Коханна
Осень вступила в свои права ближе к середине сентября. Полетели разноцветные листочки. То-то Лукьяныч в Краснодаре метет и брюзджит, метлу обнимая. На товарищах и колхозницах по утрам и вечерам появились платки и полушалки. Анюта вспомнила подарок брата Ивана на шестнадцатилетие - белый пуховый платок тонкой работы - сейчас бы пригодился. Его украли вместе с другими вещами в поезде. Кто интересно в нем щеголяет? Хорошо, красные любимые туфли с собой не брала. Ждут они Анюту у Коли в комнате.
Анюта взяла за правило подолгу гулять с малышкой на свежем воздухе. Как когда-то ее мама Мария, вглядывалась она вдаль, ожидая своего принца в кожаном пальто. Но королевич, как водится, запаздывал. Напрасно силилась Анюта рассмотреть каждую телегу и фигуру, проявляющиеся в мареве горизонта.
Вторым пунктом программы значилась прогулка поближе к Парламенту Сплетен. Рукав по-прежнему выполнял свою основную функцию - обсуждение кто, с кем, когда. Побочным эффектом и полезным дополнением была стирка. Другая бы девушка, родившая без мужа в семнадцать лет, скорее всего старалась поменьше мелькать. Но Аня не боялась выходить на первые строки сельских новостных таблоидов. Регулярно и обязательно с безымянной малышкой спускалась она к воде, в гущу пересудов.
- Как назвали то дите, Аннушка? - задавался дежурный вопрос.
Аня разглаживала волосики на головке у ненаглядной дочурки, вскидывала на собравшихся глаза, и буднично рапортовала:
- Красиво назвали.
- Секрет что ль?
- От кого секрет, от кого - нет.
- Ну растите, здоровейте.
- Благодарствую. И вам не хворать.
Подолгу Анюта на Рукаве не задерживалась. Вечерами с реки дуло осенью и беспокойством.
Молодая мама решила не давать имени ребенку до приезда папы новорожденной. Казалось, так он быстрее приедет. Вполне приемлемым объяснением для домашних стало отсутствие у Ани паспорта, который увели в поезде вместе с вещами. Паспорт можно было и в Лобках восстановить, но зарок Чапайкина гласил “Не прописывай малыша в Лобках”.
Первые недели Ксения частенько поднимала тему безымянности новорожденной. В ее понимании некрещеный человечек, считай, не родился по-настоящему. Анюта стояла на своем. Приедет папка, скажет как назвать, тогда и покрестим.
Прошло два месяца, потом три. Аня все реже выходила на воздух. Надежда на приезд Коли из командировки угасала вместе с короткими по-зимнему холодными днями. Червячок в душе нашептывал злые слова голосом Фатимы: “Пузом своим никого не привяжешь”.
Анюта гладила и целовала крошечные ручки и ножки дочурки, вглядывалась в невинные чуть раскосые глазки, и ощущала, что все сделала правильно. Как бы ни сложилась их судьба дальше. Правильные действия приносят правильный результат. Возможно, не такой, как мы ждали, но всегда правильный.
На четвертом месяце бытия дочечки вне утробы Анюта перевернула в душе страничку жизни. Следующую главу захотелось назвать именем младшей из рода Коханков. Когда Ксения прознала про новые настроения невестки, то радостно кудахтнув, словно Вольф Мессинг на сеансе практической магии, материализовала почерневший от времени Месяцеслов. Манускрипт совершенно точно был издан в прошлом веке и содержал жития святых и дни их памяти.
На день рождения внучки Демьяна Степановича выпадало два имени: Ульяна и Юлиана. Ульяна Николаевна, Юлиана Николаевна - пробовала Аня имена на вкус, перекатывая по небу. Не ложились они ей на душу. Ксения беспомощно тыкала пальцем в Святцы, переживая, как бы Анюта не выбрала модное советское имя. В колхозе числился один Дамир и целых две Элины (Дамир - от лозунга “Да здравствует мировая революция”. В СССР старались искоренить православие и отучали пользоваться буржуазными именами. Особенным шиком стало придумывать новые имена для рожденных в социалистической стране детей. Элина - электрификация и индустриализация).
Опасения оказались напрасными. Ни Даздраперма, ни Плинта не угрожали искалечить жизнь маленькой девочки (Даздраперма - имя, образованное от лозунга “Да здравствует первое мая”. Плинта - имя, образованное от “партия Ленина и народная трудовая армия”). На повестке дня значились: Елена и Амалия. Елена - от Елены Прекрасной и Амалия - в честь пани Малечки, от которой давненько не приходило вестей. Аня на разный манер произносила: Елена Николаевна, Амалия Николаевна.
Елена Николаевна - звучит приятно и солидно. Смущала только несчастная судьба Елены Прекрасной. Как на зло, Николай Павлович успел познакомить Анюту с мифами Древней Греции и она запомнила, что в одной из версий красавицу Елену повесили на дереве служанки ее соперницы. Лучше бы Коля рассказал только тот вариант, где Елену вознес Аполлон на Олимп. Но теперь нечего об этом говорить. Имя Елена испорчено всплывшими в памяти сведениями. Амалия Сипейко звучало как-то чуждо. Поиски имени зашли в тупик.
Во время дневного кормления безымянная девочка взяла маму за пальчик. Она трогала мизинец, словно была скульптором и хотела вылепить из него что-то другое. Анюта вспомнила, как Коля держал ее за руку, подносил пальцы ко рту и нежно целовал. В книжном царстве на Пашковской Николай Павлович в разговорах о мифах, философии, политике делал из сельской девушки мудрую молодую женщину.
Почему-то пришел на ум миф о царе на острове, который изваял статую и влюбился в нее. Галатея нарек он ее и баловал шелками и подношениями. Красивая судьба - это когда тебя одаривают и оживляют, а не вешают на дереве. Долой Елену, да здравствует Галатея. Галатея Николаевна Чапайкина - хуже только Галатея Николаевна Сипейко. А может, Галина? Галина Николаевна - решено, дитя, жить тебе Галиной Николаевной. Пусть судьба осыплет тебя подарками и заботой.
Глава 21 Леда
В будуаре, несмотря на день деньской, горел электрический свет. Искусственное освещение оттеняло кремовые тона бархата и вельвета. Точеная фигурка черкешенки в черном пеньюаре выделялась на нюдовом шелковом покрывале. Напротив на изящной тахте потягивала брют красавица Леда. Шкура белого медведя безучастно прислушивалась к разговору подруг.
Найти двух более непохожих друг на друга женщин стало бы трудной задачей. Девушки смотрелись как два человека-антонима. Блондинка с копной курчавых непослушных прядей и брюнетка с гладкими как ночная река волосами. Первая - с тонко выщипанными бровями, адыгеечка - с широкими и естественными, у одной - носик вздернутый, у другой - с горбинкой. Адыгеечка - с пухлыми чувственными губами, дополненными знойной родинкой, у литовки - маленькие и бантиком. Южно-кавказская грация напротив балтийской эстетики. Дополняли контраст белый сатиновый халат Леды, отороченный перьями, которые торчали под стать ее густых вьющихся волос, и черный лоснящийся пеньюар Фатимы. Многие сравнивали девушек с черным и белым лебедем.
- Ради Бога, Фатичка, что ты делаешь в этой дыре? Я устала звать тебя к себе, в Москву. Поедем, куколка, что тебя держит?
- Москва? Кто меня там ждет? И потом я плохо переношу холод.
- В Москве нас ждут комиссары, военные начальники, трестовики, писатели, художники. Ты слышала про писательский городок в Переделкино? Можно попасть в гости к Бабелю, Пастернаку.
- Бабелю, которого не нужно путать с Бебелем? - прыснула Фатя
- Не валяй дурочку, - надула губки Леда - что там твой Эшли?
- Кто-кто?
- Ну ты как Скарлет О.Хара из “Унесенных ветром” страдаешь по какому-то простачку, что мизинца твоего не стоит. Не читала что ли?
- Не читала, - нехотя призналась Фатя.
- Потому и не читала, что в твой Краснодыр “Унесенных ветром” - самую грандиозную книгу тысячелетия - принесет в следующем веке, не раньше.
Фатима запустила в Леду маленькой подушкой.
- Не томи, говори, что с твоим писакой газетным?
- Он не писака, а юрист, в первую очередь. И очень неплохой. Мог бы хорошие деньги у отца в тресте зарабатывать. А он вон что.
- Что? Я последнее, что знаю, как он облил грязью тебя и твою семью в газете.
Фатима закусила губу, жалея, что была когда-то слишком откровенна.
- Леда, ранку солью обязательно посыпать?
- Ну прости.
- Я хотела его тогда стереть с лица Земли. Втерся в мой дом, к отцу на работу устроился и потом на тебе! Оказывается мы живем на нетрудовые доходы и обжираем весь краснодарский пролетариат, - Фатима скривилась, - но я поняла Николая. Он действительно был в меня влюблен, влюблен, как мальчишка.
- А пасквиль в газете - вместо обручального кольца? - закатила глаза Леда, глядя на черкешенку в стиле “не будь овцой, подружка”.
- Да! - неожиданно громко и с кавказским жаром заистерила Фатима, - Да! Вместо кольца. Не смейся, пожалуйста. Он был оскорблен, унижен, когда я предпочла Рафейчика. Я то хотела, чтоб он немножко поревновал, а он все за чистую монету принял, бедный. Вот и отомстил.
- Ты сейчас серьезно, подруга? У тебя может инфлюэнца и температура? Ты что себе напридумывала?
- Ничего я не напридумывала, а только по-другому и быть не может.
- И почему тогда в твоей спальне я шампанское пью, а не вы с ним милуетесь?
По лицу Фатимы пробежала тень тревоги и сомнений.
- Я не знаю, где он, - сказала она, покусывая губы в досаде, - сначала он завел интрижку с малолетней соседкой. Отвлечься, явно, хотел. А потом эта дрянь залетела и он уехал.
- С ней?
- Конечно, не с ней. Далась ему эта колхозница. Он - образованный умный человек, а она - тупая крестьянка с тремя классами церковно-приходской. А одета - без слез не взглянешь.
- Ревнуешь? Сама бы от него залетела с превеликим твоим удовольствием?
Нартовна от таких вопросов захотела свернуть шею заклятой подруге. Она сжала кулачки в бессильной злобе так, что костяшки побелели. В комнату вошла Глаша с запотевшей бутылочкой брюта и порция ненависти досталась ей.
- Опять босиком! Глаша, дура бестолковая! Что ж ты меня позоришь, дрянь такая! Зла не хватает. Сколько раз говорить! Не в колхозе ты, а в приличном доме. Изволь соответствовать, не то вылетишь взашей.
Прислужница бросилась наутек, сверкая грязными пятками. Леда хохотала и сквозь слезы приговаривала: “Я тебе говорю, в Москву поехали, Фатя! Ахаха, собирай вещи, поехали в Москву. Глашку только не бери, осрамимся”.
Поезд из Москвы в Погар прибыл по расписанию. Николай Павлович вышел с двумя тяжелыми заплечными мешками. Мартовский холодный воздух приятно освежал после духоты вагона. Чапайкин спрыгнул на землю и состав тронулся.
- Николай Павлович? Чапайкин? - его окликнул похожий на его сослуживца Федоткина толстячок в водительской фуражке - Я товарищ Борисов, мне поручено вас отвезти в Красные Лобки.
- Едемте, товарищ Борисов. Не завязнем в мартовской распутице?
= Кто ж его знает, должны проскочить. Тут десять верст, пешком можно дойти.
- Я обратно буду с богатой поклажей.
- Что ж за драгоценности из Лобков вывезти думаете?
- Жена с ребенком. А то и с двумя, - добавил товарищ Чапайкин, помятуя довольно большой живот беременной Ани уже на раннем сроке и что в их роду случались близнецы.
Товарищ Борисов сдвинул головной убор на бок и пошел заводить автомобиль.
- Это что же “эмка” («Эмка» - ГАЗ М-1, один из первых серийный легковых советских автомобилей. Его выпуск начался в 1936 году)? -Она самая.
- Откуда? Их и в Москве то не найти.
- Повезло вам. Начальство из Москвы прикатило, фабрику табачную смотреть. Наш председатель сельсовета выпросил на полдня, покуда они бани “осматривают”, - Борисов показал известным жестом винный характер осмотра.
Через несколько минут Чапайкин мчался по милому сельскому поселению с геранью на окнах. Выглядели Лобки ровно так, как о них с любовью рассказывала Аннушка. Они с водителем без труда нашли дорогу на холм с домом Коханков. Колхозники только рты вслед открывали, недоумевая, к кому или за кем мог приехать роскошный автомобиль. Было одновременно странно и страшно интересно.
К любопытному счастью лобковчан Борисов решил все же уточнить у Митьки Балабка, правильно ли едет к Коханкам. На вопрос Митьки “Кто ж вы им будете” из машины ответили “родственник”. Весть про гостя понеслась по Лобкам, соревнуясь в скорости с “эмкой”. Чапайкин в тысяча девятьсот тридцать седьмом году в кожаном пальто и на машине с водителем был сродни, как минимум, олигарху на вертолете с охраной.
Демьян Степанович издалека увидел приближающийся автомобиль. Сердце его дрогнуло, когда тот поворотил в сторону их хозяйства. Ни дать ни взять, Ваня одумался и с помпой, какая ему свойственна, едет к отцу на поклон. Не по годам могучий Коханок с дрожащими от напряжения и нетерпения щеками стоял во дворе с болью и вопросом в глазах.
Когда на встречу вышел Николай Павлович, он слегка опешил.
- Вы Демьян Степанович?
Старик еле-еле кивнул.
- Рад знакомству. Я - Николай Чапайкин, муж вашей дочери Анны.
Мгновенно сошелся пазл в седеющей голове. Радость и слезы облегчения засветились в глазах.
- Як же так? А мы то не чаяли, тьфу ты, чаяли пораньше вас. Проходите в хату - исполин даже не пытался скрыть эмоции - Анюта! Анечка, донюшка! Ксеня!
Аня выскочила, как на пожар. Отец впервые за долгие месяцы звал ее по имени.
- Коля! Милый мой! Господи!
Она повисла на Чапайкине, до конца не веря счастью. Вдыхала запах его тела, ощущала теплоту и силу рук, вглядывалась в карие раскосые глаза.
- Анютка, девочка моя, - Николай нежно целовал ее лицо, щечки, носик, глазки.
На коханковский пригорок добежала деревенская босота. Были бы смартфоны, они бы беззастенчиво сняли происходящее и выложили в соцсети. Вместо телефонов и камер имелись глаза, голова и уши. Они жадно запоминали мельчайшие детали встречи невесть откуда примчавшегося мужа младшей из Коханков. Борисов был подвержен навязчивому перекрестному допросу. Муж или не муж, с Москвы чи откуда, надолго иль как. Полученные сведения зафиксировались и понеслись вниз двумя веснушчатыми гонцами. Интернет заменяли ноги. Скорость ниже, зато надежность выше.
- В дом гостя веди, доченька, после намилуетесь. Внучку показывай. А вы, шибайголовы, киньте клич по колхозу. Свадьбу будем завтра играть.
- Демьян Степанович, прошу прощения, но мы сегодня на станцию. Поезд ночью на Краснодар и машину надобно вернуть, - разводил виновато руками Чапайкин.
- Значится, сегодня сыграем! Пацаны, геть по соседям, с печей хай слазиют и до Коханков идуть. Ксения, рубай курей, кличь соседок - словно Суворов на поле битвы, распоряжался Демьян по хозяйству, - Аня, проводи гостей в дом, накорми с дороги.
Водитель деликатно сказался сытым и ушел в холодную избу. Он до конца не понял, что происходит в семье Николай Павловича. Ясно только, тот впервые встретился с тестем, давно не видел жену, и он, Борисов, сейчас “третий - лишний”.
Николай с глухими ударами в груди подошел к люльке, что висела по старым обычаям на матице и повидала несколько поколений Коханков. Из колыбельки удивленно и пристально смотрели такие же глаза, как у него. Аня распеленала малышку и взору папы предстала самая красивая на свете девочка. Так он про себя подумал, онемев от удовольствия и полноты жизни.
- Галина Николаевна, познакомьтесь, папка твой.
Галина Николаевна глядела, чуть насупившись, изучая нового человека. Анюта передала дочку Коле на руки. Галка трогала кожаный обшлаг пальто, медные пуговицы, щетинистое лицо, нос. Чапайкин смотрел на нее, как завороженный, не в силах что-то сказать, просто глупо и счастливо улыбался. Дочка заулыбалась в ответ.
- Мы и впрямь сегодня поедем?
- Поедем, Анют.
- Отец без застолья не отпустит.
- Ох! Я ж гостинцы привез.
- А я нет. Обворовали меня в поезде, и деньги, и паспорт, и кули с вещами, - Аня виновато отводила глаза.
- Да Бог с ними. Паспорт новый справила?
- Нет. Ты ж не велел дочь здесь регистрировать, я и ждала. Имя то ее нравится? Оно нигде не зарегистрировано.
- Очень нравится. Я Настенькой хотел, но Галина куда как лучше, и ей подходит. Галина Николаевна? Что смотришь? Принимай папку, - Чапайкин набрал в рот воздуха и дунул Галке в пузо. Та вместо того, чтоб засмеяться, уставилась на него, как на умалишенного, - Ну, звыняйте, барышня, не подумал.
Через пару часов в хате стало не протолкнуться. Односельчане принесли у кого, что сохранилось за зиму по сусекам, накрыли столы чем Бог послал. Демьян Степанович не таил слез радости. Как будто выплакивал свою боль разом за все месяцы позора. Ксения, как заведенная, носилась из дома в погреб, с погреба в сенцы, из сеней на двор.
Соседки жарили да шкварили, обсуждая Чапайкина и Борисова. Мыколай Павлович был признан дуже гарным. Из-за того, что Борисов под натиском вопросов с дуру заикнулся, что детей вроде У Николая Павловича двое должно быть, поползло, что бросил Николай жену с ребенком, да за Анькой приехал. Потому что Анька наша - кровь с молоком, а жена городская, мабуть, щуплая да ворчливая. Ни один месяц обсуждался в Парламенте приезд Чапайкина в Лобки с водителем да в кожаном комиссарском пальто.
Глава 22 Глаша
Глаша неслась в бесформенной юбке по Красной на Пролетарскую, как лань. Хоть краснодарская мартовская слякоть существенно замедляла ход, скорость ее спорила с трамвайной. Потому что железный конь останавливался на остановках, а Глафире было не до передыху. Не терпелось сообщить хозяйке долгожданную весть и заработать пару неплохих очков. В хорошем настроении Фатима могла запросто подарить поношенное белье или даже чулки.
- Фатим Нартовна, Фатим Нартовна, - еще из-за двери, не попадая от волнения и жажды подарков ключами в замочную скважину, вопила на весь подъезд Глашка. Вошла наконец.
Но силы и дыхание оставили Глафиру прямо на пороге квартиры номер шесть, и она, согнувшись, глотала ртом воздух, глядя на встревоженную Фатиму и любопытную Леду.
- Глаша, что случилось? Что за шум?
Но девушка никак не могла перевести дыхание.
- Да Боже ж мой, Глаша!!
- Приехали!
- Кто приехал? - Фатима сразу почувствовала о ком речь, но “приехали” - это не “приехал”. Была еще надежда, что Николай Павлович приехали, на старый манер.
- Николай Павлович приехали, - у Фатимы отлегло. А Глаша продолжила - с Анькой своей и дочка с ними.
- Чего? Чего? - Фатима уставилась на Глафиру, как если бы та была тем самым Купидоном, что выстрелил в Чапайкина, когда он обратил внимание на Анюту.
Глаша оторопела. До нее только сейчас дошло, что новость скорее плохая, чем хорошая и что пахнет не подарочными чулками, а пилюлями.
- Дочка махонькая совсем, - пыталась преуменьшить скорбь хозяйки Глаша несущественным размером ребенка, показывая руками размеры дитенка на манер рыбаков. Только рыбаки обычно разводят руки пошире, а Глаша с каждым вздохом сводила ладони поближе друг к дружке, - отакусенькая.
- Уйди с глаз моих
- Агась, на ужин то что подавать? - попыталась перевести тему Глаша, демонстративно загружая свои ноги в тапки.
- Я не понимаю, я по сколько раз должна тебе одно и тоже повторять?! На ужин - то самое, что было велено с утра. Включи тыкву на своих плечах и попытайся вспомнить. А если не получится и ты что-то перепутаешь, я не знаю, что с тобой будет. Наверное, поедешь в свой колхоз “Красный Луч” коровам сиськи мять.
“Тебе бы кто сиськи помял, добрее бы стала” - не стала говорить вслух Глаша, но по лицу фраза легко читалась. Леда подумала примерно тоже, но по примеру Глаши воздержалась от комментариев.
Фатя нервно кружила по спальне. Леда устроилась с ногами на тахту и изучала подругу, как будто смотрела живое кино про диких интересных животных.
- Успокойся. Не все потеряно, - сказала она, закуривая, и протянула сигарету и мундштук мечущей искры из глаз пантере, - а если даже все потеряно, то, значит, терять было нечего.
Фатима нервно затянулась. Мундштук плясал в пальцах. Неприятно было, что Леда видит охватившую ее панику, но она ничего не могла поделать. Чем больше она старалась утихомирить мундштук, тем сильней он выдавал гопака.
- Сколько ей лет то? Восемнадцать есть?
- Нету кажется, - Фатима удивилась глубинам своих незнаний разлучницы. Все потому, что ей как-то в голову не приходило считать соседскую простушку ровней и тем более соперницей, - ну какова же мразь! Потаскуха! Раздвинула ноги и вот вам Николай Павлович на блюде.
- Ты ж знала, что она беременная, что ты так впечатлилась?
- Я думала, он ее обрюхатил и был таков. А она в колхоз, то ли в Орел, то ли в Брянск, к отцу подалась. Не чаяла я, что она вернется.
Фатима села за письменный резной столик, обхватила голову обручем рук и не шевелилась.
- Послушай, Фать, брось. Ну брось. Ты еще заплачь, - Леде стало жаль хрупкую фигурку подруги, - ну будет тебе. Нашла из-за кого убиваться. Ни кожи, ни рожи, и зовут никак. Сама ж говорила.
- Он настоящий, понимаешь, настоящий. Не такой как все Рафейчики да Максимки. В нем - правда.
- И что? Что с этой правдой? На хлеб поди не намажешь?
Фатима зыркнула на Леду, как загнанный зверь.
- Фать, я тебе таких Чапайкиных в Москве горстями буду приносить. По пять штук за вечер. Выберем получше, чем товарищ Никто из Краснодара с приплодом от гражданки Никак, - Леда выглянула в коридор, - Глаша, принеси бутылочку шампанского холодненькую. Впрочем, нет. Водки неси и стопки. Да закусить приготовь. Икорки, солений, рыбки. Только живо давай, не копайся!
- Он меня любит, меня, я же чувствую, - Фатима совсем размякла. Леда не могла взять в толк, что на нее нашло.
- Фать, да плюнь и разотри. Пусть со своей колхозницей милуется. Вот его уровень.
- Не его. В том то и дело. Я - его уровень. А колхозница - это так, проходной вариант.
- Что ж он к тебе носа тогда не кажет?
- Он только сейчас приехал.
- А до отъезда? Обивал тебе пороги разве?
- Я ж налетела на него тогда, после статьи. Гнидой назвала, вошью, - тень сожаления пробежала, уродуя красивое лицо.
Фатима сжимала и разжимала губы, не в силах повернуть время вспять и забрать ужасные слова. Она вновь переживала в памяти сцену вторжения к соседям Чапайкина. Сейчас ей казалось, что Николай начал хороводить с малолетней соседкой от горя, что потерял ее, Фатиму. Она просто была рядом в тот момент, когда Коля осознал, что между ними все кончено.
- Это я толкнула его к ней в объятия, - выдала она вслух раздраженно-обреченно.
Глаша прикатила сервировочный столик с серебряным начищенным подносом и вазочкой с розами. Хрустальный графинчик, две изящные натертые до блеска рюмочки, красная и черная икра, миниатюрные канапешки, живописно уложенная соленая рыбка и сбрызнутые маслом соленья - Глаша превзошла саму себя. Она расставила яства на столике, налила прозрачную жидкость и застыла поодаль с пустым подносом в руках.
- Ну прям ресторан Насиональ! - одобрительно вскинула голову Леда, подавая рюмку Фатиме. Обе залпом выпили. Без долгих промежутков подружки скоренько опустошили пол графинчика.
- Вам просто нужно встретиться и все обсудить - уверяла Леда, наливая следующую рюмку, - вы ж толком не говорили.
- Никобда, ик, никогда мы толком не говорили.
- Вот.
- Что вот?
- А вот надо взять и поговорить, - хлопнула рюмочку Леда.
- Верно, Лебедушка моя. Я прям сейчас к ним поеду и, не затягивая, объяснюсь, - осушила Фатя свою рюмочку.
- А их дома нема, - вставила Глаша.
- Ты то откуда знаешь?
Мы с Горпиной на кухне были, а эта стряпала. Так Мыколай Палыч наказывал: “К ужину не жди, в горкоме - собрания”.
- Что ж ты молчишь, дура? Сколько время? Семь? Звони водителю, вели машину сей же час подать. В городской комитет поеду, там и поговорим.
Фатя прополоскала рот, освежилась, нарядилась в одно из лучших платьев и, напутственная Ледой, отправилась в городской комитет.
Когда Николая Павловичу передали надушенный листочек бумаги на собрании, он сразу и с удивлением догадался, от кого он. Недоумевая, Чапайкин вышел в фойе.
- Коля, здравствуй, милый. Наконец-то мы сможем поговорить.
- Добрый вечер, Фатима Нартовна, - Чапайкин без труда учуял перегар от возможной причины столь теплого обращения в свой адрес, но все равно ничего не понимал, - о чем вам угодно беседовать? Мне казалось, в последнюю нашу встречу вы высказались весьма недвусмысленно о моих качествах.
- Бросьте, Николай. Между нами произошло сущее недоразумение.
- Между нами ничего никогда не было, Фатима Нартовна.
- Вы совершили ошибку. Я совершила ошибку.
- Что? Вы? Я? Ошибку?
- Я - когда отдала предпочтение Гоге. Вы - когда так дерзко отомстили. Но я все понимаю. Вы мучались. Ты, Коля, мучался, ревновал меня.
- Вы меня простите, но мне нет дела до вашей личной жизни.
- Брось, Коль. Откуда тогда ревность?
- Фатима Нартовна, я решительно не понимаю, о какой ревности с моей стороны идет речь? С какой стати?