Глазами мула. Часть I

Этим вечером я впервые записал первую потерю нашей центурии. Им стал Спурий Тарпей — тот парень, в голову которого угодил камень. Он стоял в строю через три человека от меня справа, но чуть впереди, мы не были друзьями, но мне было не по себе. Я провёл стилусом по воску, вычёркивая его имя. Семьдесят семь. Было семьдесят восемь. Интересно, вычеркнет ли кто-нибудь моё. Говорят, всего засада унесла больше пятидесяти жизней. Пятьдесят вычеркнутых имён в табличках по всему легиону.

Глава 6

Следующие дни прошли без происшествий. Кельты больше не беспокоили нас, мы преодолели последние горные хребты, и наш легион первым начал спускаться с гор. Настроение сразу улучшилось, ведь впереди нас ждали пологие долины, а не отвесные скалы и узкие тропы. По словам Целия, дальше лежали земли воконтиев — племени, лояльного Риму, так что можно было немного расслабиться.

Наш легион преодолел Альпы всего за девять дней, что было неслыханно быстро, особенно если вспомнить Ганнибала и его слонов. Правда, остальные легионы и обоз сильно отстали. То, что мы остались одни, немного угнетало, но мы шли в авангарде, обеспечивая безопасность пути, а это уже честь.

Спуск с гор выдался нелёгким. Раскисшая от весенней распутицы земля скользила под ногами, и я несколько раз едва не упал. Но мы упорно шли вперёд, подгоняемые предвкушением скорой встречи с союзниками и заслуженного отдыха.

Когда мы вышли из гор, перед нами открылась широкая долина, покрытая сочной зеленью. Здесь и там паслись стада овец, а вдалеке виднелись крыши деревень. Воздух был наполнен ароматом трав и цветов, что казалось невероятным после ледяного дыхания гор.

Раздался сигнал, объявляющий об остановке легиона, и Целий скомандовал привал. Мы с облегчением попадали на землю. Я оглянулся вокруг. Лица моих товарищей светились улыбками. Все радовались окончанию тяжёлого перехода через Альпы. Растянувшись на траве, я блаженно закрыл глаза, подставив лицо ласковому солнцу. Наконец-то можно было немного отдохнуть и расслабиться.

Неподалёку слышались оживлённые разговоры. Легионеры делились впечатлениями о пережитом и строили планы на будущее. Кто-то мечтал о богатой добыче, кто-то — о скором возвращении домой.

Рядом рухнул Гай:

— Наконец-то, проклятые горы!

— Не сейчас, Гай, — отвечаю я, даже не открывая глаз. — Дай отдохнуть, ноги гудят.

— Ноги у него гудят, — передразнивает Гай. — А у меня знаешь что гудит? Башка гудит! Вся, от затылка до самой переносицы! Я третью ночь не сплю, Лициний! Третью ночь! Это похлеще, чем твои мозоли, их у меня тоже хватает!

— Кто же тебе мешает? В дежурстве ты не стоял.

— Ещё бы дежурство! И так житья нет! Я в палатке лежу! Вот только рядом с Марком!

— А-а-а, — протянул я с пониманием. — Наш доблестный знаменосец. Слышал вчера, когда вернулся с работы. Как будто бык ревёт.

— Бык — это мягко сказано, у него будто кузня внутри.

— Ну так скажи ему.

— А ты думаешь, я не сказал? Побоялся? Я ему так и сказал: «Мол, Марк, земляк, может, тебе на бок перевернуться? А то ты того… мешаешь маленько». А он мне: «Я не храплю».

— Короче, говорить с этим человеком бесполезно, я думаю, надо бы его проучить.

— Э-э нет, это ты зря затеял. Тит не оценит, ещё получишь в ухо. А если совсем невмоготу, попробуй затыкать уши шерстью, я лично так делал раньше, когда по первой не мог спать с вами вместе.

— Шерстью! Ухо! Ничего-то ты не понимаешь, я же без грубости, по-дружески, так, предлагаю безобидный розыгрыш, чтобы знал, как храпеть.

— Как ты вообще можешь думать о подобном? Нас пару дней назад чуть не поубивали всех, а ведь это только начало.

— Скажешь тоже, знай себе скутум держи над головой, тоже мне битва… — он поднял руки, изображая, как держит щит. — Всю жизнь вспоминать, что ли?

— Скажи это Тарпею.

Он смотрит на меня серьёзно:

— Ты это, слушай, погоревали и хватит, жалко парня, но так и сам кони двинешь, если будешь держать это в голове вечно, мы солдаты, не всем дарована героическая смерть. Кому-то суждено погибнуть от камня.

— Говори за себя, я собираюсь прославиться и уж точно не погибнуть от камня.

— Опять твои знатные замашки, Патриций, лично я в первые ряды рваться не собираюсь, я и так в двух шагах за Титом, это тебе вечно надо выслуживаться перед Фронтоном.

— Ты так говоришь, будто я в центурионы мечу, просто не хочу глупой смерти.

— Это не нам решать, как уж боги захотят… Главное — чтоб не от недосыпа. И если уж кто и станет центурионом, так это Тит, другого такого не сыщешь, надеюсь, он тогда вспомнит, как я с ним сыром делился.

— Да, Тит будет всяко лучше, чем Целий, тот работу будто из воздуха берёт.

Будто подслушав наш разговор, Целий командует подъём, хотя сигнала ещё не было, видно, хочет показать нас как образцовую центурию. Когда звучит сигнал, мы уже строимся. Легион продолжает движение.

Следующий день прошёл спокойно. Мы двигались по пологой местности, оставив горы позади, и достигли земель аллоброгов. Галлия оказалась совсем не такой дикой, как я ожидал.

По пути нам встречалось много поселений и деревень, и местные жители встречали нас довольно дружелюбно. Они приветствовали нас улыбками и кивками, и я чувствовал себя намного увереннее, зная, что мы находимся на союзной территории.

Мы маршировали, стараясь выглядеть как можно более доблестно. Целий следил за тем, чтобы строй был ровным.

Я старался не отставать и держал голову высоко, чтобы произвести хорошее впечатление на местных жителей.

Вечером мы разбили лагерь, теперь нам предстояло дождаться обоза, а также Десятого легиона, который шёл к нам из Геневы. Место для лагеря было выбрано удачно — просторная долина с рекой неподалёку. Нас отпустили к реке постирать вещи в составе группы. Фронтон следил как ястреб, чтобы мы не докучали местным, не желая провоцировать конфликты.

Цезарь же начал принимать послов местных племён, я видел некоторых из них, усатых вождей, увешанных золотыми цепями и браслетами, словно женщины. Вожди приносили подарки — телеги с продовольствием, скот и даже рабов. Цезарь, по слухам, остался доволен.

Лагерь облепили многочисленные местные торговцы, они предлагали вина, украшения, масла и виноград. Тит и Марк ходили к ним и купили немного свежей еды на контурберий. Так что вечером, после тяжёлого дня, мы устроили небольшой пир со свежими оливками и салом. Я сидел у костра с Гаем и Луцием. Марк и Квинт обсуждали местных женщин, которых видели на реке, — они были выше и дороднее римских, — и мужчин, разодетых как женщины. Луций травил анекдоты, высмеивая их нелепые усищи. Мы все весело смеялись, позабыв тяготы горного перехода.

К утру в лагерь прибыл легат X легиона во главе отряда конницы, обогнав пехоту. Тут же Цезарь организовал военный совет, созвав на него всех трибунов и некоторых центурионов. Нашего Целия не пригласили, что довольно сильно ударило по его самолюбию.

Ближе к вечеру подошёл и сам X легион, тот самый, с которым Цезарь остановил гельветов. Мы с Луцием ходили посмотреть на них.

— Ничего особенного, — заключил Луций, — я думал, они будут повыше и покрупнее, но они не чета нашему Титу.

— Целий сказал, что их собрали примерно в то же время, что и наш, и ветеранов там не больше, чем в Девятом.

— Ну, раз они смогли разбить галльские полчища, мы тоже сможем, тем более после той засады в горах опыта у нас не меньше. — Я не был уверен, можно ли сравнивать нашу стычку с их сражением, но настроение у меня всё равно поднялось. Так что мы вернулись к повседневным обязанностям в повышенном расположении духа.

На следующий день стали подходить наши отставшие части и обоз, выходит, мы обогнали их на целых два дня! Даже Девятый легион, который считался опытнее.

Целий сказал, что гельветы уже несколько дней переправляются через реку к северу от нашего лагеря и Цезарь рвётся в бой, чтобы застать их врасплох. А это значит, что как только подойдут основные силы — мы выступим.

Так и вышло. Дав подошедшим легионам день отдыха, Цезарь приказал сниматься с лагеря и двигаться на север. Мы шли быстро, налегке, снова оставив обоз позади.

Вскоре пейзаж изменился, сразу стало понятно, что мы идём по землям, где прошли полчища гельветов. Они как саранча — пожгли, опустошили и вытоптали всё вокруг. По дороге встречались редкие опустошённые деревеньки, местных не было: они либо бежали со скотом в леса, либо были порабощены гельветами.

Шли два дня. Вид был угнетающий. Чёрные остовы домов торчали посреди выжженной земли, как кости на скелете. В воздухе висел запах гари и тления. Даже солнце казалось каким-то тусклым и безжизненным. Я видел, как некоторые из новобранцев побледнели, нервно озираясь по сторонам. Сам я старался не думать о том, что могло случиться с этими людьми.

После нескольких часов марша мы вышли к реке, где Цезарь приказал разбить лагерь и отправил вперёд разведчиков. Река была довольно широкой — шагов триста, с мутной, заиленной водой. Отлив оставил на берегу остатки плотов и каких-то тюков.

— Уже недалеко, они переправляются выше по течению, — сказал Целий, указывая на реку, — видите остатки лодок. Видно, не все смогли добраться до противоположного берега.

— Варвары, — проворчал Фронтон. — Не умеют даже пользоваться тем, что имеют.

— Будьте бдительны, — предупредил Целий. — Они совсем рядом.

Небо нахмурилось, и подул холодный ветер. Казалось, сама природа готовится к битве. Напряжение нарастало с каждой минутой.

Вечером, сидя у костра, я не смог скрыть своего беспокойства и принёс в жертву часть пищи. Все были напряжены: где-то там, выше по течению, совсем рядом — несметные полчища врага.

Во время поверки Целий объявил:

— Сегодня не спим, Цезарь хочет атаковать врага в темноте, так что готовимся сниматься с лагеря. — Легионеры зашептались, Луций присвистнул за моей спиной.

Целий продолжал:

— Выступаем в третью стражу. Мы совершим марш-бросок и настигнем неприятеля, пока он ещё нежится в постели. Десятый легион пойдёт в авангарде, потом мы, потом Девятый. Знаю, это будет наш первый настоящий бой, но помните, чему вас учили, держите строй, прикрывайте товарищей и передавайте приказы по цепочке.

Он ещё давал наставления деканам и знаменосцу, но я уже не слушал. Рука сама потянулась к мечу, я вытащил из ножен и проверил. Острый? Острый, надеюсь, он не подведёт. Уже сегодня! Сегодня наш первый настоящий бой, я с трудом мог унять дрожь. Но где-то глубоко, под страхом, шевелилось что-то ещё. Что-то похожее на нетерпение.

Глава 7

Ночь была тихая и безлунная, хоть глаз выколи. Мы вышли из лагеря так тихо, насколько это было вообще возможно для тридцати тысяч человек, шли без факелов, только по командам центурионов, которые передавали приказы шёпотом, и поворотам знамени. Оружие примотали, чтобы не звенело. В темноте слышно было только тяжёлое дыхание тысяч людей.

Сколько мы так шли — час, два часа? Три? Я не знаю. Время тянулось бесконечно, напряжение витало в воздухе. Сначала мне казалось, что гельветы где-то совсем рядом, притаились в лесу и в любой момент могут выбежать из темноты, застав нас врасплох. Я всматривался в черноту справа и слева, но видел только смутные очертания деревьев и кустарника. Каждая тень казалась врагом. Каждый шорох — засадой.

Но время шло, а атаки так и не последовало, глаза привыкли к темноте, и я начал понемногу успокаиваться. Но всё изменилось, когда я увидел, куда мы идём. Там, впереди, вдалеке, где кончалась наша колонна, показались огни. Тысячи и тысячи огней, казалось, им нет конца, целый океан пламени. Я смотрел на него и думал: неужели мы идём туда? Как мы собрались сражаться с этим?

Между тем мы начали перестраиваться в боевой порядок, наш легион оказался слева, в центре встал Десятый с Девятым, а справа Восьмой, новобранцы за нами. Как только мы построились, загремели трубы, разрывая ночную тишину, и мы двинулись вперёд.

Громкий топот тысяч ног сломал тишину ночи. Впереди, кажется, совсем рядом, раздались крики. Это были не боевые кличи, нет, это были крики ужаса, пронзительные, животные. Мы замерли на мгновение от неожиданности, но Целий заорал во всё горло:

— Развернуться в линию! Бегом! Бегом!

И мы рванулись вперёд, сжимая пилумы, стараясь удержать строй. Я бежал, прижимая щит к груди, в ушах стучала только одна мысль: «Не упасть! Только бы не упасть». Если упадёшь, то в темноте свои же затопчут. В голове пронеслось: «Только не смерть от камня».

— Стоять! — крикнул Целий.

И строй остановился. Я ткнулся лицом в спину Гая и через мгновение увидел это.

Берег реки был усеян людьми. Гельветы. Тысячи их. Они толпились у воды, толкались, грузили какие-то тюки на плоты, тащили связанные лодки. Женщины, дети, старики, воины с длинными щитами — все перемешались в хаотичной толпе. Они явно не ожидали нашего появления и теперь носились по берегу в панике и толкались в поисках спасения.

Мы ударили с ходу, не давая им времени на то, чтобы прийти в себя.

— Пилумы! — заорал Целий.

Первые два ряда метнули пилумы. Сотня тяжёлых дротиков взметнулась в воздух, и в ответ сотни голосов просто захлебнулись нечеловеческим криком, от которого у меня ком встал в горле.

— Ещё! Давай второй!

Они метнули второй, и снова вопли. Высокие, женские, детские. И среди них хриплый рёв мужских глоток, который оборвался так же внезапно, как и начался.

— Вперёд! Обнажить мечи! — проорал Целий, почти одновременно с сигналом трубы, и мы бросились в атаку.

Первые ряды налетели на гельветов. Из-за спины Гая я увидел, как Тит и Марк работают гладиусами, рубя и коля противника. Он старался им помогать, тыча пилумом над их плечами. Я же, находясь в четвёртой шеренге, был абсолютно бесполезен.

— Шаг вперёд! Держать строй, сучье племя! — донеслось до нас.

Мы шагнули вперёд и плотнее налегли на передние ряды. Мы — стена. Я пытаюсь понять, что происходит, но ничего не видно. Только спину Гая, три ряда щитов, три ряда шлемов, а перед ними море людей. Не войско — именно море. Хаотичная толпа.

Первые ряды галлов рухнули под нашим натиском, словно скошенные колосья. Крики ужаса сменились предсмертными воплями, я услышал, как мечи рубят плоть, — не стук о щиты, как на тренировке, именно противный булькающий звук разрезаемой плоти. Я вытягиваюсь, чтобы что-нибудь разглядеть, и отчётливо вижу, как Тит с диким криком вонзает свой меч в живот какому-то старику.

Строй искривляется, и передо мной на секунды открывается вид на происходящее безумие.

Бесформенная орда галлов, словно загнанное стадо скота, вжимается спинами друг в друга, пятясь назад. Большинство даже не могут обнажить оружие, потому что их товарищи наваливаются на них. Но если бы было только это, среди воинов женщины, дети и старики, они мешают им сражаться. Я вижу одну в первом ряду прямо напротив меня. Её лицо искажено ужасом, глаза мечутся от страха. В отчаянии она поворачивается к нашему строю спиной в попытках протолкнуться через ряды своих, но бесполезно. Здоровенный галл в пёстрой шерстяной накидке отталкивает её в сторону, она падает — и прямо на наши мечи. Я вижу, как меч входит ей в бок, как она медленно падает в грязь под ноги сражающихся и как они топчут её. Я не могу отвести от неё взгляд, пока её тело не исчезает в грязи. Между тем галл уже сражается с Титом. Выпад, ещё один, и ещё — Тит умело принимает их щитом и, улучив удачный момент, колет галла в бедро, тот оступается на мгновение, но этого достаточно, чтобы соседний легионер нанёс удар, он падает в грязь, его ждёт та же судьба, что и ту женщину. А его место тут же занимает другой боец, молодой, совсем ещё мальчишка, с длинными светлыми волосами, с диким криком он прыгает на скутум с мечом в руках, его хрупкое тельце переваливается через щит одного из бойцов первого ряда, и тут же гладиус опускается ему на голову.

— Шаг вперёд! — кричит Фронтон сзади. — Закрыть брешь!

Мы делаем шаг, потом ещё один, и ещё, и ещё. Ряды смыкаются, я вновь ничего не вижу, кроме спин впереди, может, оно и к лучшему. Мы продолжаем продвигаться. Хлюпанье. Много хлюпанья. Это наши калиги месят грязь, смешанную с кровью. Я спотыкаюсь о тело, потом снова и снова. Перешагиваю через трупы и толкаю вперёд.

Хоть я ничего и не вижу, но от этого остальные чувства только обостряются, я вдыхаю множество запахов. Не только вонь пота и кожи, но и запах железа. Горячего железа. И ещё какой-то сладковатый тошнотворный запах, от которого першит в горле, — запах выпущенных кишок. Ком подступает к горлу, я стараюсь дышать ртом, чтобы не вырвало. Вдох, выдох. Шаг вперёд. Толчок. На меня находит какая-то пелена, я ничего не вижу и ни о чём не думаю. Только выполняю приказы, которые эхом отдаются в моей голове.

Я прихожу в себя, когда под ногами уже песок. Песок и тела, их так много, что мы идём прямо по ним, я наступил на чью-то шею и почувствовал, как она хрустнула под калигой. От этого чувства дрожь пробежала по позвонкам.

Здоровенный детина с рыжими усищами, в шкурах, забрался на телегу и размахивал огромным топором. Он кричал на своём наречии, бесстрашно бросая вызов на поединок всем, кто осмелится сойтись с ним. Но никто и не собирался, сразу несколько пилумов влетели ему в грудь, у него даже не было щита, чтобы прикрыться, — он рухнул вниз как подкошенный.

А между тем рубка продолжается. Я слышу, как Марк и Тит кряхтят с каждым ударом.

Там, впереди, было месиво из тел. Наши первые ряды продолжали давить. А перед ними, вжатые в воду, в грязь, в собственные поваленные телеги, барахтались гельветы. Они сотнями ныряли в воду, бросая оружие, пытаясь уйти вплавь, многие тонули. Кое-кто пытался залезть на плоты, но те переворачивались, не выдерживая веса. Я замечаю старуху, которая тащила за руку девчушку лет десяти. Они пытались залезть в лодку, но их столкнули за борт — лодка была уже полна и отчаливала. И тут на них набежали свои и просто затоптали их. Ребёнок только и успел взвизгнуть, но его голос захлебнулся в криках тысяч других.

— Смотри вперёд, Лициний! — кричит Луций мне в ухо и бьёт меня по плечу.

И я смотрю, смотрю на спину Гая, опустив голову. Снова ничего не вижу, только слышу. А слышно — хуже, чем видно.

Резня продолжалась до самого рассвета. Красный, мутный свет окрасил реку в цвет крови. Мы уже шагали по колено, а где и по пояс в воде, топя уцелевших галлов в реке. Ледяная вода обжигала ноги, сводила мышцы, но никто не обращал на это внимания. Строй давно развалился, перемешался. Легионеры добивали раненых, хватали женщин и детей. Галлы уже не оказывали сопротивления. Множество бежало в леса, ещё больше бросилось в реку в отчаянных попытках спастись. Большинство утонуло.

Кое-кто спасся на лодках и плотах. Их видно вдали на середине реки — крошечные, тёмные силуэты на фоне алеющего неба. На другом берегу, словно муравьи, столпились тысячи галлов. Они кричат боевые кличи, но ветер уносит их слова, превращая в невнятный гул. Злость и отчаяние клокочут в этом гуле.

Я стою в воде, тяжело дыша. Везде тела. Они лежат кучами, они плавают в воде, они навалены друг на друга. Между ними обломки плотов, тюки с тряпьём, разбитые горшки. И всё залито кровью. Она везде. Щит скользит в руке, гладиус оттягивает плечо. Я смотрю на свои руки — они чистые. Меч, который я так тщательно точил, я даже не обнажал. Но почему-то они трясутся. Я сжимаю их в кулаки, до боли, до хруста, и сую их под мышки, чтобы никто не увидел.

Холод, усталость, страх — всё смешалось в одну густую кашу. Смотрю на реку, усеянную трупами. Мужчины, женщины, старики, дети — все лежат вперемешку, словно кто-то вывалил их кучей из телеги.

Рядом со мной стоит Марк. Его лицо перепачкано грязью и кровью, глаза безумные. Он тяжело дышит, опираясь на свой скутум.

— Ну и дела, — хрипит он, вытирая меч о край туники. — Вот это я понимаю, настоящая битва.

Тит весь в крови с головы до ног. Он смотрит на противоположный берег реки, туда, где столпились галлы. Его всего трясёт. В этом бою он убил, наверное, человек двенадцать.

— Целий где? — спрашиваю я.

Марк пожимает плечами.

— Наверное, порядок наводит, — говорит он. — Или трофеи считает.

Я оглядываюсь вокруг. Действительно, многие легионеры уже заняты мародёрством. Сдирают с трупов одежду и украшения, роются в брошенных вещах.

К нам подходит Фронтон. На его лице ни кровинки, но взгляд торжествующий.

— Лукреций! — кричит он. — Ну как? Живой?

Тит выходит из оцепенения и оборачивается.

— Кажется, да…

— Вот и славно! Ты себя хорошо показал, особенно для первого боя, прослежу, чтобы ты получил двойную пайку.

Он оборачивается ко мне.

— А с тобой что, Лициний? Давай быстрее приходи в себя, парень!

— Война… — только и могу выдавить я.

— Хех, это ещё не война. Мы только показали этим разукрашенным дикарям, что такое Рим. Война будет потом. Так что запомни этот запах и привыкай, скоро ты мне понадобишься.

Я вздыхаю и киваю.

— Ладно, отдыхайте, — говорит Фронтон. — А я пойду доложу обстановку Целию.

Фронтон уходит, а я остаюсь стоять в ледяной воде, окружённый трупами и безумными взглядами легионеров. Я прихожу в себя, только когда гремят трубы, оповещающие о нашей победе.

Мы строимся, Целий осматривает наши ряды — все ли в порядке. Сам он весь в крови, гребень на его шлеме скошен набок. Когда он объявляет, что потерь в нашей центурии нет, я едва не открываю рот, мне с трудом в это верится, казалось, это была бойня, учитывая число трупов на берегу. Я невольно вспоминаю Спурия Тарпея — чем же он так насолил богам?

Организовывается сбор раненых и трофеев, вместе с рабами-лекарями мы бредём между трупами, разыскивая уцелевших. Я иду рядом с Луцием. Он молчит. Это странно — Луций всегда говорит, даже когда не надо. Сейчас он просто смотрит прямо перед собой. Мы ищем выживших. Это не простая задача. Весь берег завален трупами. Их так много, что идти приходится прямо по ним, и я стараюсь не смотреть вниз. Не получается. Под ногами мелькают лица — застывшие, с открытыми ртами, с выпученными глазами. У одного старика седая борода пропиталась кровью настолько, что стала бурой. Рядом лежит мальчик, совсем маленький, лет пяти. Он будто спит, свернувшись калачиком. Только на спине у него рана — широкая, рваная, как будто его ударили наотмашь, но он выжил, борясь со смертью, он дополз до повозки, под которой и нашёл свой конец. Я отвожу взгляд и смотрю вверх, становится тошно. Солнце уже поднялось высоко, когда нас сменяют. Десятый и Одиннадцатый легионы, почти не принимавшие участия в сражении, построили лагерь выше по течению реки и теперь идут убирать трупы с берега. Мы же, грязные, мокрые, провонявшие кровью и смертью, наконец бредём к лагерю.

Я иду, не разбирая дороги, и прихожу в себя только у нашей палатки. Наконец-то можно отдохнуть. Мы отмываемся от грязи и крови. Тит уже здесь. Он сидит на корточках и трёт лицо мокрой тряпкой. Вода в миске бурая. Он трёт и трёт, но грязь въелась в морщины, в поры, под ногти — кажется, что её не отмыть никогда. Марк, наоборот, весел. Он стаскивает с себя тунику, разбрызгивая вокруг капли засохшей крови, и громко рассказывает, как «завалил того рыжего, что с мечом». Никто его не слушает.

Гай приносит дрова. Молча разводит огонь. Децим достаёт котёл, ссыпает в него зерно, заливает водой. Мы сидим вокруг костра и ждём, когда каша сварится. Никто не говорит. Даже Марк замолкает, устав от собственного голоса.