Оттого ли, что жил я в Подольске,
и меня электрички везли,
я перрон вспоминаю ваш скользкий.
И когда, проскочив поворот,
появлялся фонарь вожделенный,
в электричку врывался народ,
будто варвары лезли на стены.
Но привратный стихал скоро бой,
и, добычу закинув на полки,
возвращались устало домой
инженеры, фарцы, комсомолки.
Их встречал городок над рекой,
развозили автобусы в спальни,
в допотопный древлянский покой,
в быт простой, как рисунок наскальный.
И, как ясли – вола и осла,
укрывало их небо седое.
И провинция тихо спала,
как младенец под яркой звездою.
Посад
Тебе никто не виноват,
ты понапрасну недоволен,
что красный рушится закат
за этажами колоколен,
и во пророках – «все – мура,
на жизни переклеен ценник» —
к тебе выходит со двора
кристально пьяный современник.
И ночь на сходку с кондачка
подвалит – нервная, глухая…
А над водой два огонька
друг другу ласково кивают.
Царицыно
Как навсегда исчерпанная тема,
В смертельном сне покоится дворец.
А. Ахматова
Государыня строит дворец…
Недостроила и померла.
И дворцу наступает конец.
В общем, грустные это дела.
Но кирпичные башни стоят,
и деревья аллеи растут.
И, прудам загнивающим рад,
отдыхающий шляется люд.
Коммунизму приходит кердык.
Октября стал милее Февраль.
В кепке толстый и лысый мужик
говорит: «Будем строить Версаль!
Нам пора приобщаться культур.
Все должно быть тип-топ в человеке».
И старательно режут в ажур
белый камень таджики, узбеки.
Подновляют на стенах узор,
вновь возводят масонские знаки.
Чтобы снова плели заговор,
раздували кровавые драки?
Иль страстям и надрывам конец?
Тот и правит, кто больше башляет?
И, на пенсию выйдя, дворец
безмятежно по парку гуляет.
Море
«только вытку скорей распускаю…»
только вытку скорей распускаю
Одиссей Навсикая
у дырявых камней причитаю
Одиссей Навсикая
знаешь ветра прочней только пена морская
Одиссей Навсикая
««…Александрович Серов…»
«…Александрович Серов
в этом доме жил и умер».
Две картины помню: в шуме
синих пенистых валов
едет к морю Навсикая,
стирка будет ей большая,