Коханна
Так или с несущественными вариациями проходил первый урок. За сим следовал перерыв. Второй урок начинался одинаково - одинаково патетично. Учащиеся всех возрастов садились вокруг учителя. Тот с видом настоящего профессора и по совместительству доброго волшебника извлекал из стола затертую книжечку Мамина-Сибиряка. Возможно, то был раритетеный вариант ее первого издания 1891 года и единственная книжка сказок в Лобках. Каким-то чудом ей удалось уцелеть после того, как фашисты при отступлении сожгли все хаты.
В школьной избе воцарялась щемящая душу тишина.
Первый осенний холод, от которого пожелтела трава, привел всех птиц в большую тревогу, - открывал представление учитель-конюх-волшебник. Тревога мгновенно передавалась слушателям. На том месте, где старая утка говорила селезню о подлой лисе, поранившей уточку, слышались первые всхлипывания малышей. Каждый знал “Серую шейку” наизусть и каждый в избе плакал по-настоящему. Когда стаи уток улетели по тексту на юг, не оставалось в избе ни одного сухого лица. Ревели навзрыд еще добрых пять страниц.
Волшебство, которое таилось в сказке, выплескивалось слезами. Наверное Аристотель, если бы присутствовал, определил, что это катарсис. (Катарсис — процесс высвобождения эмоций, разрешения внутренних конфликтов и нравственного возвышения, возникающий в ходе самовыражения (в том числе через искусство) или сопереживания при восприятии произведений искусства. Ввел термин античный философ Аристотель, дабы найти пользу искусства ) Психолог-гештальтист решил бы, что такое времяпрепровождение - полезная уму и сердцу коллективная терапия.
Анна Демьяновна Чапайкина определила, сие трата времени на невесть что, заместо учебы. Она приняла решение уволиться из госпиталя, забрать дочь подальше от “Серой шейки” и поближе к городским школам Краснодара.
- Вань, вы с Анечкой и детьми в Краснодар вернетесь или в Свердловске останетесь?
Простой вопрос словно ошпарил брата кипятком. Лицо исказила боль и непонимание.
- Не знаю, Аня, - глухо выдавил он и уставился в одну точку.
- Как это? А кто знает? Ванечка, что ты? Что случилось? - Анюта вмиг стала маленькой девочкой рядом со старшим братом, которой взрослые что-то недоговорили. И это что-то - серьезное и ужасное. Совсем не для детских ушей.
Брат оставался в своем мире нерешенных проблем и Анюте рядом с ним, далеким и чужим, стало жутко одиноко.
- Бедная я, бедная, - по-детски навзрыд заголосила в Анне Демьяновне маленькая Анюта, - никому мы с Галкой не нужны, ни-ко-му!
Аня дала волю катарсису, жалела себя, жаловалась на судьбу горемычную. Женщина. Без мужа. С ребенком.
Женские слезы, как и положено, вывели Ивана Демьяновича из тоски и вернули в царство благородных мужей, спасающих вверенных им принцесс.
- Аня! Девочка моя, сестричка! Где я буду, там будешь ты. Что будет у меня, то будет у тебя с Галей.
Аня обрадовалась его перемене и перешла к насущным вопросам.
- Так мы куды? В Краснодар?
В- Краснодар, милая, в Краснодар! Анечке дам телеграмму, пусть с детьми возвращается. В Краснодар, - в голосе таилась решительная обреченность.
Бричка с хозяйственным добром, что стояла на разъезде в Погаре, принадлежала Ивану Демьяновичу. На перепутье судьбы оказался и сам капитан-орденоносец Сипейко. Высокий и плечистый, а главное - хваткий и мало пьющий. Мужчина с подобной характеристикой в военное время нехватки любви - завидный жених, пусть и с женой. Жена - где-то там, в далекой эвакуации, в другой, довоенной жизни. На передовой завязался у Ивана Демьяновича крепкий роман.
Нина - боевая подруга, словно вылепленная из антонимов Анны Андреевны. Худощавая блондинка с короткой, мальчишеской почти стрижкой. Если Анна Анндреевна при муже “тише воды, ниже травы”, вся такая ласковая да покладистая, то Нина - огонь-характер. Палец в рот не клади, про таких говорят. Чувственный влажный рот ее мог подарить сочный поцелуй, а мог и по матушке послать, коли что не так. Женщины на фронте - особая масть. Голодные до ласки мужики чего только не сулили, чтобы завладеть хоть каплей тепла. Ревнивый от природы Иван, как зверь добычу, берег свою Ниночку. Лелеял, холил, ублажал, ведь завтра один из них может не вернуться с боя. И не будет больше ссор, скандалов, страсти, неги, любви. Ничего не будет. На войне многое видится совсем в ином свете и нет места обычной морали.
Но война закончилась. Гражданская жизнь с законами мирного времени застала Ивана Демьяновича врасплох. Банальная адюльтерная ситуация виделась ему патовой. Единственный выход - раздвоиться. Чтоб Иван Демьянович Первый жил с любимой женой и детьми, а Иван Демьянович Второй - с обожаемой Ниной. Иное казалось чудовищным - глубоко несправедливым по отношению к одной из любимых женщин и еще более несправедливым по отношению к разбитому и раздвоенному Ивану Демьяновичу. Он, ответственный партийный добропорядочный человек, никому не хотел зла, а сейчас вынужден причинить себе и всем тяжелейшие страдания.
Душа Ивана разрывалась на две равновесные части. Непьющий по обыкновению Иван пробовал найти истину в вине. Но с каждой выпитой рюмкой раскол души углублялся. Вот пред ним по-телячьи преданные глазки его Аннушки, Валюшкины ручки махонькие да Аллочка. Не жить без них. Хлоп рюмочку. Дерзкий Нинкин взгляд мерещится, с огнем и страстью. Тело ее, что обнимал под налетами, на границе жизни и смерти, шепот: “Ванечка - жизнь моя”. Эх! Что же делать? Что делать? Как быть? Как разорваться?
В общем, мечтал Иван Демьянович о клонировании с копированием в клон сознания, и чтоб жил клон своей жизнью, а он - своей. Как миллиарды простых и сложным людей до него и как миллиарды после. От того и стояла бричка с экспроприированным по законам военного времени добром на разъезде, А Ваня - на перепутье жизненной дороги. В какой-то момент сестра произнесла сакраментальное “Так мы куды? В Краснодар?” и та часть весов, где обитали Анна Андреевна да Валюшка с Аллочкой, прибавила малюсенькое зернышко размером с жизнь.
Глава 30 Любовь Викторовна
Краснодар, 1945
Краснодар играл зайчиками от луж, звенел трамваями, кричал продавцами бубликов. Галка всем своим маленьким сердечком чувствовала родство с городом. Запах улиц казался ей знакомым, очертания домов с резными зелеными ставнями - родными. Даже воробышки чирикали приветливо и приятно.
Рука мамы сжимала Галкину ладонь. Сжимала сильней и сильней. До войны они гуляли по улицам Краснодара с Николаем. Здесь он покупал ей абрикосовую с сиропом. Вот и сейчас стоит женщина с недовольным лицом и продает вино и воду. На следующем углу, как и раньше, можно полакомиться ватрушками и пирожками с ливером. А в этой рюмочной Коля иногда пропускал шкалик. Все было, как тогда, до войны. Только Коля шел рядом с женой и дочкой невидимым призраком.
При приближении к дому на Длинной сердцу стало в груди совсем тесно. В прошлый приезд Аня не решилась требовать проживания в комнате Чапайкина. Сейчас Аня и хотела, и боялась увидеть их с Колей комнату, вдохнуть запах его книг и табака, если они сохранились. “Ох и пыльно там, наверное”, - отвлекала от страданий сердца хозяйственная мысль.
Ни ворот, ни Лукьяныча в воротах не стояло. Узнать, пыльно в ее жилище или не очень, не удалось. Потому что в комнате жили совсем другие люди. Куда подевались вещи и куда деваться Анне с дочкой, управдом не знал и не очень хотел знать. Квартира брата тоже была занята. Оттуда слышался звук патефона и пахло посторонней сытой жизнью.
Аня сжимала руку Галки и чувствовала себя хуже нищенки с паперти. Нищенка хотя бы понимает свое место в социальном бытии и более или менее знает, куда ей деваться. А Аня не осознавала ни первого, ни второго. Зачем только она решила ехать поперед брата в Краснодар. Уж Ваня бы разобрался, что к чему. А ей теперь, что делать? Воробьи еще расчирикались, как будто прогоняя непрошенную гостью со своего двора и праздника жизни.
Ей как вдове убитого на фронте мужа полагалось жилье. Так растолковал Иван, напутствуя перед дорогой, и советовал обратиться к управдому или в исполком партии. Исполком был закрыт на выходные.
По итогу скиталиц приютили родственники Анны Андреевны, что жили в Пашковке. Встретили с теплотой и запросто. Словно только и ждали, когда же Анна Демьяновна к ним в гости с дочкой заглянут. На сколько дней можно остановиться, Аня не стала спрашивать. Гордость толкала молодую женщину искать жилье и работу. Любую, лишь бы не сидеть у дальних родственников на и без того худой шее.
На следующий день Анна Демьяновна поехала в новую жизнь на трамвае. После бессонной ночи новая жизнь виделась в радужных тонах и начаться должна была в бюро трудоустройства при крайисполкоме.
Последним местом работы в трудовой Анны Чапайкиной значился госпиталь и завидная по тем временам должность сестры-хозяйки. В ее ведении находилось немедицинское имущество больницы: халаты, белье, моющее, дезинфицирующее (читай, спирт), нательное, канцелярия, полотенца.
Уволилась Аня с завидной должности совсем недавно и с легким сердцем. Нужно было поехать в Лобки за Галкой, а на работе не давали отпуск. За годы войны Аня вдоволь насмотрелась на страдания и загадывала уволиться после Победы. Как загадывала, так Бог и управил. По логике вещей этот официально в СССР несуществующий управитель должен был устранить препоны между Аней и ее работой.
Очевидно, в бюро трудоустройства настолько сильно не верили в Бога, что подходящей Ане вакансии не нашлось. Может, причиной стало то, что по специальности из корочки сельскохозяйственного техникума Аня ни дня не работала, и другого образования у нее не имелось. Опыт работы санитаркой мог бы пригодиться, но места санитарки были только в районах, а в самом Краснодаре госпитали укомплектованы. Стоило уезжать из сытого отцовского дома, чтобы работать в селе неподалеку от Краснодара.
- А чем вам село не угодило? - предосудительно поинтересовалась не довольная судьбой женщина в трудоустройстве.
- Я дочке образование хочу дать.
- В нашей стране и в деревне образование достойное, не хуже городского, - обиделась почему-то женщина. На последок она пояснила, что в СССР существовать безработным строго воспрещается и что тунеядство карается справедливым законом.
Аня вышла на майское солнышко и поглядела на небо с вопросом. Никаких ответов оттуда не последовало. Когда краснодарец не знает, куда идти и что делать, он идет на улицу Красную. Аня в раздумьях брела, поражая прохожих белизной кожи и короткой, слишком городской для Краснодара стрижкой. Что-то особенно притягательное есть в растерянных женщинах с холодными голубыми глазами.
Краснодар сильно изменился за годы войны, утратил многие красивые здания. Почему пострадали именно они? Наверное, там находились немецкие административные учреждения и они взлетели на воздух при спешном отступлении зимой 1943. Аня с грустью замечала нехватку этих зубов-зданий в улыбке города. Без них он еще больше стал соответствовать статусу “Большая деревня”.
“Лучше уж большая, чем маленькая”, - размышляла Аня, не представляя, как осуществить притязания на городское образование дочери, как выполнить предсмертную просьбу мужа. Дыхание ее участилось и в горле совсем пересохло. На привычном месте белел киоск Бродтреста, в его окошке роились ленивые пчелы и заседала не менее ленивая продавщица с красными губами в стиле “Марлин Дитрих немного в запое”.
На просьбу налить стакан абрикосовой царица в белом чепчике на месте, где, по ее мнению, должна была красоваться корона, отреагировала предсказуемо. Сверкнув золотым зубом, она насупилась и как будто под давлением непреодолимых и неприятных обстоятельств небрежно налила в граненый стакан сначала сироп, повелевая назойливыми пчелами, а потом - теплую бурлящую газиками жидкость из сифона. Анюта аккуратно приняла стакан из ее рук, поблагодарила и, опасаясь насекомых, с удовольствием цедила напиток.
Любопытство пересилило в продавщице царственный настрой.
- Не местная?
- Местная.
- Ой ли? Что белая то такая?
- Так после зимы все белые.
- Все да не все. Не наша ты, не кубанская, - продолжала допрос царица ларька.
Под ее взглядом Анюта и впрямь почувствовала себя чужой на любимой улице Красной со стаканом любимой абрикосовой, зато без жилья и работы.
- Я до войны здесь жила, с тридцать третьего. Вот вернуться решила. Да не судьба, кажись.
Как ни старалась Анна Демьяновна, скрыть масштабы досады от прозорливой королевы в чепчике не получилось. Потому что скрыть что-то от продавщиц и парикмахеров не под силу даже, если ты их Коханков. Сама не ожидая от себя, Аня расплакалась и простодушно поделилась своими трудностями.
- Чевой-та не судьба-то? - в какой-то степени киоскер чувствовала ответственность за тех, кому налила абрикосовую. К тому же маленьким людям особенно приятно вершить судьбы посторонних.
Любовь Викторовна поделилась инсайдерской информацией. Нинка-то с Советская-Красная забеременела и такое смачное место пропадает, ну просто лучшее место в городе. Викторовна направила Аню в контору Бродтреста, что на Красной, 31, рассказала, где именно отдел кадров и кого спросить, как и что сказать.
На Красной, 31 Анне Чапайкиной выдали инвентарь в виде фартука и чепчика, объяснили, что за накладной на товар нужно приходить в 6 утра, воду с пивом получать на Пролетарской (ул. Пролетарская сегодня улица Мира) и что работать она будет на углу Красной и Советской. По дороге в Пашковку Анюта смотрела на небо из окошка трамвая и в облаках ей мерещилась златозубая улыбка Любовь Викторовны.
Глава 31 Лена Гейгер
В исполкоме объяснили порядок получения жилья. Как вдове политрука Анне Демьяновне с дочерью полагалась просторная комната аж целых двадцать квадратов - неоспоримая послевоенная роскошь. Как если бы в 20 веке ей выделили трешку в элитке. Меньше, чем через месяц Анна получила ордер на помещение для себя и дочери на краю города, у вокзала. Из кратковременной тунеядки за считанные дни наша героиня выросла до работающего советского человека с мизерным окладом и комнатой в огромной коммунальной квартире.
Квартира на Ленина, куда вселили Чапайкиных, всецело занимала первый этаж добротного, некогда купеческого дома с просторным светлым вестибюлем. После революции никаких купцов конечно не осталось. Зато вместо одной семьи в доме зажили общим бытом несколько поколений пролетариев. За зданием начинался большой пустырь, а за ним - железнодорожный вокзал и совсем бедненькие лачуги с огородами.
Жилтоварищество творчески подошло к разделу домовладения на самостоятельные помещения. Многие, ранее не пригодные для сна или бодрствования человека закутки, каморки и подсобки превратились в паспорте дома в жилье. Став им на бумаге, они вместили в себя рабочих людей. Так, в небольшой сигарной комнате курил, спал и ел путевой укладчик Тапаков. Сначала один, а потом и жена, и сын Тапакова со своей женой, и внучка. Сам Тапаков и сын сгинули в войну, а внучка осталась.
Танцевальный зал перегородили на две неравные части. Огромные витражные окна никогда больше не отражали пары танцующих. С улицы в них можно было наблюдать быт советских семей с не очень пролетарскими фамилиями. Камин, что царил посередине бывшего танцевального зала, на две трети жил в одной семье и на тридцать процентов - в другой. Пользоваться им по прямому назначению не могли ни Гейгеры, ни Гончаровы.
Интереснее всех проживала чета Абашкиных с детьми и внуками. Наверное, здорово иметь большой дом с большой светлой лестницей. Приятно иметь большой светлый дом, пусть даже и без большой светлой лестницы. Наименее приятно иметь только лестницу от большого светлого дома.
По воле судьбы Абашкиным досталась внушительных размеров жилая площадь, состоящая из лестницы в два пролета, что вела в громадный вестибюль. Вестибюль занимала другая семья. Единственный и сомнительный плюс в том, что Абашкины имели отдельный от всего дома вход - прямо на улицу. Сомнительным плюс казался из-за туалетных удобств, которые располагались внутри двора. Чтобы попасть в туалет любому из Абашкиных приходилось обходить или оббегать дом с улицы. Внушительная квадратура жилья не позволяла стать в очередь на УЖУС (УЖУС - улучшение жилищных условий).
Анне и Галке досталась просторная комната с высоченными потолками. Если взять в руки швабру, встать на стул, то все равно до потолка не достать. Кусочек то ли купеческой гостиной, то ли столовой. Отдельный кусочек жилья, где по ордеру ответственным квартиросъемщиком значилась Чапайкина Анна Демьяновна.
Глядя на документ Анин мозг выхватывал только одно слово “Ответственный”. Ей держать ответ за жизнь свою и дочери. Отец и братья далеко, у них своя жизнь, муж погиб, а она теперь “ответственный”. Почему-то пока шла война и мир и само существование было зыбко, Аня не ощущала груза жизни. А теперь, когда восторжествовала победа, ей стало не по себе от собственной неопределенности и неприкаянности.
Аня сидела на скрипучей кровати посреди несуразно высокой пустой комнаты на пару со словом “ответственный”. Жила бы она попозже, веке в XXI, то непременно почитала бы какой-нибудь паблик про женскую силу или поискала бы предназначение при помощи качественного коуча. Вместо советов из Интернета была сила традиций ее семьи и жизненная мудрость.
- Ма, у нас е ключ вид туалета? - заглянула Галкина голова - Воны туалет на ключ закрывают.
- Боятся, что какашки украдут? - рассмеялась Аня и взяла с полки три ключа, которые в неторжественной атмосфере ей вручил управдом.
Два одинаковых ключа оказались от комнаты, а третий - от сараюшки во дворе. Сарай был персональный, а туалет - общий, и ключ от него в домоуправлении не выдали. По глазам Гали стало ясно, что ключ требуется незамедлительно.
- Здравствуйте! Подскажите, где можно ключ от туалета получить? - спросила Аня у женщины, примерно своей ровесницы, с тазиком и прищепками в руках и грустными еврейскими глазами под подвижными пляшущими бровями.
- А вам на что ключ от нашего туалета? - последовал странный вопрос от невестки Гейгера.
- По естественной надобности.
- У вас своего что ль туалета нет для надобностей? - затягивался диалог, и лицо Галки становилось тревожней.
- Туалет у нас с вами общий, а ключа нет. Мы в пятую комнату только что заехали.
- Будем знакомы, я - Гейгер Елена, из восьмой. Лена протянула ключ и Галка вприпрыжку понеслась в конец двора. - Дочка ваша?
- Моя. Я - Анна Чапайкина. В Бродтресте работаю.
- А муж?
- Мужа на войне потеряла.
- Ясно.
Аня поймала, как ей показалось, осуждающий взгляд. Всего на долю секунды брови остановились, глаза метнули ком порицания “ну-ну, нагуляла невесть от кого, и теперь на войну грех списываешь, удобненько”. Через мгновение брови на лице соседки снова зажили какой-то своей жизнью, беспорядочно заходили они над неподвижными холодными карими глазами. Гордость одной из рода Коханков заиграла, забурлила по венам.
- Что за порядки держать гавно под замком?! - рявкнула Аня неожиданно и грубо, отчего Гейгер уронила таз с грохотом и ужасом под взметнувшимися бровями.
В начале июня Аня повела Галку в женскую школу по месту жительства. Приемная директора напомнила Ане кабинет хирурга. Ничего лишнего, каждая папочка подписана ровным красивым почерком, на столе у секретаря ни одной бумажки или пылинки. Сама секретарь выглядела не иначе как адъюнктом при генерале. Она вышла из-за стола, практически чеканя шаг, и такой же походкой вернулась.
- Директор примет вас через восемь минут, - отрапортовала секретарь.
Аня тревожно оглядела себя и Галку. Одеты скромно, опрятно. Коленка только у Галки разбита. Да оторвать бы пару торчащих ниточек на платье. Да на своей блузке не мешало бы покрепче пришить пуговицу на груди, немного болтается.
Кабинет директора по праву мог бы считаться предтечей минимализма и конструктивизма в дизайне второй середины ХХ века. Если бы сюда каким-то образом телепортировался Людвиг Мис ван дер Роэ, который, как известно, стремился максимально упростить интерьер и освободить пространство, он бы рукоплескал. По сути в кабинете было всего четыре предмета мебели: стол, стул, шкаф и директор. Причем мимика шкафа из-за играющих на нем бликов летнего солнца поживее, чем на лице у женщины-директора. Директор задала Гале буквально пять-шесть вопросов. Ответы девочки обнаружили полную провальность методики обучения деревенского конюха.
- Значит, вы хотите, чтобы ваша дочь - Чапайкина Галина Николаевна училась в моей школе с начала нового учебного года?
Аня сглотнула.
- Да, Ольга Александровна. В третьем классе.
- Я не могу вашу дочь взять в третий класс. Ее знаний не хватит даже на второй.
- Галочка, выйди, детка, подожди меня за дверью.
Глаза Галки превратились в два блюдца. Она не понимала, в чем ее вина, но чувствовала что вина точно есть и точно ее.
- Моей дочери будет полных девять лет. Как вы себе представляете ее среди первоклашек?
- А вы как себе ее представляете среди тех, кто умеет умножать и делить простые числа.
- У нас лето впереди. Мы нагоним.
Это вам не “пятилетка за три года”. Нельзя впихнуть в голову неподготовленного ребенка знания за два года. У второклашек шесть уроков русского языка, плюс два урока чистописания, шесть уроков чтения и по семь уроков математики в неделю. Что из этого вы, мамаша, планируете нагнать за три месяца?
- Может, хотя бы второй класс?
- Для чего? Я вам гарантирую, что она останется на второй год и попадет по итогу в тот же класс, в который могла бы пойти в этом году.
Аня крепко задумалась и настояла, чтоб Галю взяли во второй класс.
Глава 32 Александр
Наливать воду и пиво страждущим - не сложная наука. Не сравнить с получением продукции в шесть утра и ежевечерней сдачей выручки. Через неделю рука Анны Демьяновны отмеряла нужное количество сиропа, а пиво наливалось с вожделенно малым количеством пены. В те часы, когда оно было в наличии, к киоску прилеплялась серая гусеница очереди.
Пролетарии и номенклатурные работники одинаково нежно относились к пенному напитку и одинаково мрачно реагировали, когда тот подходил к концу. При оповещении “осталось десять пинт” гусеница вздрагивала своим разночинным телом и разлеталась грустными неудовлетворенными бабочками по рабочим местам.
- Осталось на десять пинт, - озвучил приговор твердый голос Анны в июльском зное.
Следующий покупатель взял сразу четыре кружки, второй - три, третий изъял остатки. Очередь грустно рассасывалась. Остался только “четвертый”. Парень сверкал на солнце золотыми запонками и часами, благоухал каким-то заморским одеколоном, и Аня твердо знала, что привело его к ее киоску отнюдь не “Жигулевское”.
Около месяца назад он был ранен старинной техникой стрельбы глазами “взгляд в сторону - на предмет - вниз”. Получилось как-то случайно. Но видимо, в ту секунду пролетал мимо Купидон и тоже выстрелил в парня исподтишка, и теперь тот ходил к киоску “Пиво-воды-соки”, как на работу. Не пропуская ни одного дня.
- Пива никакого нет? - чтобы не молчать процедил Александр.
- Никакого.
- А… а что есть?
- Лимонад.
- Какой?
- Все есть.
- Что и из манго есть? “О дурак я, дурак! Что я несу? Какой к черту манго? Где я только откопал это манго?” - страдал про себя несчастный обладатель запонок.
- С мангой был, да весь давече раскупили, - парировала Аня, неприметно чертя химическим карандашом на обороте ведомости “Манго”. Надо бы глянуть в Большой Советской Энциклопедии, шо оно такое.
- Тогда стакан Дюшеса… раз манго весь раскупили. “Да уймись же ты со своим манго, дурень”, - плакал чей-то голос внутри, а по щекам разливался румянец, совсем как бока у спеющего манго.
- Пожалуйста. С вас 10 копеек.
- Какой у вас дюшес ароматный. Позвольте представиться, я - Александр Спартакович.
- Слышь, Спартакович, не задерживай, - сзади теснились оптимистично настроенные граждане, - Аннушка, будь ласка, пошукай пиво по кегам, ну хоть полкружечки, а?
Александр нервно обернулся, хотел блеснуть интеллектом в словесной дуэли с украинским разнорабочим да вовремя смекнул, что блеснуть можно не успеть. Получилось вовремя прикусить себе язык, не то что с манго.
Анна мягким, но властным голосом дала понять гусенице, что пивной бабочкой ей стать не светит. Очередь растворилась в пешеходах, но кто-то стоял чуть поодаль и продолжал смотреть на Анну. Она чувствовала взгляд кожей. Взгляд был холодный и не Александра. Тот стоял по правую руку, а луч странного взгляда исходил слева. Анна резко обернулась и постаралась обжечь смотрящего холодом голубых глаз, кто бы он ни был.
Обжечь не получилось. Анна в миг узнала женщину. Проехавшиеся по всем советским людям танком годы прибавили Фатиме красоты. Черкешенка игриво округлилась в смачно-лакомых местах. Словно не переносила она тягот военных лет. Анне что-то подсказывало, что так и было - война прошла мимо Фатимы как неприятное неудобное недоразумение.