третьей центурии.

— Шагом марш! — командует Фронтон, и мы выдвигаемся.

Мы выступаем. За последние полгода такие марши стали обыденностью. Ноги чеканят шаг, отсчитывая километры. Но одно дело — марши, а другое — война. В колонне стоит гул голосов, но в основном разговоры касаются женщин и выпивки. Почти никто в легионе не участвовал в полноценных боевых действиях, за исключением редких центурионов вроде нашего Целия. И то — в основном это были мелкие приграничные стычки да подавления бунтов. В отличие от Девятого легиона, в котором, по слухам, есть даже ветераны войн с Митридатом, наш таким похвастаться не может. Наверняка даже Фронтону не по себе. Война — это не рытьё траншей, где он может безнаказанно срывать злость на подчинённых. Хотя он-то всё равно будет отсиживаться в тылу и только подгонять остальных.

— Как думаешь, далеко отсюда до Галлии? — спрашивает Луций, идущий позади, вторгаясь в мои размышления.

— Не знаю, почему ты спрашиваешь меня? — оглядываюсь я на него.

— А кого мне ещё спрашивать, если не нашего Патриция? — растягивается он в улыбке. — Наверняка Целий или кто-то ещё обмолвились при тебе, как обычно.

— Боюсь разочаровать, но нет, не обмолвились, так что даже не представляю, — пожимаю плечами. — Сначала надо перебраться через Альпы, на это, наверное, уйдут недели, а потом ещё идти по землям галлов. А это ещё пара дней… Ноги гудят от одной только мысли.

— Ноги гудят не от мыслей, а от того, что ты мало работаешь и много пишешь, Патриций.

Может, он и прав, я чувствую, как пот струится по спине, пропитывая тунику. Кожа под доспехами чешется, но я терплю. Нельзя отставать от строя или показывать слабость. Целий зорко следит.

Луций кивает и сплёвывает на обочину дороги.

— Главное, чтобы Цезарь нас не заставил бежать всю дорогу. Говорят, он гонит солдат, как скот на ярмарку.

— Слышал, он остановил целое войско гельветов под Геневой, — я поправляю лямку щита, почёсывая спину, — с одним только Десятым легионом. Представляешь?

— Наверняка сказки, — отвечает Луций, — послушать тебя, он полководец похлеще Помпея Великого. Если бы ему хватало одного, стал бы он набирать ещё пять?

— Только Помпея и знаешь, — усмехаюсь. — Но в наших же интересах, чтобы так и было, я пошёл в армию, чтобы сделать карьеру и прославиться, а не сгинуть в галльских лесах.

— Неважно, даже великому полководцу нужны солдаты. Иначе он ничего не сможет сделать, — добавляет он, не обращая внимания на мои колкости.

Я задумываюсь над его словами. В них есть доля правды. Даже самый великий полководец бессилен без армии. А мы — всего лишь часть этой армии, маленькие части в этой огромной машине войны.

— Лициний, а ты знаешь, зачем эти гельветы вообще полезли к нам? — присоединяется к разговору Авл, идущий справа.

— Говорят, им стало слишком тесно. И их земля обеднела. Вот они и решили поискать себе новое место к западу от своих земель, на востоке-то германцы.

— Только забыли спросить разрешения у Рима, — добавил Луций и захохотал.

Авл качает головой:

— Рим никогда не спрашивает разрешения у других, когда ему что-то нужно.

— Главное, чтобы мы выжили, — говорю я, — и вернулись домой со славой.

— Вернёмся, — уверенно отвечает Луций. — Я обещаю тебе. Мы будем прикрывать спины друг друга. К тому же до нас очередь, наверное, даже не дойдёт, ведь сначала эти гельветы должны будут пройти через Тита, — он громко хохочет.

Я улыбаюсь и смотрю на могучую спину впереди. До вступления в легион Тит был помощником каменотёса и целыми днями ворочал огромные каменные блоки. В нашей центурии он пользуется особым уважением, настоящий Геракл, способный одним словом закончить любой конфликт или ссору.

Я погрузился в собственные мысли, и мы больше почти не общались. Мы идём ещё пару часов, но я не замечаю времени. Звук шагов, лязг доспехов, разговоры товарищей. Всё это создаёт какой-то странный ритм, убаюкивающий и одновременно тревожный.

Наконец-то впереди показывается небольшая равнина. Раздаётся сигнал трубы. Целий поднимает руку, останавливая нас.

— Привал! — кричит Фронтон. — Двадцать минут отдых!

Легионеры с облегчением опускаются на землю, вытягивая уставшие ноги. Я сажусь рядом с Луцием, снимаю шлем и вытираю пот со лба и некоторое время просто дышу. Воздух наполнен запахом зелени и разогретой земли.

— Надеюсь, сегодня хоть не будем лагерь возводить, — стонет Луций и падает на траву, закидывая руки за голову. — Неплохо бы поберечь силы перед переходом через Альпы.

— Скажи это трибуну, вдруг оценит, наверняка напоследок он решит закрепить наши навыки…

Луций фыркает, не открывая глаз:

— Вечно ты думаешь о худшем, лучше расскажи мне о богатой жизни патриция.

— Я не был патрицием, сколько раз тебе повторять, да и богатой жизни не застал, мой отец разорился, когда я был ребёнком.

— Это ты так думаешь, а для меня ты всё равно жил богачом. А вот я ничего, кроме плуга, в своей жизни не видел…

— Зато теперь мы оба в одной грязи сидим — центурия уравняла. — Я пью из фляги: вода тёплая и отдаёт медью.

— Ага, уравняла, пока я копаю отхожие ямы, ты сидишь в палатке с Целием и воском по табличке скребёшь.

— Когда ты в последний раз такую копал?

Затыкаю флягу и передаю ему. Он делает глоток и смеётся.

— У тебя даже фляга медная, а у меня деревянная.

— Неважно, спим мы в одной палатке и едим из одного котла.

— Тут я согласен, вот только ты не готовишь на всех, как остальные.

— Зато тебе не приходится сидеть взаперти с Фронтоном, когда он стоит за спиной и ждёт, когда ты ошибешься.

Он заливается смехом.

— Ну и поделом тебе, вы с ним одного поля ягоды…

Я не успеваю ответить на его колкости. Неожиданно гремит труба — я не сразу понимаю, что происходит.

— Тревога! — рвёт глотку Целий. — Построиться, собаки!

Я вскакиваю, спешно натягивая шлем. Сердце колотится в груди. Занимаю своё место в центурии. Мы выстраиваемся в боевой порядок, словно единый организм, готовый к удару. Легион вытягивается в три линии лицом к условному противнику. Наша когорта занимает своё место на правом фланге, во второй линии, щит к щиту, образуя грозную стену стали и железа.

Новый сигнал раздаётся над полем, заглушая бряцанье доспехов и щитов. Целий, стоящий в первом ряду, выкрикивает команду:

— Приготовить пилумы!

Руки автоматически тянутся к метательным копьям. Древко скользит во вспотевших ладонях. Первая линия делает залп, и сотни дротиков взмывают в воздух. Я чувствую напряжение, повисшее в воздухе. Это всего лишь учебная тревога, но все мы понимаем, что за любую ошибку последует наказание. И не только для тебя — для всей центурии. А позор перед товарищами — это самое страшное, что может случиться с легионером.

Следующий час превращается в бесконечную пытку. Мы отрабатываем манёвры, ориентируясь на движения знамени в руках сигнифера и приказы центуриона.

Шаг вперёд, шаг назад, перестроение, смена позиций. Ноги болят от усталости, спина горит под тяжестью кольчуги. Фронтон не упускает ни одной детали, его взгляд, словно жало скорпиона, пронзает насквозь, я чувствую его на своём затылке. Он то и дело делает замечания и толкает в спину замешкавшихся легионеров, обходя строй сзади.

Мимо проезжает трибун — Тит Флавий Лонг. Я вздрагиваю и подтягиваюсь, стараясь скрыть дрожь в руках. Скутум весит целую вечность.

— Целий! — кричит Лонг. — Твои люди двигаются, как черепахи! Ускорьтесь!

Целий не отвечает и продолжает командовать, словно не слышит его придирок, для него это непросто, он привык требовать стопроцентной выкладки, как от себя, так и от подчинённых. Я благодарен ему за это. Он, как опытный волк, защищает свою стаю от нападок.

Наконец после часов мучений раздаётся сигнал об окончании учений. Легионеры с облегчением опускают пилумы и вытирают пот со лба. Я чувствую, как ноги подкашиваются от усталости, а в голове шумит.

— Вольно! — командует Целий. — Отдых.

Я опускаюсь на землю, стараясь отдышаться.

— Ну что, Лициний, — говорит Луций, усмехаясь, — понравилась тебе разминка?

Я лишь устало улыбаюсь в ответ.

— Главное, чтобы на войне так не было, — говорю я. — А то мы все там поляжем.

— Не волнуйся, мы справимся. Главное, что мы не оказались в рядах тех неудачников, что весь отдых будут бегать.

Я смотрю на группу легионеров, которых заставили бегать кругами за плохую выучку. Я чувствую, как ко мне возвращается уверенность. Наша центурия хорошо себя показала.

Минуты отдыха пролетают как одно мгновение. Звучит новый сигнал, легион поднимается, разворачивается и марширует назад, ещё двадцать километров, идём молча — все измотаны.

Мы прибываем к учебному полю за пару часов до заката. Лонг докладывает старшему трибуну о результатах нашей тренировки, и наконец даётся сигнал о возвращении в лагерь.

Мы ввалились в палатку. Восемь тел, восемь потных мужиков, восемь скутумов, приставленных к стойке снаружи, жуткая вонь мокрой шерсти и кожи. Но сейчас меня это мало волновало, я рухнул на свою подстилку из соломы, чувствуя, как гудят икры. Сил не было даже на то, чтобы снять калиги. Мы просто лежали в полной тишине, переваривая этот день.

Сегодня готовил Гай. Хвала богам, не Квинт с его вечно подгоревшей кашей. От миски пахло ячменём и чем-то кислым. Вкуса я почти не почувствовал, просто глотал горячую жижу, обжигая нёбо. Запивали разбавленным вином — оно было тёплым, вкус почти не ощущался. Тит, как обычно, проследил, чтобы каждый получил свою долю.

После ужина вечерняя поверка — Фронтон и наш тессерарий Сервий Милон обходят ряды, сверяют списки и выставляют ночные караулы первой стражи, из нашего контурберия никто караул сегодня не несёт, все выдохнули с облегчением.

Наконец даётся сигнал к отбою, и мы расходимся по палаткам. Падаю без задних ног. Темно. Даже не хочу думать, что сегодняшний день — всего лишь разминка перед настоящим походом.

Глава 2

В следующие дни лагерь гудит, словно огромный улей, и я тону в этом хаотичном движении. Каждый день нас гонят на учебное поле, где мы, не жалея сил, отрабатываем построения, метаем пилумы и шлифуем удары. Солнце палит нещадно, пот заливает глаза, но Целий не даёт нам передышки. Он гоняет нас до седьмого пота, словно одержимый желанием сделать из нас идеальных воинов. Едва переставляю ноги — почти не спал, вши не давали мне покоя. Я давно смирился со всеми тяготами и лишениями моей новой жизни, но не с этими назойливыми паразитами, которые заползают под одежду, причиняя невыносимые страдания. Едва проснувшись, я сразу понимаю, что день будет мучительно долгий.

После обеда Фронтон забирает меня в палатку принципов. Там я просиживаю долгие часы, склонившись над глиняными табличками. Работы невпроворот. К лагерю начали прибывать обозы, и я веду учёт всего нового снаряжения для центурии: зерно, пилумы, палатки, амфоры, калиги… Кажется, этому не будет конца.

В палатке душно и пахнет кожей и пергаментом. Фронтон постоянно стоит у меня за спиной, контролируя каждое моё движение. Я чувствую его взгляд и стараюсь не допускать ни единой ошибки.

Они с Целием обсуждают последние новости, говорят, что Цезарь скоро прибудет с двумя новыми легионами. Все взволнованы этой новостью. Некоторые боятся, другие — наоборот, ждут его прибытия с нетерпением. Они обсуждают слухи о нём, о его политической и военной карьере, но всё, что я вынес для себя из их разговора, — что он не терпит лени и некомпетентности.

Вечером, когда я заканчиваю работу, Фронтон неожиданно обращается ко мне:

— Лициний, — говорит он, — ты хорошо справляешься со своими обязанностями. Твой декан хвалит тебя, ты хорошо показываешь себя в строю и в работе. С твоим происхождением тебя может ждать быстрая карьера…

Я удивлённо поднимаю глаза. Это первый комплимент, который я слышу от него за всё время моей службы.

— Но, — продолжает он, — не зазнавайся. Впереди ещё много работы, скоро мы отправимся в Галлию, и поход покажет, из какого теста ты сделан, прояви себя — и я помогу тебе подняться по службе. — Он замолчал, разглядывая меня, словно прикидывая цену лошади.

Я немного опешил от такой откровенности, опускаю голову и молчу. Я понимаю, что он прав — поход покажет, кто я, но, похоже, Фронтон уже разглядел во мне того, кого стоит держать поближе.

Я выхожу из палатки и возвращаюсь в контурберий. Мои товарищи сидят у печи, готовя лепёшки на углях. Квинт, Децим и Юний играют в кости и громко смеются. Я сажусь рядом с ними и стараюсь расслабиться. Но даже здесь, в окружении друзей, я не могу забыть о словах Фронтона. Я знаю, нас ждёт тяжёлое испытание, и я должен быть готов к нему.

Луций хлопает меня по плечу и предлагает выпить вина. Я соглашаюсь. Вино немного успокаивает мои нервы. Я смотрю на огонь и думаю о том, что ждёт меня в будущем.

Ночь выдалась бурная. Какой-то болван из обозников уснул с факелом, в результате чуть не сгорел склад с сеном, который был в зоне ответственности нашей когорты. Хорошо, дозорные вовремя заметили и успели потушить пожар. Я записывал имена тех, кто тушил, — для поощрения, для этого дела Фронтон вытащил меня прямо из постели, он вообще не любил писанину. Обозника арестовали. В городе его будут судить. Я смотрю, как его уводят: он спотыкается, плачет, что-то бормочет про факел, про то, что не спал двое суток. Никто не слушает.

«Прояви себя», — сказал Фронтон.

Будь на его месте я, моя карьера бы закончилась, не успев начаться, меня бы просто забили палками, как и любого другого солдата, — вот и весь суд.

Я представляю, как палка опускается на спину. Раз. Два. Счёт сбивается после десятого. Отвожу взгляд.

Наутро на тренировке Целий объявил, что скоро прибудут два новых легиона. Молодняк, зелёные совсем. «Наш легион покажет им настоящую выучку!» — гремел его голос над полем. Он добавил, что если кто-то из нас опозорится перед новичками, то отправится в обоз к мулам чистить навоз. После таких слов на поле был ад. Мы отрабатывали перестроения без продыху, пока земля не начала гудеть под ногами.

После тренировки я снова отправился в палатку, работы был непочатый край, я вёл учёт каждой туники, каждого пилума, зарылся с головой в гору табличек. Говорят, Лонг был в ярости, узнав о пожаре, — такой провал и прямо перед прибытием Цезаря. Но, к счастью, нашу центурию не наказали.

Обозы всё прибывали, и за стенами лагеря образовался целый город из палаток и животных. То и дело вспыхивали ссоры из-за того, где чьё место, или из-за того, что кому-то не хватило корма для волов.

Прибыли и маркитанты. Они разложили свои товары прямо на вале: оружие, посуду, вино. Целий ужесточил порядки, опасаясь, что солдаты будут бегать к валу, тратить деньги на всякую ерунду и нарушать дисциплину.

— Нечего вам шляться по лагерю, скоро должен приехать консул, ещё увидит, какой бардак творится. Мне и так досталось от Лонга ни за что, — ворчал он.

И он оказался прав. Я как раз заканчивал работу, когда услышал сигналы труб и шум за палаткой, я вышел наружу и увидел толпу легионеров, они с интересом смотрели в сторону ворот, где собрались трибуны. Я оглянулся и увидел Целия — он весь вытянулся как по струнке. Его взгляд был прикован к этой группе. Я присмотрелся и увидел штандарт, а затем и всадников. Сердце забилось быстрее. Неужели это Цезарь? Значит, уже скоро мы выдвинемся в поход.

Отсюда я едва мог его рассмотреть, но он не показался мне каким-то особенным, кем-то отличающимся от обычного трибуна: мужчина в годах, в красном плаще, на нём не было блестящих доспехов, он даже не носил шлема с гребнем, которые так любят легаты, подчёркивая свой статус. Я обратил внимание, что на коне сидел он как-то криво — будто гражданский, и вообще не производил впечатления крупной фигуры.

Но всё это было только с виду, хоть внешне он и не походил на великого полководца, зато атмосфера вокруг давала понять, что он не простой человек. Все вокруг — от принципов и префекта до трибунов — бегали вокруг него как на цыпочках. Они крутились рядом, делали доклады и всячески старались показать себя ему. Все, кто раньше смотрели на всех нас, на меня, как на грязь, теперь сами оказались в этой роли, от этого мне стало тепло на душе и захотелось смеяться. Мне же было плевать, кто он, я понимал, что никогда не увижу его ближе, чем сейчас, я лишь надеялся, что он хороший полководец и не погубит войско в галльских лесах, и меня вместе с ним.

Он же спокойно выслушал доклад трибуна, повернул коня и направился в сторону претория. За ним последовали его офицеры и охрана, оставив толпу лизоблюдов позади.

Глава 3

Два новых легиона начали разбивать лагерь напротив нашего. Фронтон взял меня с собой посмотреть на их выучку. Я был рад наконец покинуть лагерь вне строя и подышать свежим воздухом, а не потом тысяч солдат.

Совсем ещё зелёные, они надрывались в попытках вовремя выполнить задачу, центурионы орали как проклятые, боясь ударить лицом в грязь перед Цезарем, но работы шли медленно.

— Да, до нашего легиона им далеко, — гордо заключил Фронтон. — Не говоря уже о нашей центурии. — Я был удивлён, что он такого высокого мнения о нас. — Не так давно и вы такими были, Лициний, а сейчас управитесь вдвое быстрее, не зря мы вас гоняем!

Удовлетворённые, мы вернулись в лагерь. Солнце уже село, когда они закончили работы. Говорят, Цезарь лично ездил оценить работу, представляю, что у них там творилось…

На следующий день решили устроить показательный смотр для Цезаря. Наш Седьмой легион и Девятый, как самые боеготовые, отрабатывали совместные манёвры, устроив учебный бой. Тяжело дыша, я старался не отставать от товарищей. Жара, как для конца весны, стояла неимоверная, доспехи раскалились на солнце, словно в кузнечной печи. Мы сходились и расходились, щиты с грохотом сталкивались, создавая какофонию войны.

Налегая друг на друга, мы толкали передние ряды, опрокидывая противника, или отступали, перегруппировываясь. Отрабатывали смену позиций и оттягивание раненных — громилу Тита еле уволокли назад. Когда настала наша с Авлом очередь выйти вперёд, он оступился и чуть не упал прямо под учебный меч противника, к счастью, я вовремя удержал его и прикрыл щитом.

Цезарь наблюдал за происходящим с холма в окружении трибунов. Говорят, он остался доволен нашей выучкой, так что Целий был в хорошем настроении весь оставшийся день, на радостях он разрешил нам сходить к торговцам.

Мы с Титом купили немного свежего мяса и оливок на контурберий, а на обратном пути видели с вала, как два новых легиона, XI и XII, гоняли как проклятых на поле. Бедняги старались изо всех сил, но было видно, что они новобранцы. Они путались в перестроениях, роняли щиты, центурионы орали так, что слышно даже здесь.

Остаток дня прошёл в той же рутине, что и предыдущие, как и последующие два: подъём, завтрак, изнурительные тренировки, обед, работа, ужин, поверка, отбой.

На третий день в лагерь прибыл отряд всадников, я их не видел, но Луций сказал, что они были все в пыли, а кони в мыле, как будто скакали из самой Галлии. Впрочем, так и оказалось: Целий и Фронтон позже обсуждали, что это были посыльные от легата Цезаря Лабиена и привезли ему сведения о передвижении гельветов.

На следующий день во время работы я подслушал их разговор:

— Говорят, Цезарь недоволен нашей медлительностью, обозы всё ещё не готовы, — сказал Целий, глядя на Фронтона.

— Он рвётся в бой, пока галлы уязвимы. Несмотря на то что состояние новых легионов оставляет желать лучшего, скорее всего, мы выступим в ближайшие дни.

Мне стало не по себе. Значит, скоро всё начнётся. Война, наши первые сражения, шанс проявить себя… Я старался не показывать свой страх, но Фронтон, казалось, видел меня насквозь.

— Не трусь, писарь, — усмехнулся он. — Ты же бывший всадник. Докажи, что достоин носить это имя.

Я ничего не ответил. Что я мог сказать? Я понимал, что Фронтон прав. Я должен быть сильным, хотя бы ради своего рода, если я рассчитываю восстановить его имя.

— Что-то ты медленно работаешь… Устал? — презрительно усмехнулся он.

— Нет, всё в порядке, — ответил я, стараясь говорить как можно увереннее.

— Смотри, у тебя ещё будет время отдохнуть, когда тебя убьют в бою.

Я сглотнул. Фронтон, как всегда, умел подбодрить. Что это вообще было? Шутка или пророчество? Он желает мне гибели? За что? Я плохо справляюсь?