Глазами мула. Часть I
Он же даже не обратил внимания на мои терзания и вернулся к разговору с Целием.
Вечером я пересказываю товарищам новости, когда мы сидим у костра. Гай как раз разливает остатки вина — разбавленного, тёплого, почти без вкуса.
Первым отзывается Марк. Он подаётся вперёд, и пламя костра пляшет в его глазах.
— Год, — говорит он. — Не пройдёт и года, как я стану знаменосцем. А там и до тессерария недалеко.
Луций фыркает в кружку:
— Ты сначала доживи до первой битвы, будущий знаменосец.
Юний пожимает плечами.
— Всё лучше, чем отхожие ямы копать. — Он сплёвывает в костёр. — В бою хоть себя показать можно.
— Вот уж точно, — добавляет Децим, — не зря же Целий нас пытает.
Восьмая шеренга. Самый тыл. Как ты себя проявишь, Юний? Из-за чужих спин. Не сбежать — уже подвиг. Думаю я, но вслух ничего не говорю.
Квинт и Луций отшучиваются. Квинт говорит, что он скорее, чем Марк, станет знаменосцем, успеет оприходовать каждую галльскую бабу.
Тит молчит. Он сидит ближе всех к огню, и тени от пламени режут его лицо на куски — светлое, тёмное, светлое. Он примет на себя весь удар. Выстоит ли он? А если нет, то кто тогда выстоит?
— Будем надеяться, что Цезарь знает, что делает, — Луций толкает меня в плечо. — Не боись, Патриций. Даже если нет — я буду рядом.
Я отвечаю ему лёгкой улыбкой, однако беспокойство не покидает меня.
Гай опрокидывает кружку в огонь, поднимая столп искр.
— Пусть нам повезёт, — говорит он негромко.
Тит кивает и следует его примеру. За ним остальные. Все по очереди опустошают кружки, пытаясь отогнать свой страх. Когда очередь доходит до меня, я лишь усмехаюсь, я не собираюсь вверять свою судьбу в руки богов.
— Зря, Лициний, ты не веришь, боги — единственное, что оберегает нас.
— Я верю, что не боги защитят меня от гельветов, а мой щит и щиты моих товарищей.
— Только гляньте на него, наш писарь уже мыслит как ветеран! — захохотал Марк. — Всё верно, Лициний, верь в свой щит и щиты тех, кто вокруг.
Гай качает головой.
Ночью мне снится кошмар, словно сами боги разгневались на меня. Я вижу себя на поле боя, окружённого врагами. Они нападают на меня со всех сторон, я пытаюсь поднять щит, чтобы защититься, но рука не слушается, он будто прирос к земле, налился свинцом, врос в землю. Я выхватываю меч, но он оказался ржавым и рассыпался прямо у меня в руке. Между тем враги окружили меня, я не мог разглядеть их лиц, и это пугает меня ещё больше. Один из них хватает меня за руку, хватка стальная. Острая хлёсткая боль прокатывается по телу волной холодного пламени, вырывая меня из сна. Открываю глаза, тяжело дыша. Понимаю, что весь мокрый — туника прилипла к спине. В палатке темно и тихо, только Марк негромко храпит. Я тихонько встаю и крадусь к стойке с оружием, достаю гладиус и проверяю его — сталь чистая, ни ржавчины, ни зазубрин, острый. Но достаточно ли?
Следующий день начался с суеты, которая проникла даже в самые сонные уголки лагеря. Стало известно, что выступаем завтра. Когда я это узнал, то несколько минут не мог унять дрожь — ночной кошмар не отпускал меня, и страх всё сильнее сковывал сердце.
Но нет времени думать, я спешу в палатку, меня уже ждёт гора работы. Фронтон, как всегда, не теряет времени даром. Носится из угла в угол, раздавая указания деканам, которых собрал. Целия нет, Цезарь вызвал трибунов и центурионов на плац, чтобы донести последние указания.
— Лициний! — кричит он, как только я вхожу. — Где тебя носило? У нас времени в обрез! Бери эту табличку и неси её к префекту лагеря. Потом вернись и помоги Милону сверить списки провизии. Нужно убедиться, что у нас всего достаточно для похода.
Я беру табличку и бегу к префекту, стараясь не споткнуться на ухабистой дороге. Вокруг меня снуют легионеры, гружённые оружием и снаряжением. В воздухе витает запах пота, пыли и дыма от костров. Все торопятся, все спешат. Каждый занят своим делом, но все объединены одной целью — подготовиться к войне.
Я бегаю по его поручениям до полудня, после обеда, когда я возвращаюсь, возвращается и Целий с собрания, его лицо светится каким-то особым огнём.
— Ты бы это слышал, Корнелий! — обращается он к Фронтону, хлопая его по плечу, что для него совсем не свойственно. Фронтон аж рот раскрыл от неожиданности.
— Цезарь речь толкал, каких свет не видывал! Не зря он консул — прирождённый оратор, каждое слово — как удар молота. Говорит, что мы должны показать галлам, что такое римская мощь.
Я подумал, что речи Цезаря, должно быть, были впечатляющими, но меня больше волнует то, что произойдёт после них. Я погружаюсь в работу. Сверяю списки, переписываю приказы, разношу сообщения. Время летит незаметно. Я настолько увлечён работой, что забываю о своём страхе. На мгновение мне кажется, что я не боюсь войны, что я готов к ней. Но это всего лишь иллюзия. Как только я откладываю стилус, страх возвращается с новой силой.
К вечеру, когда солнце начинает клониться к горизонту, работа наконец-то заканчивается. Я валюсь с ног от усталости, но чувствую некоторое облегчение. Мы сделали всё, что могли, чтобы подготовиться к походу. Остальное зависит от воли судьбы и от воли богов.
Я выхожу из палатки. В лагере уже зажигают костры. Легионеры собираются вокруг них, чтобы поесть и отдохнуть после тяжёлого дня. Я вижу Луция и Гая, сидящих у костра. Они манят меня к себе.
Садясь рядом с ними, я чувствую тепло огня, согревающего мои озябшие кости. Гай протягивает мне кусок мяса.
— Ешь, Лициний, говорят, в походе мяса не дождёшься, — говорит он. — Нам нужно набраться сил перед походом.
Я благодарно принимаю еду и начинаю есть, стараясь не думать о том, что меня ждёт впереди. Немного подумав, я отрываю кусок мяса, бросаю его в огонь и шепчу: «Сохраните». Сам не зная толком, кому молюсь. Юпитеру? Марсу? Ларам нашего контурберия? Лишь бы услышали. Гай, заметив это, с пониманием кивает. В лагере воцаряется тишина, нарушаемая лишь потрескиванием костров и приглушёнными голосами легионеров.
На небе появляются первые звёзды. Что это? Просто светила, прикреплённые к небесной сфере, как пишет Гигин в своей «Астрономии», или это боги и герои прошлого смотрят на нас свысока, решая нашу судьбу?
Глава 4
Светает. Меня будит не утренняя заря, а истошный звук трубы. Вскакиваю с лежанки, сердце бешено колотится. Ноги заплетаются, пока я натягиваю тунику и надеваю калиги. Мои заспанные товарищи копошатся вокруг, пытаясь собраться в мгновение ока. Мы строимся, и Фронтон сверяет численность состава — все на месте. Мы расходимся на завтрак. Едим быстро, но даже так я не успеваю доесть, снова гремит сигнал.
Мы в полном снаряжении вытекаем на поле, медленно заполняя его. Раньше я никогда не видел столько народу, во время тренировок выводили один, два легиона, сейчас же их пять. Мы подождали, пока все построятся, а потом простояли, наверное, ещё целый час. Пять легионов. Море железа и красной шерсти. Наш, Седьмой, поставили во второй линии, и через головы первых когорт мне было видно только пыльную равнину и далёкие холмы, откуда ещё вчера приходили обозы.
Гай, стоявший передо мной и опиравшийся на скутум, как на перила, процедил сквозь зубы: «Началось».
Сначала мы услышали звук. Не звон мечей — мычание. Протяжное, испуганное. Это вели их. Я не видел животных, только догадывался. Свинья, баран и бык. Быка было слышно лучше всего — он ревел так, будто уже чуял запах собственной крови на ноже гаруспика. Легионеры в первой шеренге вытянули шеи и начали шептаться. Целий, не оборачиваясь, рявкнул: «Стоять, семя волчье! Молчать!». И мы замерли.
Цезарь шёл пешком. Это удивило. Я думал, он проедет на белом коне вдоль рядов. Но нет, он шёл впереди процессии жрецов. Я видел только его алый плащ — единственное яркое пятно среди белых жреческих одежд и серой пыли, поднимаемой копытами быка.
Они двигались не к нам. Они двигались к Орлам.
Все знаменосцы пяти легионов стояли отдельной группой на небольшом холме. Пять серебряных птиц с раскинутыми крыльями, тускло блестевших на древках. Вот вокруг чего на самом деле кружила процессия. Цезарь и жрецы обходили этот холм раз, второй, третий. Это был магический круг. Они не благословляли каждого из нас лично — на это не хватило бы дня. Они защищали сердце армии. А через Орла защита стекала и на нас, на всех, кто стоял в этих квадратах.
Когда бык закричал в последний раз — резко, оборвавшись на высокой ноте, — по шеренгам прошёл выдох. Тысячи людей выдохнули одновременно. Брызги крови попали на землю, на священный огонь, на лавровые ветви. Жрец поднял дымящуюся печень высоко над головой.
Цезарь поднял руку. Все замерли, а трубач прогудел сигнал. Не грозно, как в бою, а плавно, как в молитве. Войско взревело раньше, чем сигнал затих. Потому что мы все поняли: боги приняли дар. Похода не отменят. Мы идём за Альпы.
Дальше началась суета, лагерь закипел словно на углях. В воздухе гул голосов, смешанный с лязгом оружия и бранью центурионов. Вчерашняя тишина исчезла, как будто её и не было. Мы принялись собирать вещи.
Целий стоит посреди плаца, словно скала, и отдаёт приказы. Фронтон носится вокруг него, как белка в колесе, следя за тем, чтобы всё было сделано вовремя и правильно.
— Лициний! — кричит он, заметив меня. — Ты где прохлаждался? Возьми с собой кого-нибудь и бегом к повозкам с припасами и проверь, всё ли на месте!
Мы с Луцием бежим к повозкам, стараясь не попасть под копыта лошадей и колёса телег. Вокруг меня все куда-то бегут, что-то кричат, толкаются. Чувствую себя песчинкой в этом хаосе. Перебираем мешки с зерном, проверяя качество припасов. Приходится повозиться, мешков полная телега.
— Эй, Лициний, — говорит Луций, вытирая пот со лба. — Смотри-ка, что я нашёл.
Он протягивает горсть зёрен, покрытых плесенью.
— Отлично, вернее – плохо — вздыхаю я. — Значит, нужно доложить Фронтону.
Возвращаемся назад. Лагерь уже начали разбирать, и он тает на глазах. Палатки сворачиваются, повозки грузятся, мулы ревут. В обозе образовалась давка, ругались так, что цензоры в Риме бы позавидовали виртуозности, вонь жуткая. Чувствую знакомый запах конского навоза, перемешанный с ароматом дыма из догорающих костров. Мы протискиваемся сквозь толпу назад к своей центурии. Вижу, как Тит вместе с остальными деканами докладывают о ходе выполнения поставленных задач, жду своей очереди и рассказываю о зерне.
— Хорошо, я понял, — говорит он. — Молодец, что заметил, разберёмся. Ты мне пока не нужен, можете присоединиться к разборке палаток.
Мы переходим под командование Тита и помогаем собирать вещи и грузить наших мулов. На контурберий их полагается два. Упаковываем вещи и палатку, жернова для зерна, общий котёл и переносную печь. Обедать, похоже, будем уже за пределами лагеря. Я помогаю Титу раздавать пайки: сыр, бобы и овощи на три дня. После того как мы заканчиваем, снова построение, Целий лично проверяет порядок и обходит строй.
Наконец мы снова выходим на поле и строимся, на этот раз уже с поклажей. Я несу на спине все свои вещи: инструменты, паёк, два пилума, колья для частокола и мешок с табличками — нагружен словно вьючная скотина, что наш мул. Обоз тоже медленно сворачивает свой лагерь, впрочем, мы их ждать не станем. Снова начинается томительное ожидание, мне вновь становится не по себе. Защита жрецов немного успокоила мои нервы, но страх никуда не делся, он только спрятался в самые тёмные уголки моей души. Что нас ждёт? Вернёмся ли мы когда-нибудь назад или поляжем на чужой земле? Я крепче сжал пилум, чтобы унять дрожь. Громкий сигнал трубы нарушает мои тревоги. Появляется Цезарь.
Он делает небольшой круг перед нами и забирается на земляной вал, на котором ещё утром стояли знаменосцы, его специально насыпали накануне, чтобы все видели. Трибуны и принципы выстраиваются у подножья, и он начинает произносить речь. Я стоял слишком далеко, чтобы что-то услышать, ветер уносил слова прочь, может, потом кто-нибудь перескажет. Наверное, что-то о величии Рима, я много раз слышал подобные россказни от своего отца, до самой своей смерти он твердил о величии Рима. А толку — лежит теперь под дешёвой плитой, а Рим и не заметил. Я машинально проверил гладиус — слегка вынув из ножен и проверив остроту. Осмотрелся, посмотрел на Гая впереди, он, похоже, в отличие от меня, проникся моментом и весь вытянулся, как будто был на триумфе в его честь, казалось, он разучился дышать. «Он говорит, что мы вернёмся домой!» — неожиданно прошептал он, я замер. Он не мог этого слышать, как и я, но почему-то мне захотелось ему поверить. Когда речь закончилась и первые ряды взорвались криком и гул голосов докатился до нас, я тоже закричал, но не потому что проникся словами Гая, а потому что не кричать было невозможно.
Мы все заорали и застучали мечами о щиты. Я отдался моменту, и страх разжал свои клешни. А Цезарь между тем спустился с вала и направился к коннице. А нам был дан сигнал строиться, и мы начали двигаться. За конницей двинулась лёгкая пехота. Потом мы — наш легион шёл первым, за нами Девятый, потом Восьмой, за ними обоз, а замыкали строй два легиона новобранцев.
Облако пыли поднялось над нами, словно туман. Солнце пекло в затылок. Спереди люди, сзади люди, вереница мулов слева, справа ещё одна центурия. Я привык к маршам, но впервые иду в составе целой армии, я ощущаю себя частью всего этого, частью огромной римской машины войны. Это придаёт мне уверенности. Целий идёт рядом с центурией и покрикивает команды. Мешок с табличками больно бьёт мне по спине при каждом шаге. Я оборачиваюсь назад, чтобы в последний раз взглянуть на наш лагерь, но его уже не видно. Только пыль над дорогой и блеск шлемов в бесконечной колонне. Назад пути нет. Я перестал оборачиваться. Мешок с табличками снова ударил по спине, и я начал считать шаги. Раз. Два. Три... Я считал шаги, чтобы не думать о том, что будет, когда они закончатся.
Глава 5
Первые дни выдались солнечными и спокойными. Закалённая бесконечными марш-бросками, наша центурия достойно переносила дневные переходы. Вечером разбивали лагерь. Ночевать в поле не годится для римского легионера. Строили вал, устанавливали колья и ставили палатки. Справлялись быстро, каждый знал своё место и задачу.
Вечерами, после тяжёлого дня, сидели у костра, травили байки, играли в кости и вспоминали дом. Децим рассказывал о своей жене, которая ждёт его с войны вместе с недавно родившимся наследником. Луций строил планы на землю, которую получит за службу.
Трудности начались, когда мы покинули долину реки По и подошли к Альпам. До этого всё казалось почти прогулкой — ровные поля, твёрдая, ровная дорога под калигами. Но у Оцелы всё изменилось. После последнего лагеря вблизи этого городишки, где Цезарь наладил линию снабжения и мы в последний раз наелись досыта горячим хлебом, легионы двинулись через горы. Мы шли по старой дороге, которую местные называют «тропой мулов» — словно в честь нас, вьючных животных Рима. Ирония была горькой, но точной.
Дорога узкая, каменистая и кривая. Она петляет по склону, то поднимаясь вверх, то вновь спускаясь вниз. Телеги то и дело вязнут в грязи, а мулы отказываются идти дальше. Вдобавок пошёл снег. Не такой, как внизу, мягкий и пушистый, — здесь он был колючий, острый, ветер гнал его прямо в лицо, под шлем, где он таял и стекал под доспехи. Дышать стало трудно — воздух тоже стал каким-то другим, он словно режет горло изнутри, из-за чего невозможно сделать полный вдох.
Мы шли, быстро хватая его ртом, словно рыбы, выброшенные на берег. Мышцы начали болеть от нехватки воздуха.
— Чёрт бы побрал эти горы, — ворчал Луций позади, тяжело дыша и с трудом переставляя ноги. — Лучше бы с гельветами сражались, чем карабкаться по этим скалам.
Целий рычал, чтобы не отставали и не смели жаловаться, то и дело охаживая лозой по спинам отстающих. Хорошо, когда не нужно тащить всю свою поклажу на горбу, а есть личный мул.
Чем выше мы поднимались, тем холоднее становилось. Грязный, сырой снег лежал повсюду. Ветер пронизывал до костей. Мы были одеты совсем не по погоде, я кутался в плащ, но всё равно дрожал от холода, задыхаясь, шагал вверх, всё выше по склону, считая шаги. Хуже всего было то, что под снегом оказалась ледяная корка, мы то и дело поскальзывались и катились назад, наваливаясь на позади идущего. Мне несколько раз приходилось ловить Гая, отчего дыхание сбивалось ещё сильнее. Мулы тоже скользили, а повозки вязли в грязи каждые полмили, обоз начал медленно растягиваться и отставать. Снег перестал идти только к вечеру, когда остановились на холме, в небольшой долине, выбрав место для лагеря, строили укрепления прямо в грязи. Плато, которое с первого взгляда показалось ровным, на деле же оказалось покатым и покрыто тем самым мерзким месивом, что преследовало нас весь день: снег, перемешанный с грязью и мелким щебнем.
Нашему контурберию выпал участок рва на северной стороне. Я взялся за лопату, как нас учили, — инструмент для легионера не менее важный, чем меч. Древко было холодным и мокрым, пальцы скользили по дереву. И принялся за работу, вогнал лезвие в землю — вернее, в то, что здесь называлось землёй. Мы делали это тысячу раз, но здесь эта привычная рутина превращалась в пытку. Грязь налипала на железо толстым слоем, и уже через десять взмахов лопата превращалась в неподъёмный снаряд.
— Смачивай лезвие, — бросил Юний, не прекращая копать. Его лицо блестело от пота, несмотря на холод. — В лужу окуни. Грязь не так липнет.
Совет оказался дельным, и дело пошло чуть бодрее. Юний давно привык к тяжёлой работе, из всего контурберия его на неё определяли чаще всего. Мы всегда посмеивались над этим, называя его за глаза «неудачником», но теперь, оказавшись с ним рядом, я заметил, насколько он вынослив. И «неудачником» чувствовал себя я.
Вал рос медленно. Земля, которую мы выбрасывали из рва, была тяжёлой, пропитанной влагой, и отказывалась держать форму. Мы укладывали её слоями, утрамбовывали ногами, но она тут же оплывала и расползалась в стороны. Пришлось мешать её с камнями, которые мы собирали тут же, на плато, выковыривая из-под снега голыми руками. Пальцы немели от холода, ногти ломались о мёрзлый щебень.
Стемнело быстро — в горах сумерки коротки. Зажгли факелы. Их свет, колеблющийся на ветру, выхватывал из темноты сгорбленные фигуры легионеров, блестящие от грязи лица, мокрые лопаты, взлетающие и опускающиеся в мертвенном, механическом ритме. Мы работали уже часа два без перерыва. Руки дрожали от напряжения. Спина ныла так, что я не мог разогнуться полностью, ходил сгорбленным, словно старый раб на каменоломне. Наконец Целий аккуратно, чтобы не поскользнуться, взобрался на вал, осмотрел его и, оставшись довольным, дал команду об окончании работ. Мы все, грязные как боровы, отправились в лагерь ставить палатки и отмываться.
Дрова, которые набрали в местном подлеске, были сырые — дыму было больше, чем тепла. Но мы всё равно жались к огню, не обращая на него внимания, после умывания в ледяной воде зубы сводило от холода. Сушили туники, я чистил меч от грязи, чтоб не заржавел, не было ни шуток, ни историй, ели в тишине. Горячая каша была лучшим моментом этого холодного, сырого дня.
Сегодня вёл первый подсчёт потерь. К счастью, только потерь в имуществе. Было уже поздно, почти ночь, при тусклом свете масляной лампы, сидя на тюке — из всех удобств лагеря в поход мы взяли только личный складной стул Целия. Я записывал наши убытки на глиняной табличке. У одной из телег нашей когорты сломалась ось, её пришлось бросить на склоне, перегрузив поклажу на волов, в двух мешках с зерном снова нашли плесень, а у одного легионера лопнул ремень на щите, пока шёл, бедняга всю дорогу щит на голове тащил, как коромысло. Смешно, но я не смеялся, потому что у самого пятки в кровавых мозолях, не представляю, каково было ему. Ремни, в принципе, были дрянные, я подумал, что при первой же возможности стоит купить себе запасной.
Фронтон сказал, что разведчики видели какое-то мелкое кельтское племя, промышляющее разбоем. Они следят за нами с гор, ища удобный момент напасть на обоз. Я не поверил, не могут же они быть настолько глупы, чтобы напасть на пять римских легионов.
Как выяснилось, могут. На следующий день разнёсся слух о сражении в конце колонны, разбойники скатились с гор и напали на обоз. Очевидно, они хотели похватать что смогут и сбежать, но не тут-то было, Цезарь был готов к этому. Говорят, он лично командовал этим сражением. Авангард Одиннадцатого легиона окружил горцев, прижал к повозкам и перерезал, как ягнят. Итог стычки был таков, что около трёхсот разбойников было убито, а ещё шестьдесят взято в плен. Пленных Цезарь приказал тут же продать с аукциона работорговцам, следовавшим за обозом, в назидание другим.
Так самый зелёный легион в одночасье стал опытнее нас. Всех принимавших участие в сражении наградили двойным пайком. Мы с завистью слушали эти слухи, жалея, что не смогли проявить себя перед Цезарем и пройти первую настоящую проверку на прочность.
На следующий день вышли из лагеря ещё до рассвета, все клевали носом, особенно те, кому не повезло стоять в карауле, как Марку. Густой туман стоял вокруг, словно пелена, скрывая очертания гор. Шли молча, в быстром темпе, стараясь не отставать от впереди идущих. Я чувствовал, как холодный туман проникает под тунику, вызывая дрожь. Мозоли напоминали о себе с каждым шагом.
Наконец подошли к горному перевалу. Через узкое ущелье тянулась извилистая тропа, едва различимая в тумане. Целий что-то крикнул, подгоняя отставших, и наша центурия начала движение по тропе следом за остальными. Справа и слева нависали скалы, поросшие редким кустарником. Идём и тяжело дышим, как стадо быков, пар поднимается над нами, как тот туман.
И вдруг тишину разорвал пронзительный сигнал трубы — тревога! Я вздрогнул и оглянулся. В этот момент с гор на нас посыпались камни и дротики. Справа кто-то вскрикнул, шлем отлетел в сторону. Одновременно с этим раздались дикие крики: «Засада!»
— Поднять щиты! — заорал Целий, и мы тут же сомкнули ряды, образовав непробиваемую стену из скутумов над головами. Камни с грохотом ударялись о щиты, некоторые отскакивали, падая в ноги. Дротики вонзались в дерево, словно иглы. Я пригнулся, прячась за щитом Луция, стоявшего позади. Сердце бешено колотилось в груди. Это мой первый бой. Мой первый настоящий бой.
— Держать строй! — продолжал кричать Целий. — Не поддаваться панике!
Но паника уже начала охватывать меня. Горцы заняли господствующие высоты и полностью обездвижили наш легион. Впереди стоящие центурии оказались зажаты и пятились на нас. Когда мы столкнулись — нас тряхнуло. Так что мы чуть не попадали. Я испугался. В голове проносились мысли о доме, об отце, о том, что я, возможно, никогда не вернусь. Но я продолжал держать скутум, зная, что защищаю не только себя, но и Гая. В этот момент в щит ударил камень — тяжёлый, острый. Скоба врезалась мне в ладонь, отрезвив меня болью. На секунду ум прояснился, мысли отошли, оставив только ощущения, только вес щита над головой. Я вдруг осознал, что он больше не кажется мне неподъёмным, как в моих кошмарах, и неожиданно страх начал отступать.
Под истошные крики Целия, пытающегося удержать наш неровный строй, мы медленно начали отступать из ущелья.
Наконец наша центурия вышла из зоны поражения, и появилась возможность перевести дух. Однако впереди застряли ещё семь когорт. Почти весь легион. Нужно было срочно что-то делать, чтобы вызволить его, и Цезарь не заставил себя ждать.
Вскоре я увидел, как велиты, а также несколько когорт пехоты под прикрытием тумана взбираются на гору по узким козьим тропам, стремясь зайти горцам в тыл и во фланг.
Наша центурия осталась с остальными внизу, отчаянно обороняясь и отвлекая внимание. Когда горцы заметили манёвр, было уже слишком поздно, они вступили в бой на невыгодных для себя условиях, и битва очень скоро переросла в резню. Не дожидаясь окружения, племена бросились врассыпную вверх по склонам. Раздался сигнал, объявляющий о нашей победе.
Я опустил щит. Руки дрожали — не от страха, от напряжения. Я посмотрел на ладонь: скоба оставила красный след, скоро будет синяк. Луций хлопнул меня по плечу, но ничего не сказал. Да и что тут скажешь? Мы выжили. Пока выжили.
Перестроившись и отдохнув, мы продолжили путь через ущелье и вскоре преодолели его. Начался длинный спуск с горы. Он давался нам ничуть не легче, чем подъём, мы утопали в весенней грязи и талом снеге, иногда кто-то поскальзывался, и его чуть ли не за шиворот подхватывали товарищи, иначе лететь бы ему к самому подножию горы.
Солнце уже садилось, когда было приказано разбить лагерь, трибуны выбрали место на небольшом, покатом склоне, и после тяжёлого дня мы принялись возводить укрепления по щиколотку в грязи, это давалось нам нелегко, но всё же работа кипела. Выставили усиленные посты и наконец смогли отдохнуть.