Пациент номер семнадцать

ПАЦИЕНТ

НОМЕР СЕМНАДЦАТЬ

Ани Еганян

Психологический детективный роман

«Один человек не становится неправым

только оттого, что он один».

Пролог. Дверь

Сундхольм, западное побережье Норвегии. Ноябрь 2008 года.

Когда погас свет, Ида сначала обрадовалась.

В темноте исчезали белые стены, расписание на двери и квадратное окошко, через которое за ней наблюдали. Можно было представить, что она не в центре, а дома, под одеялом, и мать скоро принесёт горячее молоко. Но через несколько секунд из коридора раздался металлический щелчок. Ида вскочила с узкой кровати.

— Меня слышно? — спросила она.

Никто не ответил. Где-то далеко хлопнула дверь. Потом раздался смех — короткий, нервный, почти детский. От него Иде стало страшнее, чем от тишины.

Днём все одиннадцать сказали, что это она виновата. Анна опустила глаза. Эрик смотрел в пол. Томас заплакал прежде, чем подошла его очередь, и произнёс то, что ему велели. «Она хотела нас напугать». «Она всё выдумывает». «Ей нельзя верить».

Доктор Нюстад называла это упражнение проверкой доверия.

Ида называла это предательством.

— Я больше не буду спорить, — громко сказала она, обращаясь к окошку. — Только откройте.

За дверью послышались шаги.

— Пожалуйста.

Женский голос ответил спокойно, как на обычном утреннем обходе:

— Иногда человек должен остаться один со своими последствиями.

В коридоре запахло чем-то горелым. Ида прижала ладонь к дверной щели. Воздух был тёплым. Она поняла, что это уже не часть игры, когда услышала, как на другом этаже забили окна.

— Здесь дым! — закричала она. — Вы слышите? Здесь дым!

Шаги удалились.

Ида принялась стучать кулаками, пока не содрала кожу. Она не знала, сколько прошло времени, когда внизу хлопнула другая дверь и кто-то побежал обратно по коридору. Мужчина кашлял, ругался и звал её по имени.

— Отойди от двери, Ида! Я здесь.

Она сделала шаг назад.

А потом случилось то, чего она не могла простить себе впоследствии: вместо того чтобы побежать к голосу, она вдруг решила, что это ещё одно испытание.

И не двинулась с места.

✦

✦

В тот год Анне Нордли исполнилось шестнадцать, и она уже знала, что в Сундхольме нельзя задавать вопросы, начинающиеся со слова «почему». На «когда» иногда отвечали, на «где» показывали пальцем, а «почему» будто портило взрослым настроение. После такого вопроса следовало объяснение о сопротивлении лечению, о защитных реакциях и о незрелости. Каждое звучало убедительно, если произносить его за столом, где у одного человека был ключ, а у другого — только расписание.

Анна научилась следить за руками воспитателей. У Сири Нюстад пальцы не дрожали никогда. Даже когда кто-нибудь плакал, доктор располагала ладони на столе и ждала, пока плачущий справится с собой. У Элиаса Валь были обкусанные ногти и маленькая складка между бровями. Он приносил на вечернее дежурство термос с кофе, в котором ложка иногда звенела так громко, что дети оборачивались. На его лице чаще, чем на других, появлялось выражение человека, которому хочется что-то сделать, но он не знает, разрешено ли.

Ида не умела следить за руками. Она смотрела в глаза и спрашивала прямо. Однажды в столовой ей принесли молоко с коркой подсохшей пенки. Ида попросила воды. Воспитательница ответила, что ей следует научиться принимать данное без споров. Ида сказала, что благодарность не означает обязанности пить то, от чего тошнит. Анна едва не рассмеялась. Потом увидела, как женщина ставит красный знак возле фамилии Иды, и перестала.

К вечеру в комнате для групповых занятий появился лист с вопросом: «Кто сегодня нарушил общее доверие?» Анна знала правильный ответ. Все знали. Томас первым поднял руку, но не от смелости: он очень боялся, что поднимет последним и его самого заставят объяснять молчание. Анна смотрела на свои колени. Ей хотелось сказать, что молоко не имеет отношения к доверию. Ей хотелось, чтобы кто-нибудь другой сказал это раньше.

— Анна, — произнесла Сири, — твоё мнение важно.

Здесь взрослые часто говорили так перед тем, как лишить ребёнка возможности выбирать. Анна подняла голову и ответила, что Ида могла попросить воду вежливее. В её словах была маленькая доля правды — такой маленькой долей удобно прикрывать большую ложь. Сири кивнула, будто они вместе открыли нечто ценное. Ида ничего не сказала. Только отодвинула стул чуть дальше от остальных.

Поздно вечером Анна пошла за тёплым одеялом в прачечную. В коридоре горела ночная лампа. Возле двери кабинета она увидела Элиаса: тот стоял с папкой и спорил вполголоса с другой сотрудницей. До Анны донеслось слово «методика». Потом «ответственность». Женщина заметила девочку, и разговор прекратился.

— Не спится? — спросил Элиас.

Анна показала одеяло. Он разрешил идти, но, когда она уже повернулась, окликнул:

— Если тебе что-нибудь нужно, можешь сказать.

Она остановилась. Сказать можно было многое: что Ида по ночам плачет без звука, что Томас боится внезапных проверок, что у Ребекки после обеда дрожат руки, а в общем журнале это называют возбуждением. Анна произнесла совсем другое:

— Почему вы спрашиваете, если ничего не меняется?

Элиас опустил взгляд на папку. На секунду ей показалось, что он разозлился. Но он просто не нашёл ответа. Анна прошла мимо. Она ещё не знала, что иногда самое тяжёлое воспоминание — не крик, а молчание хорошего человека, который услышал его заранее.

У себя в комнате она вытащила из подкладки куртки маленький диктофон. Эрик позволил ей спрятать прибор, пока проверяли их вещи. Диктофон был почти игрушечный; одна кнопка западала, а батареи садились раньше, чем обещала инструкция. Анна нажала запись и тихо перечислила имена всех, кто сидел сегодня за столом. Потом добавила:

— Я сказала, что Ида виновата. Это неправда. Я сказала так, чтобы меня оставили в покое.

Лента зашуршала. Анна посмотрела на дверь, ожидая шагов, затем выключила прибор. Оправдание для будущих взрослых было готово: ей было страшно. Но девочка уже тогда понимала, что страх объясняет сказанное, а не превращает его в истину.

Глава 1. Одиннадцать живых

Берген, 20 октября 2026 года.

Доктор Лукас Берг не любил, когда новые пациенты начинали разговор с признания. Признание предполагало виновного, а виновному редко нужен был врач. Обычно человеку требовался свидетель, который выдержал бы его слова и не закрыл глаза.

Мужчина напротив сидел, положив ладони на колени. На вид ему было около шестидесяти: рыжеватые седые волосы, вытертое тёмное пальто, мокрые ботинки. На запястье проступала тонкая белая полоска старого шрама. Он пришёл без направления, попросил осмотра в приёмном отделении, рассказал дежурному врачу о бессоннице и страхе причинить себе вред. По решению врача его оставили на добровольное краткосрочное наблюдение, а утром передали Лукасу.

— Я убил одиннадцать человек, — произнёс незнакомец.

Лукас посмотрел на часы и удержался от желания посмотреть ещё раз.

— Когда это произошло?

— В две тысячи восьмом.

— Вы были осуждены?

— Нет.

— Почему?

Мужчина впервые поднял глаза. Они были удивительно ясными.

— Потому что они ещё живы.

Лукас открыл блокнот. В коридоре прошла тележка с завтраком, кто-то громко засмеялся, и эта обычная больничная жизнь внезапно показалась неуместной.

— Давайте начнём с вашего имени.

— Элиас Валь.

— Вы хотите сказать, что чувствуете ответственность за судьбы одиннадцати человек?

— Нет. Я хочу сказать, что сегодня они живы. А завтра одна из них умрёт.

Элиас извлёк из внутреннего кармана сложенный лист бумаги. На листе аккуратным, почти школьным почерком стояли имена. Лукас прочитал первые три: Анна Нордли, Эрик Танген, Сельма Фосс. Дальше шли Миккель Брюне, Ивар Лунд, Фрида Вик, Йонас Эйде, Ханна Роальд, Оскар Нюгорд, Ребекка Даль и Томас Хауге.

— Кто эти люди?

— Те, кого заставили перестать верить собственным глазам.

— Вы им угрожали?

— Если бы я им угрожал, доктор, я бы не сидел здесь.

— Кто тогда угрожает?

Валь крепко сжал ладони. В тишине можно было услышать тихое жужжание лампы.

— Человек, который знает, что вы мне не поверите.

Лукас изучил собеседника. Элиас не производил впечатления возбуждённого или дезориентированного. Он назвал дату, адрес и имена без запинки. Но спокойная речь не делала его рассказ правдой — так же, как странный рассказ не делал его больным.

— Откуда вы знаете, что кто-то умрёт завтра?

— Мне прислали фотографию. И написали, кто будет первым.

— Где она?

— Спрятана.

— В полиции вы были?

— Боюсь, сначала они должны увидеть мёртвую женщину.

Лукас закрыл блокнот. Фраза о ближайшем убийстве уже не укладывалась в границы обычной консультации. Он попросил Элиаса остаться в кабинете, вышел к старшей медсестре и связался с руководителем отделения. Вместе они обсудили риск, который нельзя было игнорировать. После этого Лукас сообщил полиции необходимое для предотвращения возможного тяжкого преступления: угрозу, имя предполагаемой жертвы и данные человека, который о ней рассказал. Он не пересказывал всю медицинскую историю.

Вернувшись, он обнаружил, что Валь смотрит на семейную фотографию у окна. На ней Майя, жена Лукаса, смеялась с закрытыми глазами. Её волосы летели от морского ветра; кадр был сделан летом, до того как они научились молчать за ужином.

— Красивая женщина, — сказал Элиас.

— Это моя жена.

Валь медленно поднялся.

— Тогда времени у нас меньше, чем я думал.

Глава 2. Слово, которое не произносят

В квартире над старой пекарней Майя Берг слушала, как из водосточной трубы капает дождь. Она могла определить погоду по звукам дома с закрытыми глазами: мелкий дождь шуршал по жестяному козырьку, сильный бил прямо в подоконник. В этот вечер он не прекращался ни на минуту.

На столе лежала коробка с письмами, которую она принесла из городского архива. Майя работала реставратором бумажных документов. Её дело заключалось не в том, чтобы узнавать чужие тайны, а в том, чтобы не дать бумаге окончательно рассыпаться прежде, чем её прочтут. И всё же бумага говорила. Иногда даже слишком громко.

Сегодня в коробке нашлась фотография старого здания на острове. Дом был двухэтажным, с белой верандой, которую штормы превратили в серую. На обороте кто-то написал карандашом: «Сундхольм. Северный корпус».

Майя вдруг почувствовала едва заметный привкус железа. Она оставила фотографию на столе и вымыла руки. Потом ещё раз. Из открытого крана лилась вода, но пальцы продолжали казаться испачканными.

Телефон зазвонил в половине восьмого.

— Я задержусь, — сказал Лукас.

— Ты опять не успеваешь к ужину?

— У нас срочная ситуация.

Она посмотрела на часы в кухне. Каждый раз, когда он произносил эту фразу, Майя слышала другое: «Сейчас есть кто-то важнее тебя».

— Хорошо. Еда в холодильнике.

Он помолчал.

— К тебе сегодня никто не приходил?

— Нет. Почему?

— Просто спросил.

— Лукас, ты ведь не просто спросил.

— Я объясню, когда вернусь.

Она хотела сказать, что эти его обещания становятся похожи на открытки из города, где он никогда не был. Но за окном проехала машина, свет фар скользнул по фотографии, и Майя вдруг вспомнила запах мокрой шерсти. Чужой голос считал до трёх. За окном было море, и дверь никак не открывалась.

— Майя? — спросил Лукас. — Ты слышишь?

— Да. Возвращайся осторожно.

После разговора она проверила надпись на обороте снимка. В углу, где бумага была надорвана, сохранился кусочек круглой печати: «Центр восстановительных программ для подростков». Датировка — 2008 год.

Всю жизнь Майя говорила, что не помнит почти ничего до четырнадцати. Это было не совсем правдой. Она помнила отдельные вещи слишком хорошо: холодную поверхность дверной ручки, вкус разбавленного какао, тяжёлое одеяло, которое надо было складывать без складок. Просто ни одна из этих вещей не складывалась в прошлое, пригодное для рассказа за семейным столом.

Она вытащила из ящика пачку фотографий собственной свадьбы. Среди гостей стояла профессор Сири Нюстад, наставница Лукаса. Тогда Сири взяла Майю за руку и сказала: «Надеюсь, у вас теперь будет спокойная жизнь».

Тогда это прозвучало как пожелание.

Теперь Майя услышала в нём просьбу.

✦

В тот вечер после первого разговора с Элиасом Лукас не поехал домой сразу. Он остановился возле маленького книжного магазина, где Майя обычно выбирала открытки на дни рождения. Витрина была освещена, за стеклом стояли чашки с нарисованными птицами. Лукас смотрел на них слишком долго. Продавщица вышла запирать дверь и спросила, не ищет ли он подарок. Он ответил, что ищет способ не навредить человеку, которого любит. Женщина, разумеется, не знала, что на это сказать.

В машине звонил телефон. Руководитель отделения уточнял, отразил ли Лукас оценку риска в карте Элиаса. Коллега просила дать заключение по другой консультации. Жена не звонила. Он открыл их переписку и увидел сообщения последних месяцев: «Купи молоко», «Я задержусь в архиве», «Не забудь выключить свет». Было странно осознавать, что люди могут жить в одном доме и постепенно превратиться в обмен полезными напоминаниями.

Когда Лукас всё-таки пришёл, Майя сидела на полу возле разложенных писем. Она аккуратно отделяла один конверт от другого с помощью тонкой лопаточки. Он хотел сразу рассказать об угрозе, полиции и пациенте. Но увидел, что она сосредоточена, и на мгновение остановился.

— Ты давно здесь? — спросил он.

— С тех пор, как перестала ждать тебя к ужину.

Он сел не рядом, а на низкий стул у двери. Неловкость между ними была старше сегодняшнего дня. Майя не любила, когда он заглядывал через плечо в документы, над которыми она работала: видела в этом недоверие к своей профессии. Он считал, что просто интересуется. Теперь их прежние мелкие обиды вдруг выглядели несущественными рядом со снимком северного корпуса, лежавшим поверх писем.

— Что это за место? — спросил он осторожно.

Она накрыла фотографию листом бумаги.

— Ты ведь знаешь ответ.

— Мне нужно услышать его от тебя, а не от чужого человека.

Майя долго молчала. Потом сказала, что некоторые документы нельзя реставрировать простым способом. Если слишком сильно увлажнить бумагу, чернила поплывут и первоначальные слова уже не восстановить. Если не увлажнять, складка разорвётся по старому залому. Реставратор выбирает не идеальный результат, а наименее разрушительный. Лукас слушал и понимал, что она говорит совсем не о бумаге.

— Сегодня ко мне пришёл пациент, который назвал этот центр, — сказал он. — Он говорил о возможной угрозе людям, связанным с ним. Я сообщил полиции необходимое.

— Имя пациента ты мне не скажешь.

— Нет. Но обязан сказать, что из-за старых событий опасность может касаться и тебя. Инспектор должна с тобой поговорить.

Она не испугалась так, как он ожидал. Сложила инструменты, закрыла коробку и подошла к окну. В стекле отражались их лица — одно рядом с другим, хотя в комнате они стояли далеко.

— В детстве меня всё время заставляли подтверждать чужие выводы, — произнесла Майя. — Когда взрослый говорил «ты боишься», я должна была согласиться. Когда говорил «тебе стыдно», тоже. Если не соглашалась, это становилось доказательством болезни. Я ушла оттуда, а потом встретила тебя. Ты редко давишь, Лукас. Но ты всё время объясняешь мне, что я чувствую.

— Я не замечал.

— Знаю. И это хуже, чем если бы замечал.

Он с трудом удержался от профессионального вопроса. Хотел уточнить, связывает ли она эту реакцию с прошлой травмой. Вместо этого спросил, нужно ли позвать кого-нибудь близкого. Майя ответила, что сейчас ей нужен чай, а не свидетель её стойкости.

Они вместе поставили чайник. Вода закипела, и Лукас впервые за долгие месяцы не достал телефон, чтобы заполнить паузу. Майя вынула две чашки. Одну — с тонкой трещиной на ручке — она всегда оставляла себе. Он не знал почему. Не спросил и теперь. Вдруг стало очевидно, как много в их браке вещей, которые необязательно немедленно понимать, чтобы уважать.

Перед сном она оставила на столе снимок Сундхольма. Не спрятала, но и не попросила его смотреть. Лукас выключил свет в прихожей. Потом вспомнил, как она однажды попросила никогда этого не делать без предупреждения, и снова включил. Майя ничего не сказала. Из спальни послышалось только тихое движение одеяла. Невозможность исправить прошлое не означала, что сегодня нельзя перестать повторять хотя бы одну ошибку.

Глава 3. Анна Нордли

Утром инспектор Ингрид Сольхейм приехала в клинику раньше половины девятого. Её ботинки оставили на полу мокрые следы. Плащ, который когда-то считался непромокаемым, пах дождём и сигаретным дымом коллег, хотя сама Ингрид не курила уже семь лет.

— У меня к вам вопросы, доктор Берг, — сказала она без приветствия. — И желательно без психиатрического словаря.

Лукас пересказал разговор с Элиасом, отделяя прямые цитаты от собственных предположений. Ингрид внимательно посмотрела список.

— Зачем вы сообщили нам именно про Анну Нордли?

— Пациент сказал, что она будет первой. Это конкретная угроза. Я не могу проверить, правда ли он её получил, но не имею права ждать.

— Вы видели фотографию?

— Нет.

— Он может её показать?

— Попрошу. Если он согласится.

Ингрид вытащила телефон. Дежурный сообщил, что Анне Нордли, тридцати четырёх лет, живущей в Осёйро, несколько раз звонили со вчерашнего дня. Ответа не было. По адресу направили патруль.

Пока они ждали, Ингрид заметила приколотую к доске детскую картинку: кит с таким сердитым выражением, будто он проиграл спор. Она сказала, что у неё дома точно такие же висят на холодильнике. Лукас впервые представил, что у инспектора существует кухня и кто-то, кого она ждёт по вечерам.

— Вам не кажется странным, — спросила Ингрид, — что он выбрал именно вас?

Лукас мог бы ответить, что дежурство назначили заранее. Но пациент смотрел на фотографию Майи, словно знал её давно.

— Кажется, — сказал он.

В десять семнадцать телефон Ингрид завибрировал.

Она выслушала сообщение, отвернулась к окну и спросила собеседника, кто первым вошёл в квартиру. Потом попросила никого не трогать до прибытия криминалистов.

— Анна Нордли мертва, — сообщила она. — Её нашли на полу в ванной. Признаков очевидной естественной смерти нет. Пока больше я утверждать не буду.

Лукас невольно представил, как накануне поставил галочку напротив слова «риск» в клинической форме. Глупое слово, будто риск — это вероятность дождя, а не чьё-то тело на кафеле.

— Вы говорили ей, что ей угрожают?

— Полиция пыталась связаться, — сухо сказала Ингрид. — Никто не ответил. И давайте не будем строить картину задним числом.

— Я хотел сказать…

— Знаю, что хотели. Теперь мне нужно поговорить с вашим пациентом. Если он не захочет добровольно дать показания, мы решим этот вопрос установленным порядком.

Они поднялись на второй этаж. В коридоре пахло кофе и апельсиновым мылом. Элиас Валь сидел у окна, где вчера виднелась только стена соседнего корпуса. Увидев выражение лица Ингрид, он не спросил, что произошло.

— Она умерла, — сказал он.

— Откуда вы знаете? — спросила инспектор.

— Потому что первую ночь они всегда оставляют тебе надежду.

— Кто — они?

Валь медленно провёл пальцем по подлокотнику кресла.

— Те, кто научил нас молчать.

Глава 4. Одиннадцать подписей

Ингрид принесла маленький диктофон, раскрыла протокол и объяснила Элиасу, что беседа добровольная. Он согласился говорить при Лукасе, попросив не давать ему успокоительных до окончания разговора.

— Вам назначают лечение по показаниям, — заметил Лукас. — Не за то, что вы рассказываете.

Элиас коротко улыбнулся.

— В Сундхольме нам говорили то же самое.

Ингрид подняла голову.

— Сундхольм? Старый центр на острове?

— Он назывался реабилитационным. Нас учили правильным ответам, а потом записывали, что мы их дали добровольно.

— Кто такие «мы»?

— Одиннадцать подростков. И ещё одна девочка.

Лукас выпрямился. Имена из списка почти все принадлежали людям тридцати с небольшим лет. Когда Элиас сказал «убил», врач представил взрослых жертв. Теперь перед ним стояла другая картина — дети, которым кто-то выдал недействительный пропуск во взрослую жизнь.

— Какую роль вы там выполняли? — спросила Ингрид.

— Ночной помощник по уходу. Не психиатр, не руководитель. Но бумаги я подписывал. Иногда ставил время задним числом, иногда писал, что ребёнок не жаловался, хотя прекрасно слышал его крик. За каждую такую подпись платили обычную зарплату. Страшно, правда? Цена человека иногда равна стоимости проезда домой.

— Вы говорили, что убили их.

— Я помог записать, что они не заслуживают доверия. Одиннадцать подростков свидетельствовали о том, что случилось в ту ночь. А я подтверждал, будто у них общая склонность придумывать истории и заражать друг друга фантазиями. Их письма родителям задерживали. Жалобы возвращались обратно в центр. Кто-то потом нашёл силы построить жизнь, а кто-то до сих пор боится белых стен. Можете назвать это иначе, если вам легче.

— Но Анна Нордли была убита буквально, — сказала Ингрид.

— Я знаю.

— Откуда?

Элиас закрыл лицо ладонями. Потом достал из брюк потёртый конверт, который был прошит ниткой по разрыву.

Внутри лежала фотография группы подростков на ступеньках белого дома. Часть детей щурилась от солнца. Снимок казался безобидным, пока Ингрид не перевернула его. На обороте были напечатаны три короткие строки:

«ПЕРВАЯ — АННА. ВТОРОЙ — ЭРИК. ПОСЛЕДНЯЯ — ДЕВОЧКА ИЗ СЕМНАДЦАТОЙ».

— Когда вы это получили?

— В воскресенье, восемнадцатого октября. Оставили у двери.

— Вы не обратились в полицию?

— Восемнадцать лет назад я обратился к одному человеку, который должен был защитить детей. Он назвал меня неустойчивым свидетелем. Мне казалось, что я снова услышу именно это. Я подумал: если попаду в больницу добровольно, всё станет официальным.

Ингрид осмотрела конверт за края и отложила для криминалистов. Она не стала обещать, что бумага обязательно даст отпечатки или адрес отправителя. Такого рода уверенность принадлежала телевидению.

— Кто девочка из семнадцатой?

Элиас перевёл взгляд на Лукаса.

— Спросите вашу жену, доктор. Только, пожалуйста, не спрашивайте, почему она столько лет вам не рассказывала.

Когда они вышли, Лукас почувствовал ярость. Не на Элиаса — на чужого человека, который пришёл в его кабинет и словно получил право говорить о Майе без её разрешения. Ингрид, заметив это, остановилась у лестницы.

— Сейчас вы не следователь, доктор Берг.

— Я и не собирался им быть.

— Тогда и не становитесь. Сделайте то, что можете: поезжайте к жене и скажите, что мы обеспечим ей безопасность.

— А вы?

— А я выясню, кто знал, что Анна умрёт, до того как это случилось.

Глава 5. Квартира с видом на воду

Анна Нордли жила над магазином рыболовных снастей. Узкое окно её квартиры выходило на пролив. По стене в кухне шла трещина, которую хозяйка когда-то заклеила полоской жёлтых обоев. В прихожей стояли две пары обуви: рабочие кроссовки и красивые туфли с затёртыми каблуками. Ингрид всегда замечала подобные вещи. Они говорили о человеке не меньше, чем отпечатки пальцев.

Судебно-медицинский эксперт Ханне Вест уже осмотрела тело, когда Ингрид вошла. Врач не стала строить догадок о причине смерти на месте. Она лишь сказала, что некоторые следы вызывают вопросы и понадобится вскрытие. Обнаруженную возле ванны разбитую чашку сфотографировали и описали, как и каждую каплю воды на полу. Ингрид не стала называть происшествие убийством в разговоре с соседями: следствие должно было доказать это, а не привыкнуть к удобной версии.

На кухонном столе лежал чек на покупку флеш-накопителя. Рядом — список дел: «позвонить Эрику», «копия», «пятница, 14:00». Под словом «копия» были три раза проведены карандашом черты.

— Пятница ещё не наступила, — заметил молодой следователь Юнас Меланд.

— Значит, она собиралась кому-то что-то передать, — ответила Ингрид. — Или обещала себе. Мы пока не знаем.

На телефон Анны приходили сообщения от неизвестного абонента. Последнее, отправленное в понедельник вечером, гласило: «Не делай этого. Ты помнишь, что произошло с Идой». Номер был оформлен через зарубежный интернет-сервис; установить отправителя за несколько минут не удалось. Ингрид попросила специалистов сохранить данные и направить необходимые запросы.