Коханна
- Федор Петрович разрешил нам остаться.
- Федору Петровичу сложно отказаться от пары лишних рук, а вы пользуетесь его профессиональным рвением.
Щеки у Алевтины горели от гнева. В своей плотной прямой юбке она и впрямь напоминала бабу Ягу в ступе. Не хватало только метлы. Но и без нее она шустро передвигалась по расположению госпитального обоза. Перед глазами стояли две внучки и невестка. Такая же плотненькая и упрямая, как эта Чапайкина. Все трое попали в окружение и были угнаны немцами.
Где они сейчас? В концентрационном лагере или невестка стала остарбайтером? (Остарбайтер - восточный работник. По разным данным за годы войны были угнаны от 3,2 млн до 5 млн человек в качестве бесплатной или почти бесплатной рабочей силы. После войны Советская власть обозначала этих людей безликим термином «репатрианты». Сами себя они называли «остовцами» и «остовками», так как в Германии носили специальный знак OST наравне с еврейской звездой. Права этой категории граждан были исторически ущемлены. Сначала в местах пленения, где использовался их, по сути, рабский труд. Потом по возвращению на Родину. Их подозревали в добровольном сотрудничестве с немцами, допрашивали, забирали на работы в ГУЛАГ и пр. Даже если они не попадали в СССР в лагеря, на хорошую работу устроиться шансов не было. При поступлении в вуз или на работу заполнялась анкета с вопросами «был ли на оккупированной территории» и «был ли за границей». А они были и там, и там — поэтому даже скромная служебная карьера была им заказана) А может, их и вовсе нет в живых. Алевтина не знала о судьбе своих родных ничего. Ничего хорошего. Зато Анюта с дочка были здесь, перед ее очами. И в этот раз она не будет миндальничать и уговаривать. Она выпихнет их из опасности, а дальше пусть живут, как знают.
В три счета сестра-хозяйка нашла Федора Петровича в огромном обозе. Тот сразу догадался, что дело пахнет керосином. И сгорит в этом керосине он, а не кто-нибудь другой.
- Федор Петрович! Какого черта во вверенной вам организации ошивается малолетний ребенок?!
- Вы, Алевтина Игоревна, забылись, как мне кажется, - грозно попытался отразить нападение нападением главврач.
- Это вы, много уважаемый Федор Петрович, забыли постановление ЦК ВКП(б) «О порядке вывоза и размещения людских контингентов», - Алевтина выделила голосом слово “много”, давая понять, что в данный конкретный момент не уважает позицию Федора Петровича, от слова совсем.
- Вы, я смотрю, основательно подготовились к нашему разговору.
- К нашему сто сорок первому разговору я подготовилась более, чем основательно. И я не потерплю, если состоится сто сорок второй. Можете как угодно это воспринимать, но я не потерплю их присутствия в госпитале.
- Вы не много на себя берете, Алевтина Игоревна? - Главврач только что принял стопочку спирта, и вопрос показался ему крайне уместным. Холодный взгляд Алевтины говорил об обратном - Мне их на улицу прикажете выгнать?
- Вам следует дать Чапайкиной немедленный расчет и освободить от обязанностей.
Традиционные обещания и увещевания не подействовали на Алевтину. Она с чистой совестью выпихнула из обоза озадаченную Анюту и испуганную Галку.
- Куда мы теперь, мам?
- Домой, моя сладенькая.
Галка лизнула руку и улыбнулась маме. Вечно она придумывает. Совсем она не сладенькая, а слегка солененькая.
Через несколько дней семейство Чапайкиных брело сквозь покареженный город. До войны Краснодар украшала череда зданий в стиле модерн. Стильные и благородные, именно они привлекли недоделанных арийцев. Почти в каждом из них располагались административные немецкие здания. На время полугодовой оккупации улицу Красную переименовали в Адольф-Гитлер-штрассе. Когда фашисты спешно ретировались, то заминировали самые значимые объекты. Эклектично настроенный облик Краснодара серьезно пострадал. БОльший архитектурный урон ему нанесет только хаотичная застройка в начале ХХ века.
Дома в Краснодаре их ждал … То-то и оно, никто не ждал. Анна Андреевна с дочерьми не вернулись из эвакуации. “Оттуда никто не возвращается”, - в который раз убедилась Галка. Лукьяныча не было и не у кого было спросить, что с ним сталось. Все комнаты на втором этаже были заняты пришлыми людьми. Анюта была прописана в комнате у брата, но ей не дали туда даже войти. Поверх широкой спины новой жилицы Анюта успела рассмотреть, что в комнате прежняя братова мебель, лишь вместо занавесок прилеплены к окнам газеты.
В комнату напротив Анюта заглянуть не решилась. Что-то подсказывало ей, что от книжного рая с крепким запахом табака и кожи ничего не осталось. Кроме Коли в комнате никто не прописан. Ответственный квартиросъемщик погиб, и жилищное управление отдало комнату кому-то другому. Постороннее счастье или горе наблюдают теперь стены их с Колей комнаты. Анюта с засыпающей Галкой на руках сидела во дворе на скамеечке, уставшая и бездомная.
Вот я и бомж. Могла бы подумать госпожа Сипейко-Чапайкина. Но не подумала. Во-первых, потому что аббревиатура БОМЖ (БОМЖ - Человек без определенного места жительства) появилась в протоколах милиции только в семидесятых годах ХХ века. Во-вторых, потому что в Анюте текла кровь Коханков. И дом их стоял на самом видном пригорке в Лобках, где тек беспечный Варенец и стояли герани в горшках на каждом окне.
- Галчонок, куда подадимся? Домой или в эвакуацию да тети Малечки в Казахстан?
Галка немедленно проснулась и завертела испуганными глазами.
- Только не в эвакуацию, только не в злое царство, мама.
- Тише, тише. Что с тобой? Какое злое царство? В эвакуации хорошо, не бомбят. Тебе в школу пора, а ты все о сказках думаешь.
- Только не эвакуация, мама, прошу тебя, - не унималась Галка.
- Значит, поедем до деда.
В поезде Анюту охватило радостное предчувствие. Давно она так ярко не ощущала приближение чего-то доброго и родного. Случайные поездные соседи с удовольствием слушали давшую волю языку Анну Демьяновну. Какие Лобки красивые! С заливными изумрудными лугами, садами с яблонями. Хлеба вокруг стоят сколько глаз хватит. Машут метелками конопляные нивы да птицы звенят и днем и ночью.
Сквозь все село тянется широкая дорога. По обе ее стороны ладные избы из брянского леса с золотой соломой на крышах, зелеными, белыми, голубыми наличниками да с цветами на подоконниках. Герань алая в особенной чести у лобковчан, почти у всех на окнах герань. В отчем доме места на подоконнике не найдешь. Скрось уставлено геранями. За домами дворы да пуни для инвентаря да скота, а внизу - Варенец. Пуни - это сараи по-вашему.
Полвагона еле сдержались потом, чтоб в Лобках за Чапайкиными не выйти. Глухая беспроглядная ночь не смогла ни подтвердить, ни опровергнуть сказ Анюты о Лобках. Так и повезли случайные попутчики в сердцах своих рассказ о дивной брянской земле. Двое из рода Коханков дождались рассвета и двинулись в путь.
Чем дальше они шли, тем меньше напоминала местность воспетую в поезде землю. Галка вертела головой во все стороны в ожидании обещанных садов и полей, а Анюта становилась мрачнее и мрачнее. Глубокая складка прорезала межбровье, нижняя губа Анюты оказалась искусана и дрожала. Аня долго держалась, чтобы не зареветь при ребенке в голос. Когда они пришли в Лобки, открылась полностью выжженная земля. Ничего живого не оставили немцы. Ни домов, ни садов, ни огородов, ни колодцев, - ничего не было. Люди жили в землянках.
На пригорке Коханков тоже была землянка. Из нее выбрался белый, как лунь, но крепкий, как медведь, Демьян Степанович. Он сгреб дочь и внучку в объятия. Так и стояли они втроем, не разжимая рук, немногословные и родные. Плакали.
Глава 28 Петровна
Отчий дом, воспетый Анютой в поезде, остался жить в памяти Коханков. Какое-то время Аня бродила по черным остовам, не веря своим заплаканным глазам. Словно опытный археолог, восстанавливало ее воображение картины детства по найденным обугленным обломкам. В мареве слез вырастала холодная изба, и сени, и пуня. Но стоило моргнуть и действительность лишала дыхания. Била по ушам ноющая тишина. Никаких привычных деревенских звуков. Не кудахчут куры, не блеют овечки и козочки, не слышно собачьего лая, не соревнуются в громкости петушки. Только ветер нашептывает усталую скорбную песню.
Аня оглянулась и не смогла не улыбнуться сквозь слезы. Из землянки, как гномы из страшной сказки, выходили на свет божий заспанные обитатели. Жена Егора Ольга, дети Егора: рослый и худой, как жеребенок Вася, младшие Иван и Дина, женщина в переднике. Ксении среди гномов не оказалось.
- Энто вот моя Петровна, - представил отец добродушную старушку.
Аня улучила момент и кинула на батю вопросительный взгляд. С Ксенией-то что приключилось? Отец слегка повел головой и глаза его пронзила скорбь. Аня поняла без слов. О судьбе Ксюши лучше не говорить. Произошло нечто жуткое и мрачное. Демьян не в силах ни забыть, ни пересказать. Зная характер Ксении, Аня угадала в ней пособницу партизан или дерзость в отношении оккупантов.
Анюта наслушалась в поезде рассказов и про брянских партизан, и про локотских разбойников, и про зверства карателей в отношении тех, кто помогал первым. Орловская область, к которой относился Брянск в 1941 году, в первые месяцы войны оказалась в тылу врага. По сути, здесь разгорелась новая Гражданская война. Недовольные советской властью сотрудничали с немцами, записывались в полицаи и администрацию.
Организовалась целая республика с центром в поселке Локоть. В поезде, правда, сказывали, что она существовала еще до прихода нацистов. Дескать, был там колхозный бунт и свергнута законная власть, а тут и фашисты подоспели. Село Локоть стало чем-то вроде столицы фашистской Брянщины. Как уразумела Анюта, порядки установились строгие. Но в республике существовалось более сносно, чем на остальной оккупированной территории.
В противовес антисоветчикам в брянских непроходимых лесах, о которых издревле слагались легенды, поселились партизаны. Их задачей стала тотальная дезорганизация тыла противника, уничтожение собственности и личного состава. Главной целью была железная дорога, по которой шло снабжение немецкой армии и вывозились люди на работы в Германию.
В поезде шептались. С начала оккупации все скрось было оклеено плакатами с приглашением на работу в Неметчину. Мол, большевистские комиссары разрушили заводы и фабрики. Работы у вас нема. В таком разе пожалуйте к нам. Условия будут достойные, зарплата, не хуже, чем у других. О своих родственниках, кто тут останется, не извольте беспокоиться. Мы о них побеспокоимся. В Германии будете хорошо обеспечены и найдете хорошие жилищные условия.
От первых желающих якобы не было отбоя и ушло сразу несколько эшелонов. Но вскоре пришли от них скорбные вести. Сообщались они иносказательно, потому что почту рецензировали. Например, писали так. “Сыты мы, как в 33 годе”. “Всего у нас вдоволь, как в нашем сельпо”. “Работаем не много, как при царе”. “Платят отменно, почти как в колхозе родном”. Поток добровольцев сразу иссяк. Фашисты устраивали рейды и угоняли людей силой. В первый год войны Рейх питался только молодежью. С середины 1942 на улицах городов хватали без разбора.
Анюта насытилась в поезде такими историями. В некоторые верилось с трудом. Но историями сыт долго не будешь. В неожиданно просторной землянке пахло деревом, землей и дымом. Едой не пахло.
- Бать, нам бы перекусить чего, - по-детски требовательно заявила Анюта. Словно стало ей 5 лет и Демьян Степановичу ничего не стоит кликнуть батрачку с тарелкой ватрушек наперевес.
- Сходит-ка, донюшка, у курятник да яичек нашукай, будь ласка, - услужливо протягивая туесок, отвечал Анюте батя.
Анины глаза на мгновение просияли, она дернулась было наверх, но в тот же момент огонь в глазах потух. Вспомнилось пепелище на месте пуни и курятника. Она обиженно поджала губы, недооценив крестьянский юмор родителя.
Зато Петровна закрякала на удивление молодым смехом. Анюта с голода злобно на нее зыркнула, и сама не удержалась. Хохотали всей землянкой: от мала до велика. Демьян бил себя по коленям, а потом и вовсе сполз на деревянный холодный пол, держась за бок со смеху. Хохотали долго и горько. Еды, к сожалению, от этого не прибавилось.
Дабы исправить упущение Петровна разожгла огонь в небольшой каменной печурке. В полуподземном жилище стало совершенно невозможно жить. Повалил густой дым. Он ел глаза и наполнял легкие. Домочадцы пересели на корточки. Малыши легли на бревенчатый пол. Женщина кинула в чугун несколько картошинок, горстку пшена. Получилось, что-то навроде сливной брянской каши с дымком.
“Жаль без молока и сливочного масла”, - размечталась про себя Анна Демьяновна, одолеваемая сном. Вслух она про молоко не стала говорить, а ну как батя в несуществующую пуню к несуществующей корове отправит.
Во сне Анюта видела Варенец, мельницу и себя босоногую в мягкой ласковой траве. Будто бежит она по лугу и с ней играет Ваня. Только внезапно игра прекращается. Ваня из молодого парня превращается в зрелого мужчину. Выглядит он старше, чем когда виделись они с сестрой крайний раз. Он стоит на перепутье двух дорог. Один путь широкий, прямой, а вторая тропинка извилистая и как будто кокетничает с равниной, изгибается, зовет брата в неизвестные дали. А он пригорюнился и не знает, по какой дороге путь держать. И Аня не знает. Проснулась Анюта с чувством тревоги.
- Бать, что о братьях слыхать?
- Егор в начале войны колхозный скот на Урал погнал. Письмо евойное приходило. Дескать, справился, обосновался под Нижним, как его дьявола, Нижним…
- Тагилом?
- Точно, донюшка. Село Шайтанка, совхоз там поднимает.
- А Ольга с детьми что ж не с мужем?
- Да пока так порешили они. У нас земля черноземная, а там холод лютый. Сподручней Егору, чтоб они у мэне живали
- Сподручней для чего? - не унималась повидавшая жизнь Анюта.
- Нема условиев тама, - закрыл тему батя с отсутствующим видом.
Аня оглядела землянку и не очень поняла, чем могут в Тагиле быть хуже условия, но промолчала.
- Младшой как? Николай?
- Николай - средь нас младшой, а вообще большой человек. Завод оборонный на нем. В Улан-Удэ, - отец произнес Улан-Удэ по слогам, словно специально заучивал название города.
- Полина с ним?
- А где ж ей быть? Смотри фотокарточка ихняя с Людочкой.
С фото на Анюту смотрел брат и красавица Полина. Брюнетка с пронзительным взглядом, четким контуром пухлых губ, одетая по последней моде. В ней никак не проглядывалась сельская девочка, дочка местного пасечника. Подбородок ее слегка выдавался вперед. Аня заметила, что у волевых своенравных людей как раз такой. А у слабохарактерных - скошенный. Малышка Людочка испуганно и удивленно таращилась с карточки, как все дети, которым пообещали, что вылетит птичка, а вместо птички в лицо вылетела яркая вспышка света.
- Что ж черноземные наши радости да пасека отцова не прельстили Полину? С мужем она?
Отец сощурился на дочку. Дескать, не лезь не в свое дело.
- У кОждого свой устав, - подытожил Демьян.
- Муж - в эвакуации, жена - в оккупации? Хорошенький устав.
Присутствующая Галка лишний раз убедилась, что в эвакуации ловить нечего. Вон и тетя Оля не схотела.
- Слава Богу, пережили мы оккупацию, - включилась в разговор Ольга. Ее брови домиком заходили на подвижном волевом лице, - понаехали немцы на мотоциклах! Куры в рассыпную бегут, кричат, гуси визжут, пищат. Господь мой! Страху столько было. И вот потом заходют. А мы как раз полдничали. Уси в хате: И Васька, и Дина, и Ванюша, и Демьян Степанович, и Ксюша, - тут она осеклась, но продолжила, - И он, немец, пришел, как глянул, что мы так вот сидим за столом, и начал считать. Одет в форму серую по фигуре, франтом эдаким. А Ванюша глядит на него, не розумиет да спрашает: “Ты кто таков?” А немец зыркул, оскаблился и в карман полез. Ужо я спугалася. Ну как за пистолетом. А эвон шоколадку махонькую достает, да потом еще одну. Одну дал Ване, а вторую Васе протягивает. Я б им исть не дала, ну как отрава, да они при немчуре слопали. Так он говорит: «Гут, гут». И вышел.
Аня вспомнила отрезанные руки и ноги солдат в госпитале, осколочный и рваные раны. И подумала, что не только шоколадом фашист угощать умеет.
Потом когда уличили Крынкиных в сносях с партизанами да прямо в хате усих сожгли, вспоминала я тот шоколад да дивилася, - закончила Ольга.
- Отходили колы, усю деревню с огнеметов пожгли, - разъяснил землянки отец.
Горячей иглой пронзили сердце Анюты последние слова. Вновь вспомнилось детство, утраченный дом, мама, погибший муж. Они пылали в душе вместе с Лобками и геранью на окнах. Хотелось сгореть в огне скорби. Не думать больше ни о чем, ни о ком. Сесть и раствориться, словно не было ее на свете никогда. Она сидела за столом с опущенными руками, остекленело уставясь в одну точку.
- Мам, мам, - Галка вернула Анюту из мира призраков. Нежный голос дочурки прорвался сквозь завесу грусти, сквозь переживания, сквозь воспоминания и сожаления об утраченном. Как будто была Анюта пьяна печалью и в одночасье протрезвела.
- Шо, моя солоденькая (Сладенькая)?
Галка посмотрела с удивлением. Не сладкая же она. Но вновь ничего не сказала. Только обняла ноги матери крепче, становясь ее корнями, ее главной жизненной силой и житейской слабостью.
- В школу в Погар детвора бегает?
- Пошто в Погар? Тута имеется.
- Тута? - Анюта не могла поверить ушам. Полностью выжженное село. Не у каждого крыша над головой и нате. Школа имеется.
- Агась. Сначала школу соорудили, а потом уж сельсовет.
В сознании зазвучал голос мужа: “Мое тебе завещание - дай образование дочери. Слышишь, маленькая моя? Образование. Школа чтоб не меньше семи классов, дальше как сами решите, но пусть закончит школу. Будет трудно, очень трудно. Прости, что меня не будет рядом”. Обещал, что не будет рядом, а сам в голове разговаривает. Как сами решите, говорит. И решим. Решим наикрайшим образом. Ничего, что пальто да часы не сберегли. Выкрутимся. (Решать, учиться ребенку после седьмого класса или нет, приходилось, исходя из самых тривиальных соображений. 8,9,10 классы были платными. Равно как и техникумы, училища и высшие учебные заведения. С 1 сентября 1940 г. в 8-х, 9-х и 10-х классах средних школ плату за обучение установили в следующих размерах: в школах Москвы и Ленинграда, а также в столичных городах союзных республик - 200 рублей в год; во всех остальных городах, а также в селах - 150 рублей в год. Аналогичную плату за обучение распространили на учащихся техникумов, педагогических училищ, сельскохозяйственных и медицинских школ и других специальных средних учебных заведений. Средняя заработная плата составляла 400-500 рублей в месяц).
- Бать, я оставлю Галку у тебя? - то ли спросила, то ли постановила Анна.
- Отчего ж нет-то. Оставляй, донюшка. Прокормим. Одной всяко сподручней.
- Я вам денежку буду присылать, а остальное откладывать в облигации.
- В сельсовете велят лотерею усим куповать. Золотые часы обещают да ковер.
- Ковер - дело нужное. Постелите в землянке и будут ханские хоромы.
- Доня, доня! Что ж нам век в землянке вековать? В наступном избу справим. Туды и повесим ковер наш лотерейный.
Через несколько дней Анна Демьяновна уехала в прифронтовой госпиталь. А Галочка осталась в Лобках.
Глава 29 Нина
На двадцать шестой день рождения Анны Чапайкиной 19 января 1945 года советские войска вошли в Германию. Аня слушала репродуктор, сердце прыгало и билось. Не напрасно погиб ее любимый. Не зря она долгие месяцы, годы дышала запахом крови, кишок и гноя в госпитале. Не зря вся страна: женщины, старики, дети работали на износ. Мы побеждаем, Господи, мы побеждаем.
В мае Анна ехала в грязном душном битком набитом поезде. Завшивленные исхудавшие попутчики выглядели, словно каждый выиграл по золотым часам в вещевой лотерее. Анна Демьяновна ехала в темном простом платье по плотной ладной фигуре, не самой красивой обуви и была счастлива общим вокруг счастьем.
- Куды путь держишь, голубушка?
- Домой, дедушка.
- Должно, хорошо-то дома?
Анна попробовала вспомнить землянки да выжженную землю. Но память как опытный фокусник подсовывала луга, Варенец, герани, детство. Сопротивляться ласкающим душу воспоминаниям не доставало ни сил, ни желания..
- Очинно хорошо. Красиво-о-о.
В Погаре на станции стояла бричка с добром. Анна с одного взгляда определила, что принадлежит добро офицеру, и что успел тот побывать за границей. Трофеи манили бытовым шиком, недоступным советскому производителю. Словно начинка из сборного пирога торчали из груды хозяйственных радостей, ковер да затейливые канделябры. Охранял все это домашнее счастье неведомой хозяйки настороженного вида конвойный.
Каждый проходящий мимо гражданин считал своим долгом остановиться и поглядеть, что ж там еще имеется, помимо того, что торчит на свет Божий. Конвойный зыркал, как продавец в лавке на горе покупателей, что не смогут себе в его лавке ничегошеньки позволить, а только пялятся зазря. Того и гляди, сопрут что-нибудь, окаянные.
Дом встретил Анну своей постройкой. Будущая изба возвышалась гордой недостроенностью направо от землянки. Свежие бревна благоухали реинкарнацией в виде добротного жилища новых и существующих Коханков. Отец молодецки орудовал топором, словно тот прилетел из будущего и был создан из легких композитных материалов, а не весил добрую четверть пуда. Если бы не седые волосы и мудрость в глазах, угадали бы в Демьяне Степановиче брата Ани, но никак не отца.
Брат Иван, как оказалось, находился в землянке. Он сидел перед початой бутылкой водки, держась за голову. Глаза его смотрели в одну точку. Он то кивал каким-то сокровенным мыслям: “так, так, именно”, то отрицал их, размеренно перечеркивая челом надуманное “нет, нет, совсем не так”.
Когда Аня вошла, он с явным удовольствием оторвался от нерешенного вопроса.
- Анечка, сестренка! Вот так зов крови. Я два дня как приехал, а тут и ты тут, как тут, - голос бодрый и почти без хмеля, - Анюта?
- Я тута. Что за праздник, Вань? - кивок на бутылочку.
- Так Победа ж.
- Токмо в Победе дело? Ой ли?
Иван глянул на нее, как настоящий старший брат или курица, которой не должны делать замечания яйца.
- Простите, сестрица, мы перед вами забыли отчитаться, что и когда нам поделывать.
На тот момент Анна Демьяновна занимала должность сестры-хозяйки в госпитале и не очень-то привыкла к пререканиям. Тон брата вернул ее в детство и напомнил, что она когда-то была младшей сестрой. Она заулыбалась, обхватила Ваню и сжала, что было сил.
- Лобызаетесь? Отец, значится, топором машет во дворе, а дети, знай, в хате милуются, - загромыхал Демьян Степанович.
- Да дай им дух перевести, - вступилась Петровна.
- Где же Ольга? Дети?
Ольга отделилась. Избу ей справили. Хозяйство у ней. На Земляном Валу, где ихняя раньше стояла. Ванька, Динка да Галка - в школе.
- А Вася?
В землянке повисла тяжелая тишина, холодом обдали стены.
- На еродроме (С 23 июня 1944 года, в Лобках базировался авиационный полк 15-й воздушной армии) с мальцами снаряд знашлы, - отец перевел дух, сготнул, продолжил - в руках у Васеньки разорвался. Ольга побигла на еродром, оттуда в дом да с ведрами обратно. В те ведра она унучика собрала. Руки, пальцы, кишки, усе, усе посложила. Да на подводе повезла в район.
- Куда повезла? Зачем?
- Хотила, щоб его в Стародубе пошили назад, обезумела. Да в дороге охолонилася. Чуток до Мереновки не доехала и возвернулась. Схоронили, где положено. Егор на девятый день прибыл. На сороковой отбыл в Шайтанку.
- Ольгу почему с собой не забрал?
- В колхозе он председательствует. Да сам пока без добротного жилья кукует. Ольга пока здеся побудет. Так воны порешили.
Анна Демьяновна, повидавшая военную жизнь и жизнь вообще, только головой покачала. Кровь Коханков в венах Егора намекала на причины двойного его хозяйствования.
- Мама!! Мама! - Галка оторвала Анну от безрадостных размышлений.
- Солоденькая моя! Кровиночка! - и целует, целует, словно щеки Галки из сахара, - как ты? Что в школе?
- У школе то, серую шейку плакалы, - с типично брянским говором застрекотала Галка. Анна Демьяновна аж заморгала, удивляясь, как сильно изменилась речь дочери, - ужо мы плакалы, плакалы…
- А потом?
- А шо? Поплакалы и до дому разошлысь.
- Кто ж учительствует?
- Дмитро Евтыхов, конюх бывший - разъяснил отец.
- Отчего ж конюх-то?
- Дык он Европы видал, чуть не до Берлина хаживал. Его учителем и поставили. Ужо он видмовлятися да отпор чинил. Да больше нема никого.
- А вчера шо вы робыли, - спросила Анна дочку.
- Серую шейку плакалы.
- А третьего дни?
- Тож серую шейку.
Педагогическая методика Дмитро Евтых заключалась в следующем. Дети разных возрастов рассаживаются по лавкам. Мальцы - на одной, старшие - на второй. Мальцам дается задание, как правило, писать буквы. Чернил не было и рисовали, кто чем. Сок свеклы или темных ягод вполне подходил. Зимой мочили золу из печки. Старшим задавалось чтение небольшого кусочка из газеты. С последующим “научным” обсуждением.