ворох звезд зажужжит над пустыней
словно рой растревоженных ос
а когда горло улицы хриплой
захлебнется вдруг резкой луной
из-под вяза кудрявые хиппи
будто ангелы выйдут за мной
«азиатская полночь пахуча…»
азиатская полночь пахуча
беззастенчиво пышет трава
туча
краем проводит по круче
голова
покатилась монетой
за дорогу в канаву в сорняк
в теплом прахе согдийского лета
отлежаться как старый медяк
«Ветер черный, морочащий, сладкий…»
Ветер черный, морочащий, сладкий,
шевелящий могильников грядки.
И, сгорая в его лихорадке,
ты ждала на песке у палатки.
Наугад, оступаясь, пустыня брела,
нас осыпала звезд голубая зола,
в ласке ветра дождем неожиданной дрожи
засмеялась от радости кожа…
Без зазора вложи меня снова в узор:
я – обломок, раздор…
«Здесь в раскаленном колючем саду…»
Здесь в раскаленном колючем саду
глины сухарь в неба синем меду
мы обмакнули, и облака клок
плыл, точно райских садов лепесток.
Я прижимался щекой к изразцу —
слово любви прошепчи пришлецу…
Выпьем! Покатится спирт по нутру,
будто качим[3 - Качим – перекати-поле] на горячем ветру.
Или мелькнет, точно яркий платок,
жизнь, что уходит, как русло в песок.
В пустыне
Отряхаюсь от сна корост,
открываю глаза и вижу:
ночь надорвалась под возом звезд,
выкатилась солнца грыжа.
III
«вынянчив желаний банду…»
вынянчив желаний банду
дав ей вырваться потопом
я поеду к Самарканду
автостопом
так цикорий синеокий
к солнцу тянет позвонок
изразцового востока
загулявший лоскуток
«Вала фантом опоясала улица…»
Вала фантом опоясала улица,
день осыпался золотым изразцом,
ослабшего солнца лучи, словно сулицы,
пошатнулись в степи за холмом.
Раскрываю, как суру, шершавую дыню,
ветра рваная речь, точно дервиш, черна,
ночь с востока встает, над безумной пустыней
молчаливых созвездий взошли письмена…
Я никак не пойму ржавых пустошей речи,
средь погоста щедрот
ночи кречет,
как смерть, меня бьет.
Прогулка по пустыне
Этот цвет вверху до боли синь.
Облако, как первенец творенья,
бродит над поверхностью пустынь
на ладонь лишь до прикосновенья.
И под ветром черный солончак