Чужая

Погорелая

Девушка лет двадцати трёх судорожно собирала вещи, небрежно скидывая их в багажник старенького отцовского пикапа. Дрожащими руками она забросила последнюю коробку на заднее сиденье и отправилась в путь, бросив прощальный взгляд на опустевший дом. Однако уезжала она не с облегчением и даже не с тоской — она уезжала в страхе, то и дело поглядывая на уже довольно внушительный живот. Последние три года её жизни прошли в сплошных тревогах и страхах. Теперь же она решила исчезнуть. Скрыться. Уехать туда, где её никто не знает и, главное, никто не найдёт. Не найдёт он.

Три года полиция лишь разводила руками. Заявление принимали, но дальше канцелярии дело не пошло. Каждый раз ей говорили: «Жди», но ждать больше было нельзя, с каждым днём она была на шаг ближе к смерти, а внезапная беременность усугубила ситуацию. Тогда она решила действовать самостоятельно. Единственным верным решением казалось одно: уехать. Родить ребёнка одной, снять жильё и зажить спокойно, устроившись на простую работу — в магазин или хотя бы уборщицей, откладывая деньги на образование сына.

Выехав из города, девушка долго петляла по дорогам в неизвестном направлении, останавливаясь в придорожных мотелях, чтобы передохнуть. До родов оставались считанные недели, девятый месяц подходил к концу, и будущей матери нужно было где-то обосноваться. Очередная ночная дорога привела её к глухой деревушке. Недолго раздумывая, она решила остановиться именно здесь и дождаться родов, сняв на пару-тройку месяцев домик у местных.

На радостях она не заметила косых взглядов жителей, с подозрением разглядывавших её машину, одежду и огромный живот, который казался чуть ли не вдвое больше самой гостьи.

Постучав в первый же дом, девушка услышала за дверью шаркающие шаги, и на пороге возникла сгорбленная старушка в старой потрепанной ночнушке.

— Чего надобно, дочка? — скрипучим, недобрым голосом спросила та, прищурившись — то ли пытаясь разглядеть незваную гостью, то ли заранее подозревая её в чём-то.

— Простите за поздний визит, но, как видите, я уже на сносях. Ребёнок вот-вот родится, а жить нам негде. Если вы позволите, я бы сняла у вас угол… или, может, вы знаете, где можно обосноваться хотя бы на три месяца?

Старушка жестом пригласила незваную гостью войти.

Зайдя в избу, девушка на миг почувствовала ностальгию. Вспомнилось детство. Все деревенские дома так похожи: стены, выбеленные известкой, ковры с восточными узорами, клетчатый шерстяной плед на старом диване, огромный самовар на круглом столе под белой скатертью в цветочек, а рядом — тарелочка с баранками и ирисками и кружевная белая тюль на окнах.

Старушка налила гостье чаю и присела рядом.

— С дороги устала, поди. А где ж муж-то твой?

— Устала, уже месяц в пути. А мужа у меня нет. Не успели расписаться — забрали в армию ещё до того, как я узнала, что беременна. А там — ни звонка, ни письма. Пропал отец. Одни мы остались... — Девушка положила руку на живот, и малыш ответил толчком, словно подбадривая её.

— Ой, больно уж бойкий у тебя сынишка, — неожиданно рассмеялась старушка и пододвинула тарелку с баранками ближе к гостье.

— Погодите… откуда вы знаете, что у меня сын? Я ведь не говорила. Я и сама не знала. УЗИ не делала — не было времени обследоваться ещё со второго месяца.

— А оно видно, — усмехнулась старуха. — Мне уж девятый десяток пошёл, пятьдесят лет акушеркой проработала. Насмотрелась на таких, как ты.

— Вот как…

— В общем, дочка, у меня самой скоро внуки нагрянут. Приютить тебя не смогу — домишко мал, а внуков пятеро, и все мальчишки-погодки. Но есть здесь один пустующий дом. Раньше сестре моей старшей принадлежал. Там должен был жить её сын с семьёй, да они в городе остались у жены. Дом не посещают — ветхий он, никто не берёт. Поживи в нём. Он на отшибе, конечно, но тебе ведь не на век здесь селиться. Мальчишка подрастёт — и съезжайте. Вот ключ, — старушка протянула скрюченной рукой старый ключ с витиеватым узором, такой же корявый, как и она сама.

— Спасибо вам огромное! Вы даже не представляете, как вы нас спасли!

— Погоди. Предупредить должна, — старушка перекрестилась двумя пальцами и продолжила, — Рядом с нашей деревней есть ещё одна. Не суйся туда. И сыну своему накажи, чтобы ни ногой туда не ступал. Опасно там. Все жители той деревни когда-то погорели и до сих пор никак не успокоятся.

Девушка выслушала старушку, однако отнеслась к её предупреждению скептически. Пожала плечами, допила чай. Бабушка постелила ей на диване, а утром гостья уже стояла на пороге, вглядываясь в туманную даль.

— Погоди, куда ж ты так торопишься. Скажи-ка, как зовут-то тебя?

— Ханна. А вас?

— Тёской, значит, будешь. Зови бабой Нюрой меня. Запомнила мой наказ?

— Про соседнюю деревню? Запомнила. Да и не нужна она мне, любопытство не мучает.

Старуха перекрестила гостью широким двуперстным крестом. Ханна заметила это, но промолчала.

Домик действительно оказался обветшалым — ремонта там не видели лет тридцать. Деревянные стены почернели от сырости, половицы скрипели под каждым шагом, а в углах пахло затхлым деревом и сухой полынью. Но деваться было некуда. В город возвращаться нельзя. Совсем нельзя.

Зайдя внутрь, Ханна окинула взглядом одну-единственную комнату с большой кухней. Всё по старинке: массивная печь, самовар на приступке, икона в тёмном углу без оклада, а под ней — засохший пучок травы. Видно было, что с кончиной хозяйки время здесь остановилось. Ханна провела пальцем по подоконнику — толстый слой пыли. Девушка устало вздохнула, но деваться некуда.

Она принялась за уборку: вымела сор, вымыла полы, проветрила комнаты. Когда домик наполнился свежим ароматом чистоты, она села на лавку у крыльца, положила руки на живот и ощутила толчок внутри. Ребёнок настойчиво толкался, словно готовился появиться на свет. «Ничего, Богдаша, — прошептала она. — Мы справимся». В дороге она уже решила назвать его Богданом — в честь деда, единственного, кто когда-то верил в неё и был для неё главной поддержкой и опорой.

Не хватало только кроватки и работы. На следующий день Ханна отправилась в деревню искать заработок.

Её встретили неприветливые взгляды. В магазине продавщица, грузная женщина в ярком красном платке, даже не взглянула на неё, когда Ханна попросила хлеба и молока. А на улице кто-то плюнул ей под ноги и бросил вслед: «Гулящая». Ханна попыталась объяснить, что она просто ищет работу, но её оборвали: «Иди к своим, в город, не позорь деревню».

Она возвращалась домой с пустой сумкой, щеки пылали. Слёзы подступали к горлу, но она сдерживалась, пока не оказалась у крыльца. Только тогда, закрыв дверь, Ханна позволила себе разрыдаться. В груди бушевала обида: за что? Она ведь ничего плохого им не сделала. Просто быть одной с ребёнком для этих людей уже считалось грехом.

Размышления Ханны прервала скрипнувшая калитка. На крыльце стояла баба Нюра с холщовой сумкой, полной свёртков. Ханна вытерла лицо рукавом и открыла дверь.

— Ты прости, что не предупредила тебя, дочка. — старуха переступила порог, поставила сумку на стол.

— О чём? Я не понимаю. Они все… обижают меня. Я даже хлеба купить не могу. Наверное, придётся уехать нам отсюда.

— Куда ты поедешь? Ты вот-вот разродишься. В машине собралась рожать?

— А что мне делать? Здесь не рады нам с Богдашей.

— С Богданом? Имя уже дала? Зря. Не так ты назовёшь его — в честь отца будет. Ты, милочка, приехала невесть откуда, на сносях, в джинсах рваных, без мужа. У нас так только проститутки ходят — нарожают по пять детей и бросают, гуляют дальше.

Ханна вспыхнула:

— Ну нет у меня мужа! Не нагуляла я, мы расписаться собирались, да получилось как получилось. Неужели нельзя просто помочь, не осуждая?

— Помочь? — старуха усмехнулась. — Я вот помогаю. А они — нет. И не будут, пока ты своё место не поймёшь.

— Какое место? Я человек, а не вещь!

— Здесь ты чужая. Покамест. Но можешь стать своей, если соблюдать здешние обычаи будешь. Женщины у нас скромные должны быть. Коли мужа нет — не высовывайся. Одевайся как все, не жалуйся, помощи не проси — сами помогут, если увидят, что ты трудящая. Работу ищи женскую: печь, стирка, огород — на мужскую даже не гляди. В церковь ходи — покрестись, у нас все крещёные. И главное, с местными мужиками не водись — не давай повода для сплетен. Живи тихо, ради дитятки своего. Я тебе одежду принесла — юбки, платки. Вон те джинсы сожги, только срам один.

Ханна хотела возразить, что это какой-то восемнадцатый век, что сейчас двадцать первый, что у неё есть все права человека. Она открыла рот, но слова застряли в горле. Она посмотрела на свой живот, на пустую сумку, на затянутое тучами небо за окном. И поняла: здесь её право только одно — выжить. Для сына.

— Ладно, — выдохнула она. — Я попробую. Но надолго ли?

— Надолго? — баба Нюра поправила платок и перекрестилась двуперстно. — У нас время остановилось. Мы староверы. Живём по древним заветам. У вас в городе двадцать первый век, а здесь как при царе-батюшке. Привыкнешь.

— Значит, ещё есть такие деревни… Ну ничего, переживём. А потом, может, всё утихнет и в город вернёмся.

— Вернёшься. И муж вернётся. Всё будет хорошо… — старуха вдруг замолчала, и голос её стал тихим, почти шёпотом. — Ты, главное, в ту деревню не ходи. Ни днём, ни ночью. Даже если увидишь огни или услышишь, как кто-то зовёт тебя по имени, не оборачивайся. Они все погорели, а души их не успокоились. Мне ли не знать…

Ханна поёжилась. Старуха достала из-за пазухи старый серебряный нательный крест, потемневший от времени, и протянула ей. — На вот. Надень. Обережёт.

Ханна взяла крест — он был холодный, тяжёлый, в нём чувствовался весь груз тех лет, прослуженных им. Она сразу же надела его поверх кофты, не задумываясь.

Баба Нюра передала ей сумку, перекрестила дважды — сначала себя, потом гостью. И, не сказав больше ни слова, ушла, оставив за собой только скрип калитки и сырой вечерний туман, медленно ползущий откуда-то со стороны той самой проклятой деревни.

Перерождение.

Ханна проснулась рано утром оттого, что в доме было тихо. Слишком тихо. Не было ни городского гула, ни сигналов машин, ни шагов за стеной — только собственное дыхание, да скрип половиц, когда она поворачивалась на узком диване. Ханна приподнялась на локте и огляделась. Комната, залитая золотым утренним светом, казалась чужой и одновременно до боли родной. Печка, самовар, потёртые половицы. Всё здесь помнило чьи-то руки, чьи-то голоса. Ей показалось, что дом дышит — тяжело и размеренно, как старый человек, который просыпается раньше всех и горюет о прошлом в своём тихом одиночестве.

Она медленно встала, придерживая живот, и подошла к окну. Деревня ещё спала. Туман медленно стелился по земле, затягивая огороды и колодцы, и сквозь него едва угадывались контуры соседних домов. Ханна невольно перевела взгляд влево — туда, где, по словам бабы Нюры, находилась та самая сгоревшая деревня. Туман там казался гуще, и ей почудилось, что сквозь белёсую пелену пробивается слабое тёплое свечение. Огонь? Она прищурилась, но свет исчез — или его никогда и не было.

«Тёска, — неожиданно всплыло в голове. — Она, кажется, назвала меня тёской».

Ханна задумалась. В детстве она слышала это слово от бабушки — та тоже родилась и прожила всю жизнь в глухой деревне, похожей на эту. «Тёска» — наверное, значит тёзка. Одна тёзка — одна судьба. Но почему баба Нюра назвала её так? Что скрывалось за её странной фразой в их первую встречу: «Тёской, значит, будешь»? Ханна сердцем чувствовала: старуха знает куда больше, чем говорит.

И ещё одно не давало покоя. Как она определила пол ребёнка? Самые опытные врачи, которых знала Ханна, без УЗИ не решались утверждать наверняка. А бабе Нюре хватило одного беглого взгляда на живот, чтобы вынести свой приговор: «Сын». Может, это старые русские приметы, о которых городские люди давно позабыли? Или в бабе Нюре таилось что-то иное, то, чему нет объяснения в современной науке? Ханна поёжилась, по коже пробежали мурашки, хотя в избе было тепло. Баба Нюра точно не простая повитуха. Может, она... ведьма?

Мысли путались, обрывались, не желая складываться в общую картину. Ханна попыталась вспомнить, каким тоном старуха назвала её тёзкой — с улыбкой, с печалью или с предостережением? Может быть, всё куда проще, чем ей сейчас кажется, и она просто накручивает себя понапрасну? Но внутри уже засела липкая как паутина тревога, не дающая мыслить трезво, когда это так необходимо.

Девушка накинула на плечи шерстяной красный плед в крупную клетку. Он неприятно кололся, оставляя на коже лёгкие красные следы, но в прохладное осеннее утро этот грубый, по-деревенски тёплый плед согревал не столько тело, сколько душу, словно служил тонкой защитой от всего, что происходило за стенами избы.

Ханна уселась на стул у окна, поджав под себя ноги, и принялась разглядывать двор. Низкий деревянный забор, заросший густым мхом, покосился и местами осел, будто уставший от времени и непогоды. Густой туман, ещё час назад стоявший сплошной стеной, теперь начинал редеть, открывая взгляду мокрую, слегка пожелтевшую траву, прибитую ночным дождём к земле. В окнах соседних домов один за другим загоралось тёплое пламя от печей и газовых плит — кто-то ставил чайник, начинал новый день. Жизнь просыпалась. Деревня медленно выходила из своей утренней дрёмы, и Ханне показалось, что она тоже постепенно оживает — вместе с этим тусклым, но уже родным утром.

Утреннее умиротворение Ханны прервали шаркающие шаги за дверью, а затем осторожный стук костлявыми пальцами. Ханна, наученная горьким опытом, недоверчиво открыла засов и выглянула в возникшую маленькую щель между стеной и дверью. На пороге стояла баба Нюра, как и в прошлый раз, с сумкой в руках, но сегодня она казалась ещё серьезнее, чем вчера. На плечах у старухи висел красный потёртый платок, а в руке она держала небольшую икону, обёрнутую в домотканую ткань.

— С добрым утром, дочка, — сказала старуха, переступая порог. — Выспалась, небось? Я вот с собой принесла, хлеба, молока. Ты поешь, а потом разговор есть.

Ханна приняла сумку, удивлённо разглядывая узелок, и поставила на стол. Она ещё не ощущала голода, но вежливость требовала принять дар. Развернув платок, она увидела буханку хлеба, кусок сала, кувшин с молоком и несколько мятных лепестков, замотанных в марлю.

— Спасибо, баба Нюра. Вы как раз вовремя… — слегка запнувшись, она всё-таки решилась задать вопрос, который мучал её всё утро. — Я хотела у вас спросить. Вы при первой нашей встречи назвали меня тёзкой. Почему?

Старуха чуть замерла, теребя в руках потрепанный платок, который она собиралась вручить Ханне, и на мгновение её лицо стало таким строгим и непроницаемым, что она сама стала похожа на ту деревянную старую икону, которую она сегодня принесла с собой. Она поправила передник, помедлила, а затем села за стол, жестом приглашая Ханну присоединиться.

— Имя твоё жидовское. При крещении возьмёшь моё, по значению оно у нас одинаковое с тобой, — начала она твёрдо, почти по-командирски. — Я, дочка, тоже неместная здесь была. Меня с сестрой нашей в этих краях не любили. Понимаешь, дар у сестры моей был. Людей она лечила. И я тоже. Только она, в отличие от меня, это не скрывала. И сестру мою поселили в этот дом — подальше от местных. А я не вступилась за неё. Так и померла она тут одна-одинёшенька. Я со смерти её повитухой здесь стала. Уж сколько воды с тех пор утекло… Не могу простить себя до сих пор. Вот и решила я защищать тебя. Потому что ты сестру мою мне напоминаешь. Будто время повернулось вспять. Не хочу я, чтобы ты тоже сгинула. — Баба Нюра перекрестилась двуперстно и тяжело вздохнула. — Видно, так Господь решил второй шанс мне дать. Тебя послал.

Ханна почувствовала подступивший холодок в груди. «Анна», — пронеслось в голове. Выходит, старуха называла её так не просто так — ей придётся сменить имя, которое дала ей её мать. Она хотела спросить ещё о многом, но слова застревали в горле. Вместо этого она спросила:

— Вы крещеная, баба Нюра? Я хочу сказать… вы крестились по старому обряду?

Старуха молча кивнула, достала из кармана старый медный крест на верёвке и поднесла к свету от окна.

— А ты евррейка, я так понимаю? — прищурилась она, глядя на Ханну.

— По матери. Но меня не крестили. У меня все атеистами были, кроме деда, в честь которого я сына и хочу назвать.

Старуха вздохнула и убрала крест обратно.

— Значит, не крещёная ты по-нашему. А если хочешь здесь жить спокойно, придётся принять обряд. По-настоящему. Староверческому крещению. Без него деревня тебя не примет, и люди не простят. Никто не подаст руки, даже если ты будешь лежать на пороге. Так что выбирай: или ты начинаешь жить по правилам здешним, или будешь и дальше терпеть унижения, а я, сама видишь, старая уже, в любой день Богу душу отдать могу и останешься ты тут совсем одна с сынишкой своим.

Ханна посмотрела на огромный живот. Малыш стал толкаться ещё бойче, чем обычно, словно напоминая матери, что сейчас она несёт ответственность за две жизни.

— Я готова, — выдохнула она. — Говорите, что нужно делать.

Старуха долго смотрела на неё — так, что Ханне показалось, что та заглядывает в самые тайные углы её души, и все её страхи, и далёкое прошлое она видит как на ладони. Затем старуха одобрительно кивнула и тяжело поднялась из-за стола, придерживаясь дрожащими руками о его край.

— Тогда готовься, дочка. Сегодня вечером и пойдём. В церковь мы поедем дотемна, чтобы никто не видел. А завтра будешь уже другой. Или не будешь вовсе... — последняя фраза была сказана ею тихо, будто она озвучила мысль, которую не собиралась говорить, но та сама выскользнула из её уст.

Ханна, не веря словам старухи, воскликнула:

— Да как же? Вы что, крестить сами меня собрались? Разве ж такое возможно, чтобы...

— Знаю, дочка, — перебила старуха. — Не по чину это мне. Но поп наш уехал, и неизвестно, когда вернётся. А Господь и мирянину крестить дозволяет, страха ради смертного. Ты на сносях, чай. Не ровен час... — Она перекрестилась. — Окуну тебя трижды с головой, как по-нашему ведётся, и будет на тебе печать Божья. А как оклемаешься — там батюшка в деревню, глядишь, вернётся да миропомазание совершит, чтобы всё по-людски было.

Ещё немного посидев, баба Нюра вышла, перекрестив Ханну и оставив дверь приоткрытой. Свежий холодный осенний воздух проник в избу, смешиваясь с запахом сухой травы и старого дерева. Ханна осталась одна, глядя на кувшин с молоком и буханку хлеба, и чувствовала, как тревога внутри неё потихоньку начинает уходить . Здесь не найдут ни её, ни её сына.

«Другая», — повторила она про себя. — «Завтра я буду другой».

Она взяла с полки старый самодельный деревянный гребень, доставшийся от прошлой хозяйки и принялась медленно расчёсывать волосы, готовясь к вечеру, который должен был стать её перерождением.

Она долго сидела у окна, перебирая гребень в руках. Солнце поднималось всё выше, разгоняя туман, но Ханне казалось, что свет не проникает внутрь — в избе затаился серый, тревожный полумрак. Она механически поела хлеба с молоком, но вкуса не чувствовала. Мысли путались: крещение, староверы, бабкина сестра - ведьма… и главное — ребёнок. Малыш ворочался, толкался рёбрами, будто тоже готовился к чему-то важному.

Баба Нюра вернулась ближе к вечеру, когда солнце уже клонилось к закату. Она принесла свёрток — тёмно-синюю юбку до пят, белую полотняную рубаху с вышивкой по воротнику и пёстрый платок с бахромой. Пахло от одежды ладаном и сухими травами.

— Надевай, — коротко велела старуха. — Волосы распусти. И сними всё, что с города привезла. Всё чужое. Там, где мы будем, не должно быть чужого.

Ханна послушно сняла джинсы, свитер, нижнее бельё и надела принесённые вещи. Ткань оказалась грубой, колючей, непривычной — но в ней чувствовалось что-то родное, что-то, что она видела в детстве. Юбка тяжело ложилась вокруг ног, рубаха доходила до щиколоток, а платок плотно обхватывал голову, пряча тёмные волнистые волосы. Она взглянула на себя в мутное оконное стекло и не узнала. Оттуда смотрела не Ханна, а совсем другая женщина — покорная, безликая, готовая исчезнуть в этом жестоком мире.

— Теперь пошли, — сказала баба Нюра, перекрестившись. — Я отвезу тебя на своей телеге. Никто не увидит. Только Господь и святые.

Они вышли в сумерки. Деревня уже затихала, только где-то лаяла собака, да ветер шелестел в сухой траве. Баба Нюра усадила Ханну в старую телегу, прикрыла рваным одеялом и, накинув поводья на плечи, повела старого мерина по грунтовой дороге в сторону леса.

Дорога была долгой, но Ханна не запомнила её. Она словно провалилась в странное оцепенение: смотрела на мелькающие деревья, на закат, от которого небо окрасилось в цвет спелого боярышника. Она чувствовала, что теряет себя. С каждым шагом телеги она оставляла позади не только своё прошлое, но и того человека, которым была раньше. Исчезали тревоги, сомнения, надежды — оставалась лишь пустота, готовая наполниться чем-то новым и неизведанным.

Они остановились у маленькой деревянной часовни, затерянной где-то в лесу. Стены почернели от времени, крыша осела, но внутри горели свечи. Баба Нюра вошла первой, зажгла лампаду, и на божницу упал тёплый жёлтый свет. Древние потемневшие от копати иконы строго смотрели на Ханну с высоких полок. Старуха разожгла кадило, и горьковатый дым поплыл по помещению, обволакивая его.

— Встань на колени, дочка, — сказала баба Нюра, и Ханна опустилась на холодный деревянный пол. Большой живот мешал, он уже не давал ей ровно сидеть на коленях, от чего девушке приходилось упираться двумя руками об пол, но она не жаловалась.

Дальше началось то, что она запомнила урывками, будто сквозь сон. Голос старухи, читающей древние молитвы, слова, которые она не понимала, но чувствовала их тяжесть. Её трижды окатили ледяной водой из старого медного таза. Холод был таким резким, что дыхание перехватило, но Ханна не вскрикнула. Она покорно склонила голову, чувствуя, как вода стекает по спине, по животу, проникает под одежду. И когда старуха в третий раз коснулась её лба, Ханна услышала — или ей показалось? — слабый шёпот из угла часовни. Чужой голос, женский, нежный и такой манящий: «Ханна… Ханна…»

Она хотела обернуться, но баба Нюра крепко взяла её за плечи.

— Не оборачивайся, — строго сказала она. — Никогда. Это зовут они. Ты теперь не Ханна, ты Анна. И тебя здесь знать не могут.

Ханна кивнула, дрожа от холода, но внутри она почувствовала свет, согревающий её где-то под рёбрами. Словно она действительно умерла и родилась заново прямо здесь. В этой старой, забытой всеми часовне в чаще леса. Мгновение, миг — и она уже не та, кто приехала в эту деревню. Она — другая.

Старуха помогла ей подняться, закутала в сухой платок и тихо добавила:

— Теперь ты своя. Для нашей веры, для деревни — ты Анна. Помни об этом. Имя — это душа. А душу отдавать нельзя. Её беречь надо.

Часовня медленно растворилась в ночи, когда они вышли. Телега тронулась обратно, мокрые волосы неприятно липли к спине, но она уже не чувствовала холода. Внутри что-то перевернулось. Она больше не боялась. Ну, почти не боялась.

Они вернулись в её дом, когда на небе уже зажглись звёзды. Ханна успела только переступить порог, как вдруг её пронзила острая, невыносимая боль. Она схватилась за живот и вскрикнула.

— Ой, — вырвалось у неё, и баба Нюра мгновенно метнулась к ней.

— Схватки? — спросила старуха, подхватывая её под руку.

Ханна кивнула, чувствуя, как новая волна скручивает низ живота. Малыш будто тоже решил, что время настало и для него — он больше не хотел ждать, он требовал выхода в этот мир, на свет, в ту самую деревню, которую она только что выбрала своим домом.

— Ложись, ложись, доченька, — засуетилась баба Нюра, укладывая её на диван, подкладывая под спину подушки и старые тряпки. — Всё будет хорошо. Я уже много лет у таких как ты роды принимала. Ни одна женщина у меня не умерла. И ты не умрёшь, слышишь?

Ханна смотрела на неё, сжав зубы от боли, и верила. Потому что верить было больше некому.

Боль не отпускала. Волны схваток накатывали одна за другой, стирая из головы все мысли, оставляя лишь одну цель: дышать, терпеть, жить. Ханна чувствовала, как тело превращается в поле битвы — между жизнью и смертью, между прошлым и будущим.

Баба Нюра была рядом, но Ханна её уже не замечала. Она ставила компрессы, давала пить отвары из горьких трав, шептала молитвы — негромко, с настойчивостью, которая передавалась Ханне и давала силы. Она держала её за руку, и её сухая, тёплая ладонь стала для девушки единственным спасением и поддержкой.