Коханна
- Коля, почему ты думаешь, что знаешь больше других? Ты вернешься. Я верю, ты вернешься. Мы не сможем без тебя.
- Прости, милая. Не хочу, чтоб ты жила в иллюзии. Делай все, чтоб сохранить жизнь себе и Галке. Сделай, что сможешь, чтоб у моей дочери было хорошее образование. Подрастет, расскажи, что папка безумно ее любил.
Кино о счастье в одночасье превратилась в страшный сон. Аня силилась проснуться, беспомощно моргала, но картинка не менялась. Вдруг Чапайкин обнял их с Галкой, поцеловал Анюту и вскочил на подножку поезда. Тот тронулся. Нечеловеческий стон тысячи провожающих сердец хрипло перекрывал звук “марша славянки”. Коля махал им, пока вагон не превратился в точку. Толпа уходила с вокзала, как море при отливе. Аня с дочкой остались почти одни на пероне.
- Папа не приедет? Насовсем махал?
- Приедет, маленькая, что ты? Конечно, приедет.
- Я видела его махание. Это насовсем махание.
В следующие месяцы ничто не напоминало Анюте фильм со счастливым концом. Их завтраки с мужем остались в другой жизни, на другой съемочной площадке в недоснятой киноленте. Новый сценарий событий срежиссировал мизантроп и явно больной человек. В городе развертывали эвакогоспитали, перестраивали здания школ и университетов под больницы.
Фашисты отбирали имущество у евреев по всей Европе, не брезгуя пополнять казну вырванными золотыми зубами и украшениями безвинно казненных. Советское правительство открыло пункты сбора помощи фронту. Многие несли последнее в надежде помочь фронтовикам. Кто-то дезертировал, кто-то уходил на фронт добровольцем. Ощущение нестабильности и хаоса не покидало ни днем, ни ночью.
Тяжелым камнем придавили Анюту прощальные слова Николая. Никуда не могла она деться от его мрачных пророчеств. Галка жалась к ней, совсем перестала капризничать или хныкать, только смотрела глазками-пуговками на мать. Смотрела и ждала, что мама вот-вот заплачет, тогда уж и она с ней, за компанию.
Первые дни весь дом ждал с нетерпением почтальона. Лишь завидят ее, бегут на встречу.
- во вторую квартиру есть?
- нам письмо есть?
- Любаша, для Захаровых, от Димочки? от сыночка?
Через неделю почтальон Любаня принесла Захаровым бумажный треугольничек с неприметным черным штемпелем со звездочкой. Мать трясущимися руками развернула листочек и в ту же секунду постарела на целую жизнь. Убит Дима в бою за Социалистическую Родину, верный присяге, проявив геройство и мужество.
С того дня соседи избегали Любаню. Как только она показывалась в воротах даже кошки с собаками прятались. Женщины, как по команде, бежали по квартирам. Словно, если не получишь похоронку, то любимый человек проживет еще несколько мгновений. Не боялись Любани только Лукьяныч с Горпиной, потому что близких родственников у них не имелось.
- Обязали нас, Горпинушка, выдавать извещения проклятые под роспись, - жаловалась Люба Горпине Даниловне, - радости мало, скажу я тебе.
- Знамо дело. Какая тут радость - горе одно.
- Мало того, что горе. Так мне же вдовушек да матушек откачивать иной раз приходится.
- И уйти - не уйдешь.
- Не уйдешь. Так и хожу вместо утра - полдня трачу. А нервов сколько. Еще разбегаются все. Прокаженной себя ощущаю или ведьмой.
- У тебя и родинка эвона кака.
- Кака?
- Здоровая и волосатая. Ну точно Бог пометил.
- Да, тьфу на вас, Горпин Данилна.
- Я ж не со зла, Любаня, прости ты меня, не серчай.
В августовскую душную ночь Анюта увидела странный сон. Ее Коля брел по пустыне. И вроде рядом он, а не догнать. Напрасно звала она его и бежала, увязая в песке и размазывая слезы по лицу. Коля ни разу не обернулся. Поднялся на высокий бархан и растворился в закатном солнце, помахивая рукой, как совсем недавно наяву махал с поезда. Аня проснулась в липком поту, подушка мокрая, сердце колотится. Не к добру сон.
Горпина выспросила на общей кухне сон в мельчайших подробностях.
- Надоть тебе к Жанне в пятнадцатую. Всю правду матку кажит. Карты у нее завороженные, усе видят.
- Как к ней попасть?
- Возьми сахару аль рису, да иди к ней в вечеру.
В другой раз Анюта посмеялась бы над “правдивыми” картами, а в этот ухватилась за соломинку, кинутую Горпиной. Шибко хотелось услышать успокоительную ложь. Хоть от Жанны, хоть от кого.
Сон преследовал Аню несколько ночей подряд. На душе стало совсем муторно. Анюта сложила колотый сахар в платочек и отправилась к Жанне. В пятнадцатой квартире пахло ладаном и свечами. Прорицательница предстала в лучших традициях - вся такая загадочная и восточная.
- Вижу печаль тебя снедает, известия ждешь, - Жанна вглядывалась в лицо посетительницы, улавливая микродвижения мышц на лице.
- Жду. Сон мне приснился.
Рассказ о подробностях сновидения заставил гадалку потупиться. Аня заметила, как потухли ее глаза и что она нарочно чего-то не договорила. В чтении лиц она могла дать фору любой Жанне.
- Сны я не разгадываю. Давай карты кинем да на кофе посмотрим.
По картам вышло, что крестовый король, суженый Ане по судьбе, будет ранен, но вернется с войны, и что родится от него примерно через дюжину лет сын-полководец. Жижа от кофе показала, что суженый будет на букву А.
- Я ж старая буду через этакую прорву лет. Я что ж полководцем только в тридцать четыре разрожусь? А пораньше никак? - посмеялась глазами над гаданием Анюта. Особенно смешная казалась буква А - ни имя, ни фамилия или отчество мужа не начинались с нее. Зато та часть, где говорилось про ранение и возвращение суженого Аней никак не оспаривалась. Ни вслух, ни в сердце.
- В двадцать всегда кажется, что тридцать пять - это старость, - Жанна раскинула карты снова, - два раза от него тяжелая будешь. Но родишь только одного.
- А дочки у меня нету от него?
- Дочку от него не вижу.
- Ну спасибо, Жаночка, за гадание. Пойду я.
- Спасибо не говорят, девочка.
- Карты твои правды тоже не говорят.
- Карты не врут. Сама увидишь. Сахар в коридоре оставь.
- Угу. Через двенадцать лет можно оставлю?
Аня положила сахар на комоде - небольшая плата за представление. На улицу вышла успокоенной. Хоть и ахинею наговорила Жанка, а как-то легче стало. Возвращение крестового короля раненым, но живым ненадолго залепило дырочку в душе пластырем надеждами.
На следующее утро у подъезда творилась суматоха средней степени тяжести. Товарищ Кусля с семейством эвакуировались в Сибирь. Горпина под руководством хозяйки укладывала скарб в служебную машину, кряхтя и ворча. На самом деле она была рада отъезду и кряхтела так, для порядка.
- Шо ж ты, Горпына, сибирячкой заделаешься? - гнусил Лукьяныч, обнимая подругу-метлу.
- А шо, Лукьяныч, ты тут бобылем останешься? Аль на фронт пойдешь?
- Пшел бы, да не беруть.
- А шо, им стары кони на службе без надобности?
- Мабуть, без нас обходются.
- Ну коль обходются, то и победа за нами.
- А колы за нами, кудой тады товарищ Кусля намылился?
- А куды намылился, туды и мы. Завидуй, Лукьяныч, молча и в уголочке.
Горпина скрывалась и под командованием супруги Кусли появлялась вновь то с кульком, то с мешочком. Анюта вышла, ведя Галку за ручку. На голове у дочки красовалась алая лента, которую Анюта купила когда-то давно, желая нравиться Чапайкину. Детское платьице чуть прикрывало веселенькие трусики с рюшечками. Алексей Петрович как раз вернулся откуда то и шел им навстречу. Он непонимающим взглядом проводил “Гришу”, озабоченно взглянул на странную маму.
Совсем недавно Аня считала встречу с четой Кусля самым страшным, что только может произойти. Сейчас, когда любимый человек был на фронте и без малого каждый день Любаша приносила в их дом похоронки, Анюта молча кивнула и пошла своей дорогой.
Девушка устроилась в эвакогоспиталь санитаркой. Казалось, так она будет ближе к своему Коле. Галку не с кем было оставлять и они “санитарили” вместе. Девчушка носила раненым пить и слушала их рассказы про семьи, про невест, про деревню. Про войну только никогда ничего не рассказывали, словно кто-то запретил военные темы.
Госпиталь квартировался в здании школы, совсем недалеко. Анюта вышла за ворота дома и увидела Любаню. Та болтала на улице с женщиной, сидя верхом на велосипеде, и параллельно что-то искала в большой сумке для писем. Аня попятилась, прижимая дочку к себе. Волна холодного липкого ужаса заставила вернуться назад, мимо Лукьяныча, мимо автомобиля с вещами Кусли.
- Скорее, скорее, доченька, перебирай, милая ножками. Ну почему же все-таки люди не летают так, как птицы? Отчего нельзя взмыть вверх, чтоб не достал никто? Никто, даже почтальон. Аня с Галкой на руках достигла подъезда и оглянулась, когда Любаша въехала на велосипеде во двор.
- Пятая квартира, Чапайкина? - успела выкрикнуть почтальон.
Аня хотела со всех ног пуститься на самый верх. Но между вторым и третьим этажами ноги отказались служить. Галя в страхе прижалась к маме. Обе затаили дыхание и слышали сердца друг друга.
- Чапайкина? - выстрелила почтальон фамилией Коли с первого этажа.
Аня молчала. Она слышала, как Любаша тяжело ступает по лестнице. Девять ступенек, пролет прошла, второй.
- Вот вы где. Вам нужно расписаться. Получите, - Любаша протягивала треугольничек и ручку.
- Нет. Нет, я не могу, я не буду, - Аня мотала головой, словно им с Галей предлагали выпить яду, - у меня дочь, видите, дочь.
- Вижу, моя хорошая. Но нужно расписаться и открыть извещение. Муж на фронте? А вдруг он ранен и ему помощь нужна, а вы и не узнаете, - безвыходно врала Любаня.
- Ранен?
- Я не знаю. Распишись и прочти сама, что с ним.
- Вы откройте.
- Правов таких не имею, доченька.
Аня поставила Галю на пол и протянула руку к треугольнику. Она хотела взять его, но Галка схватила листик и бросила вниз. Далеко он не улетел, всего лишь под ноги Любе.
- Извините, - сказала Аня и подняла листок, - где расписываться?
Через секунды мир для Анюты стал черно-белым. Белым - до “похоронки” на Колю. Черным - на долгие годы после.
Глава 26 Лиза
Душное горячее лето подогревало страх и беспокойство. На смену ему пожаловала мокрая, плакучая, не по-южному холодная осень. Работы в госпитале с августа наплыло не продохнуть. Раненые лежали в коридорах, зарегистрировали несколько случаев тифа, санитарки тщетно боролись за чистоту. Днем у Ани не оставалось ни секунды для печали. Поздней ночью падала она от усталости, а когда просыпалась ранним утром, то подушка прилипала мокротой слез и пота.
Не думать, не вспоминать, не размышлять. Бессмысленность бойни войны оглушала безысходностью. Лейтмотив личной драмы вплетался в какафонию сотнен отрезанных рук, ног, истерзанных тел и душ. Галочка повзрослела, как, наверное, все дети войны. Она тихонько бродила по школе, превращенной в больницу, копируя маму.
- Принести тебе воды, дядя? - спрашивал пятилетний ребенок у забинтованных и искалеченных.
- Поцитать тебе письмо из дома, слузивый?
Дите не выучило пока азбуки, что никак не мешало “читать письмо”. Галка брала в руки любой листочек и начинала так. “Дорогой мой! Дома у нас все хорошо. Все здоровы и все шлют тебе привет. Дети учатся хорошо и просили передать, что любят и скучают и ждут тебя дома. Дочка растет не по дням, а по часям. Сколько ты подбил танков?”
Если раненый с дуру называл какое-то число или пояснял, что у него сын, то Галка пристально смотрела, как смотрят в детсадах воспитатели на ползунков, когда те лепучут невесть что. “Ета же письмо, - укоризненно объясняла она, - на него писать надо, а не говорить!” Вокруг одобрительно смеялись и она продолжала неспешно “читать”: “Как ты? Жив ли? Если жив, то енто хорошо. Возвращайся домой. Береги себя. Твоя семья”.
Попервой, как огня, боялась Галка главврача Федора Петровича. “Детей не положено, - громогласно басил тот при каждой встрече, - чей ребенок? Убрать немедленно!” Вскоре, правда, маленькой девочке стало понятно, что это такая главврачебная игра. Навроде маленького представления. Он кричал, она убегала и пряталась. Петрович отыгрывал роль, и никаких санкций после не следовало. Главврач воспринимался как немножко страшное развлечение - негрозный дневной бабайка.
Бабкой Йошкой в детской голове значилась сестра-хозяйка Алевтина. Казалось, невзлюбила она маму с Галкой. Почему и за что, Бог ее знает. Только с первых дней отправляла она их в самое жуткое на свете место - в эвакуацию.
Эвакуация рисовалась злым царством, откуда никто покуда не возвращался. Даже фронт - не такое ужасное место. Потому что с фронта можно прийти раненым. Можно даже выздороветь и уйти снова на фронт. А те, кто уехал в эвакуацию, никогда назад ни в каком виде не вертались. Однажды Галка подслушала, как бабка Йошка Алевтина говорила бабайке Главврачу про маму: “Ей в эвакуацию с дитем нужно”.
Хорошо, что папа махал им с поезда, когда ехал на фронт, а не в эвакуацию. А то б худо было, не вернулся б никогда. Мама после страшного листика от почтальона Любы сказала, что нет “папы у нас больше нет, понимаешь?” и проплакала всю ночь. Но Галка не понимала и чувствовала, что папа есть. Ведь он ехал на фронт, а не в эвакуацию. А значит, не все потеряно.
Хорошо запомнилось, как тетя Анна Андреевна толдонила маме: “Собирайся, Анюта, в эвакуацию, Иван Демьянович велел вас с собой взять, в Свердловск”. Заколдовали всех, сообразила Галка. Всех упрячут в злом эвакуационном царстве. Слава Богу, мама не поддалась на уговоры.
На всякий случай Галка спряталась в сарае в тот день, когда тетя и сестры покидали Краснодар. Напрасно звала ее Анюта попрощаться. Девочке очень хотелось обнять напоследок и тетю Аню, и Валюшку, и манюню Аллочку, но она сдержалась - не вылезла из своего укрытия. То была большая жертва маленькой девочки, чтобы не угодить в эвакуацию. Без своей Галки мама, поди, никуда не поедет.
Вместо эвакуации осенью госпиталь направили в Туапсе. Галка радовалась сборам, а мама тревожно упаковывала самое ценное. Она долго предолго мяла в руках папино кожаное пальто. Гладила отвороты, вдыхала запах подклады. Галка обняла пальто и мамины ноги и беззвучно заплакала. Не потому что ей стало грустно. Ничего нет грустного в папином пальто, мама просто плачет и Галка за компанию.
Мешки сложили на подводу и брели за госпиталем, как перекати поле за верблюдами, то отставая, то нагоняя. Обоз с госпиталем растянулся на несколько километров. Вначале была степь с мягкой пылью, потом начались холмы. Дорога ныряла вверх вниз, вверх вниз.
Особенно трудно давались по сентябрьской жаре подъемы в гору. Икры ныли, а босые ноги женщин умоляли остовиться. Туапсе мерещилось Тридевятым недоступным простым смертным царством.
- Пить хочешь, кровиночка моя?
- Нет, мам. Не хоцю пока, - губы Галки треснули от жажды и язык прилипал к небу.
Маме негде брать воду и незачем знать про Галкин колючий рот. Еще меньше ей нужно знать про Галкины ноги. Жаль, что волдыри и кровоточащие мозоли ничем не скроешь. Это же не рот, чтоб закрыл и не видно, что там внутри. Ноги выдают Галку с головой, добавляя маме страданий.
- Зато скоро увидим море, - ободряли себя санитарки и медсестры.
Море - оно зовется Черным, а само голубое-голубое, и в нем видимо-невидимо воды. Можно будет пить сколько хочешь. А главное - полно кораблей. Если враг отрежет нас от моря, то не видать нам ни кораблей, ни конфет с сахаром. Так уяснила Галка, вольно и невольно подслушивая разговоры старших.
Море показалось задолго до Туапсе. Огромное и ласковое накатывало оно на гальку и веселило Гальку. Заходить, конечно, было страшно, но уж очень хотелось пить. Галка закрыла глаза и пошла по скользким камушкам в прохладу воды. Ноги неприятно защипало. С водой явно что-то не то. Много раз попадались им на пути речки и ручьи, и никогда такого не бывало. Когда девочка сделала первый большой глоток, морская загадка разгадалась. Ласковое оно море, но соленое как рассол из под помидор или слезы. Госпиталь расположился высоко в горах, на безопасном расстоянии от порта.
Стылая промозглая зима одинаково тревожными днями встретила весну. Природа вяло просыпалась под налетами немецкой авиации. Казалось, она хандрит от человеческой жадности и глупости, что лежат в основе каждой войны. В марте 1942 начались ковровые бомбардировки города-госпиталя Туапсе. Раненых везли день и ночь. Главврач перестал замечать Галку. Она была единственным ребенком, и они больше не разыгрывали представлений с Федором Петровичем.
Галка с мамой часто бегали наперегонки в спасительную темную страну Бомбоубежище. Галя обожала часы и ночи в подземелье. Где-то наверху бухают взрывы, земля трясется и было бы безумно страшно. Но мама рядом, обнимает ее и тихонько поет. Как будто за окном гроза, а ты сидишь с горячим чаем под теплым одеялом и знаешь, что ненастью до тебя не добраться.
Летом Галка узнала сложное и важное слово - отступление. Произносили его с тревогой в глазах и ясно любому несмышленышу, что даже эвакуация чуть-чуть лучше отступления. Снова сложили нехитрый скарб в два узла. Один - с красным с двух сторон теплым одеялом и одеждой, второй таинственный. Анюта несла бесценный узел, не расставаясь с ним ни на минуту. Кожаное пальто и швейцарские часы должны были сыграть финансовую роль в Галкином образовании. Спускаться и подниматься по каменистому грунту в рытвинах тяжело. В первый же час на ногах не остается живого места.
Дочь угрюмо шагала рядом. Она живо помнила первый их поход и стала не по-детски серьезной, чувствовала, что этот станет еще тяжелей для мамы. Фашисты, пролетая над госпиталем, в шутку его бомбили и расстреливали разбегающуюся женскую по преимуществу толпу. Их конечной целью были Анапа, Армавир, Краснодар. Но пролететь мимо большого красного креста, не сбросив несколько смертоносных бомб, немцам не удавалось. Арийское чувство юмора не позволяло.
Бывало кто-нибудь из раненых скажет, подсадите, мол, ребенка к нам на подводу. Но Анюта никогда не соглашалась. В любой момент могла начаться бомбежка и потеряться навсегда ничего не стоило. Больше всего Аня переживала, что она погибнет, и Галка останется одна, неприкаянная и никому не нужная. Уж лучше держаться вместе. Вместе выжить или как получится.
Голод и страх преследовали маленькое семейство Чапайкиных. Ныли израненные подошвы босых ног, саднили мозоли и натоптыши. Обоз с ранеными ушел далеко вперед. Групке женщин хотелось быстрее дойти до берега моря. Чтоб слезная вода его сначала защипала на ранках, а потом успокоила и ноги, и души. Галка беспокоилась, что они все идут поверху и только видят море, а никак не спустятся в его ласковые объятия.
- Мне бы хоть капельку моря, мам, хоть капельку. А то идем, идем, а оно закончится.
- Дойдем, кровиночка моя, дойдем.
- Ох! Не знаю, дойдем ли, ног уж не чую, - вмешалась санитарка Лиза в красной юбке.
И вдруг началась бомбежка. Местные жители разбежались по домам и убежищам. Улицы вмиг опустели. Где-то в отдалении громыхало, скрежетало, взрывалось. Санитарки сбились в кучку и, казалось, готовы были стать разорванными на части снарядами, лишь бы не бежать из последних сил по битым камням мостовой. Они завороженно смотрели в одну точку.
Взгляд приковывала деревянная будочка - маленькая сапожная мастерская, что примостилась рядом с большим жилым домом. Как привидения или зомби, побрели женщины к заветному сооружению. Красть - нехорошо. Но в открытое окошко видна была разнокалиберная обувь. Ноги посылали сигнал в мозг: “позаботься о нас, мы так устали”. На двери грозно висел амбарный замок.
Лиза дернула дверку, что было сил, но та не поддалась.
- Пусть Галка пролезет в окошко и побрасает нам чувяки, - подал кто-то идею.
- Ни за что! А ну как хозяин явится? - протестовала Анюта.
- Хай явится, мы ему всыпем. Не боись, отобьем Галку нашу.
Анюта долго не соглашалась, но стайка обезумевших женщин одолела ее сопротивление, и почти насильно впихнули девочку в окошко. У Гали сердце ушло в пятки. Попав с яркого света в темноту каморки, она ничего не видела.
- Кидай башмаки, все кидай, какие найдешь, - услышала она с улицы.
Дите принялось выкидывать туфли, сандалии, башмаки. Вразнобой и парами. Женщины хватали обувь и трусливо убегали. Анюта кричала:
- себе, себе, себе возьми. Ищи маленькие.
Но Галка со страху ничего не соображала и только выбрасывала на свет Божий все, что находила в темноте.
- А ну! Шельма! Геть отселе! - загремел страшный голос. Женщины, все кроме Анюты, кинулись врассыпную.
Галя ринулась в окошко, но хозяин будки оказался проворнее. Он залетел в будку, заперся изнутри, в три прыжка настиг воришку и стал ее бить. Озлобленный, он не обращал внимания на стенания Анюты, которая металась от окошка к дверце и назад. Он бил и бил. Галя плевалась кровью и дико кричала. Снаружи пыталась выломать дверь мать.
Женщины побрасали добычу и вернулись на подмогу. Всемером они одолели сначала дверь, потом сапожника, заперев его в его же владениях. Тот матерно рисовал картины печального будущего самих воришек и их ближайших родственников. Особенно доставалось матерям, Божьей матери и их душам. Сапожно-пролетарский сленг несся вслед за воровками, заглушаемый разрывами бомб. В ответ он ничего не получал и от этого, казалось, злился еще больше. За ним были правда и закон, а у санитарок - израненные ноги и окровавленный полумертвый ребенок на руках.
Долго сидели потом на берегу моря. Сидели молча, провожая закат и невзгоды прошедшего дня. Неожиданно Лиза выдала: “Красивое в Туапсе море”. Анюта вздохнула, отирая следы побоев со своей кровиночки: “Туапсе - это не только море”.
Глава 27 Алевтина
Обоз с эвакогоспиталем выдвигался в путь ранним утром. К ночи он растягивался на многие сотни метров. Словно огромный аккордеон, чьи меха раздуваются невидимыми руками. К ночи баян собирался воедино, чтобы утром снова растянуться. Госпиталь шел за армией в отступление, но линия фронта становилась только ближе с каждым днем.
Бомбили госпиталь часто. Анюта с Галкой прятались от бомб под красным одеялом. Авось пронесет. Вообще-то их все ругали за одеяло. Мол, его видно сверху пилотам и якобы оно для них заметная мишень. Но лежать на сырой земле ничем не прикрытыми было страшнее, чем слушать потом нападки перепуганных санитарок и раненых.
В одну из злосчастных бомбежек кто-то сорвал с них одеяло, поговаривая:
- Из-за вас все, из-за вашего одеяла, бля, растудыть твою в качель! Бегите под деревья, прячьтесь, что рты разявили!
Сам человек побежал в другую сторону, не выпуская одеяло из рук. Действительность кругом с грохотом рвалась на мелкие лоскутки, вздымались комья земли и пыли. Ничего не было видно. Аня выпустила из рук заветный мешок с часами и пальто, подхватила Галку и рванула в лесопосадку, что было сил. Позади, как показалось, совсем рядом разорвался снаряд. Анюта отлетела на несколько метров. Ничего не соображая, не слыша больше разрывов, легла она на чуть живую от страха дочку и оглянулась. Человека, что нес их свернутое “несчастливое” одеяло, не было.
Когда штурмовики улетели Анюта попыталась найти мешок с заветным пальто. Но тот исчез. Вся недолгая, полная счастья жизнь с Николаем казалась теперь Анюте каким-то сном. Если бы не Галка, живое и теплое доказательство их любви, Анюта наверное сама бы себе не верила. Что был в ее жизни Николай Чапайкин, мужественный умный и смелый. Что он приехал за ней в Лобки, где на каждом окне герань. И они жили в Краснодаре, в его комнате с книгами и кожаными переплетами.
На одном из привалов Алевтина наткнулась на Анюту с дочкой. Заплывшие, с синими приветами от туапсинского сапожника глаза девочки с ужасом уставились на бабку Йошку. Разбитая губа в страхе поползла вниз.
- Анна Демьяновна, сколько раз я буду вам твердить. Детям не место в прифронтовой зоне!
- Куда же мне ее деть, Алевтина Игоревна?
- Есть замечательное место - эвакуация.
“Эвакуация! Только не это”, - засвербило в побитой голове у Галки. Из-за нее мама угодит в проклятую эвакуацию.
Каким-то чудом удалось просуществовать в госпитале еще целый год. Галка пряталась от бабы Яги, где только можно.
В сентябре 1943 года Алевтина получила ужасные новости из родной Беларуси. Подогреваемая полученными сведениями, как чайник керосинкой, отыскала она Анюту с Галкой и накинулась на них, закипая с каждым словом.
- Анна Демьяновна, потрудитесь пояснить, что вы до сих пор делаете в госпитале? Вам месяц, как велено отправляться в эвакуацию. На каком основании вы позволяете себе измываться над ребенком?
- Алевтина Игоревна, нам главврач разрешил остаться. Мне нужна работа. Дороги в Краснодар были отрезаны и …
- Я лучше вашего знаю, что и где отрезано. Краснодар освобожден от немецких оккупантов более полугода назад. Не пучьте на меня зенки и не делайте вид, что вам это не известно. У вас также была возможность отправиться в Сибирь, на Урал, в Казахстан, и там приносить пользу Родине. Работа сейчас каждому найдется. Я не позволю вам и дальше игнорировать материнские обязанности. Родили - потрудитесь действовать в интересах ребенка. Ей не место в прифронтовой зоне.