«Что же у него там стряслось?» – подумала я.
– Да нормально все, – успокоил Олег, уловив мою тревогу. – Просто наловил много рыбы, а душа у парня широкая, вот и решил угостить друзей.
– Поехали, – Шурик затоптал окурок и запрыгнул в машину.
Мы с Димкой пару минут препирались, кому ехать впереди, но Олег не дал разгореться спору: влез на заднее сиденье и молча втащил меня туда. Торжествующий Димка уселся рядом с Шуриком, и спустя полчаса мы вырулили на сельскую улицу, где жил Петр.
Проехав немного, тойота вдруг вильнула и носом уперлась в стог свежескошенного сена.
– Ни фига себе! – изумился Сорин.
Олег выглянул из-за его плеча и присвистнул: изящную плетеную изгородь вокруг Петькиного родового гнезда сменил глухой двухметровый, на совесть сколоченный забор.
– Великая китайская стена, – пробормотал Шурик, с почтением взирая на могучее сооружение.
– Это не китайская, – отверг Сорин, – это, скорее, образец плотничьего искусства развеселого племени черноногих пигмеев из бассейна загадочной Амазонки, если они там водятся. Плацдарм на века, неприступный для каннибалов и крокодилов. И, главное, глаз радует, маскируясь под цветущие джунгли.
За стеной нервно кукарекнул петух.
– Пернатые не выдерживают эстетической нагрузки, – сочувственно покачал головой Димка.
Мы с Родниным хохотали.
Следом за петушиным стоном раздались звон, гром, бряканье, звяканье и калитка, похожая на ворота, с угрожающим скрипом отворилась. В проеме возник длинный силуэт Петра.
– Чего не заходите? – удивился парень. – Остынет же все!
Олег, задыхаясь от смеха, ткнул пальцем в сторону стены.
– А, – сообразил Петр, – это знакомый маляр постарался. Забор – высокий, глухой, и от него безнадежностью веет. А так, вроде, веселее. Мрачность скрадывается.
– Это точно, – согласился Димка. – Ты мне телефончик своего Пикассо оставь, хочу соседу по даче сюрприз устроить. Он меня, гад, достал: все его раздражает, – и музыка, и мангал, и друзья мои… А так, – проснется, увидит забор, и обрадуется! Глядишь, и на мир по-другому смотреть станет.
– Он тебя, скорее, убьет, – спокойно возразил Шурик.
– А за что убивать? – искренне удивился Петр. – Так ведь гораздо лучше, чем голые доски, или, скажем, однотонный забор.
– Ну, еще бы! – с энтузиазмом воскликнула я.
Венец творчества маляра и впрямь не угнетал безнадежностью, скорее, даже наоборот: двухметровая стена переливалась всеми цветами радуги и вызывала приступ эйфории и легкого сумасшествия. Петькин знакомый не только сумел уловить гармонию в не сочетающихся оттенках, но и скомбинировал их так, что ломались всякие представления об эстетике. Но получилось живенько. По крайней мере, на мой взгляд.
– Какое – живенько?! – подпрыгнул Димка, когда я поделилась впечатлениями. – Это же переворот в искусстве: Дали нервно курит в сторонке! Какой колор! Какие линии!
Димка был прав: колор включал в себя даже серебряные мотивы, а линий было хоть и немного, но все – по делу: вдоль забора струились горизонтальные волны, краски плавно переходили одна в другую, а на волнах покачивались какие—то невообразимые существа, похожие на гигантских насекомых! Впрочем, это могли быть не насекомые, а художественно разбросанные абстрактные пятна. В общем, панно представляло собою незабываемую картину!
Мы гуськом прошествовали на территорию Петькиного поместья.
– А что же ты внутри себя так обидел, схимник? – полюбопытствовал Димка, созерцая яркий квадрат скромных размеров на заборе. – Краски не хватило? На улицу любоваться ходишь?
– Пчелы волнуются, – отмахнулся Петр. – Цветов не видят, на стену кидаются.
Димка заржал:
– А зачем ты вообще всю эту ерунду затеял? Такой плетень замечательный был, – не плетень, а произведение искусства!
Петр что-то буркнул и бросил острый взгляд на меня. Я внимательно наблюдала за его реакцией.
– Или опять с кем-то поспорил? – не унимался Сорин. – Ой, смотри, Петька: три раза срок на зоне тянул из—за дурацких споров, а в четвертый раз вляпаешься, – сядешь надолго!
– Ну, что ты к нему привязался? – вмешался Олег. – Это его территория, – что хочет, то на ней и рисует. И какой криминал в заборе?
– А если родимчик хватит слабонервных прохожих, ты станешь отвечать, что ли? – закричал Димка. – Зачем он из своего огорода бастион сделал? Да еще расписал его, как пасхальное яйцо?
– Чтобы соседи за яблоками не лазали, – пробормотал Петр, расставляя миски на дощатом столе, застеленном льняной скатертью.
– Какие соседи?! – остолбенел Сорин. – У тебя же рядом почти никого нет! Или боишься, что древняя бабка, которая молоко носит, станет через забор ночью сигать? Так она на терминатора не тянет! Да и кто шедевр твоего маляра оценит впотьмах, будь там хоть сам Дракула изображен?
– Прошу к столу, – невозмутимо провозгласил Петр, не обращая внимания на Димку. – Все свеженькое!
Это была его любимая мантра, за которой следовало настоящее пиршество. Кроме того, что исходные продукты у Петра всегда отличались свежестью, он умел их изумительно готовить. Блюда, как правило, были простыми, но запеченные на костре и сдобренные только ему известными травами, имели вкус и аромат восхитительный! Петр как—то вскользь обронил, что главное в кулинарии – приправы и время приготовления, и сведения эти он почерпнул из старинной книги, обнаруженной в бабушкином сундуке.
Когда мы поели и перешли к Димкиному любимому десерту, – молоку с белым хлебом и медом, завязалась непринужденная беседа. Поговорили о делах, о погоде, о форели и грядущем урожае слив, который обещал быть умопомрачительным. Сорин поведал Петру о новшествах в меню Автандила.
А затем плавно перешли на Чечню и Петькину службу в армии. Я отвлеклась, и вдруг с изумлением и возрастающей тревогой обнаружила, что тема крутится вокруг взрывов, тротила и бомб. Заметил это и Роднин, и спросил в лоб:
– Я не понял: ты рыбу глушить собираешься или как?
Петр смутился:
– Ну, скажешь тоже! Я браконьером никогда не был, просто навеяло…
– Навеять может стихи, – отрезал Олег, в упор глядя на него – а ты все о взрывчатке…
– Что-то случилось? – поддержал Сорин. – Колись, Петька! Не случайно же ты кремлевскую стену возвел!
– Да ну вас, – обиделся Петр, – уж и поговорить нельзя! Просто к слову пришлось…
Но мы видели, – он что-то не договаривает. А тут еще расписной квадрат на заборе сморщился, потом растянулся и стал превращаться в ромб. Краски на нем поблекли, потом вспыхнули и начали менять цвет…
Я потрясла головой, протерла глаза и снова уставилась на стену: квадрат как квадрат, только легкая рябь пробежала по диагонали. Скосила глаза на ребят: Русецкий сжимал ладонями виски и сосредоточенно всматривался в забор. И тут же поймала встревоженный взгляд Петра.
«Эге, а маляр—то, похоже, непростой рисунок изобразил!» – подумала я, но Олегу с Димкой решила пока ничего не говорить.
– Пора вам, пожалуй, – сказал Петр, поднимаясь. – А то в темноте добираться придется.
Но я видела: он не хочет, чтобы мы с Шуриком стали задавать вопросы о стене.
Начали прощаться. Петр попытался впихнуть нам собойку, но мы категорически отказались: магазин был от него далеко, а утром, судя по тучам, не исключался дождь, и парень мог остаться без еды.