Чужая
Часы тянулись как вечность. Небо за окном уже начало светлеть, когда последняя схватка сжала тело в каменный узел, и Ханна издала последний пронзительный крик, разбудивший всю деревню.
А потом крик прервал тонкий, детский плач.
Ханна упала на подушки, мокрая, обессиленная, не в силах поднять голову. Но плач становился громче. Он был требовательный, сильный, и живой. Она почувствовала, как на грудь опустили что-то тёплое и такое крохотное. Это «что-то» непременно хотелось защитить от всех бед. От всего мира.
— Сын, — с облегчением сказала баба Нюра, перерезая пуповину обычным кухонным ножом. — Крепкий малец. Весь в тебя.
Ханна с трудом подняла веки и увидела его. Маленькое, сморщенное, красное личико с кулачками, сжатыми у груди. Глаза ещё не открылись, но по выражению его лица уже было видно, какой крепкий и волевой родился у неё сын. Он был идеальным. Её мальчик.
В горле встал ком, и слёзы хлынули из глаз — впервые за всё время, что она помнила, слёзы облегчения. Ханна прижала малыша к себе, чувствуя его тепло, дыхание, биение сердца, которое слилось с её собственным.
— Ты пришёл, — прошептала она, гладя пальцем его крошечную красную сморщенную щёку. — Наконец-то мы вместе. Мы справились.
Баба Нюра стояла рядом, опираясь на печку, и тоже вытирала мокрые от слез глаза, повидавшие на своём веку немало таких встреч. Она держала крест, висящий на шее, и наконец сказала:
— Как назовёшь, дочка?
Ханна долго смотрела на сына, и в голове прозвучало имя, которое она выбрала ещё тогда, когда думала, что никогда не доедет до этой деревни. Имя, которое означало «Богом данный». Её дар, её награда за все страхи и боль.
— Богдан, — выдохнула она. — Его будут звать Богданом.
Баба Нюра одобрительно кивнула:
— Хорошее имя. По-нашему. Богом данный.
Но потом, когда старуха отвернулась, чтобы налить воды из стеклянного мутного графина, Ханна наклонилась над ребёнком и прошептала так тихо, чтобы никто не услышал:
— Здесь тебя будут звать Богданом, но для меня ты Ярослав, как твой отец. Ты будешь сильным. Ты будешь защищать нас. Как твой отец должен был защищать, но не смог. Ты — мой огонь. Никто не узнает. Это наша с тобой тайна.
Она не знала, зачем дала второе имя сыну, но душа словно молила об этом. Оно пришло само, как тихий зов, как тайна, которую нужно было сохранить внутри. Словно ребёнок должен был иметь два имени: одно — для этой деревни, для бабы Нюры, для мира, который требовал покорности, а второе — только для неё. Имя, которое никто не услышит, не запомнит и не заберёт.
Младенец затих у неё на руках, причмокивая губами. Ханна закрыла глаза и почувствовала, как в сердце вливается долгожданное умиротворение. Снаружи начинался новый день. За окном медленно рассеивался туман, и солнечные лучи проникали в избу, освещая печку, половицы, старенький стол — и её, с сыном на руках, в грубой вышитой рубахе.
Она переродилась. А этот мальчик родился вместе с ней. Но Ханна знала, что это не конец, а только начало. Но теперь она уже никогда не будет одна.
Начало новой жизни, новых страхов, новых тайн. И где-то вдалеке, в той стороне, откуда ползёт туман, ей снова почудился слабый голос, зовущий её по имени.
Но она не обернулась.
Она смотрела на сына и шептала ему:
— Ничего не бойся. Мама с тобой. Мама всегда с тобой.
И затихала, вступая в свой новый мир, принеся в него ещё одну душу.
Глава 3
Два имени - две судьбы.
Первые дни с новорожденным растворились в бесконечной череде кормлений, укачиваний и коротких, прерывистых снов. Ханна почти не помнила себя: она превратилась в машину, которая существовала только для того, чтобы кормить, баюкать, менять пелёнки и снова кормить. Богдан оказался крикливым и очень требовательным — он просыпался каждый час, и его плач пробивал стены ветхого дома, заставляя Ханну вскакивать с дивана ещё до того, как она успевала понять, где находится.
Жизнь возле их дома кипела любопытством. Жители деревни то и дело бегали мимо окон, пытаясь разглядеть новорождённого и молодую мать, которая совсем недавно появилась в их краях. Чтобы уберечь дитя от недоброго сглаза, баба Нюра строго-настрого запретила Ханне открывать окна и впускать гостей. А гостей было много — почти вся деревня слетелась на второй день к ветхому домику, движимая жгучим любопытством. Но баба Нюра, словно старая орлица, защищала мать с ребёнком от назойливых взглядов и пересудов.
Старуха навещала новоиспечённую мать через день — приносила молоко, хлеб, сушёные травы. Садилась рядом с колыбелью и молча разглядывала мальчика, будто читала в его лице что-то, недоступное другим. Однажды, когда Ханна кормила сына, баба Нюра неожиданно выпалила:
— Ты дала ему второе имя. Я знаю.
Ханна замерла. Сердце забилось чаще, но она не подняла глаз от сына.
— Не понимаю, о чем вы? - дрожащим голосом спросила она, не отрывая взгляда от ребёнка.
— Я не слепая, дочка. Я вижу, как ты шепчешь ему что-то, когда думаешь, что я не слышу. Я была с тобой в ту ночь, когда ты родила. Ты назвала его Ярославом. Я хоть и старая, но не глухая.
Наступило долгое, тягучее молчание. Ханна подняла глаза и встретила взгляд бабы Нюры — тот был не злым, не осуждающим, а по-матерински печальным.
— Я не скажу никому, — медленно проговорила старуха. — Но знай, дочка: у каждого имени есть своя цена. Ты дала ему два. Значит, и жизней у него может быть две. И судьбы — тоже. Береги его. Потому что та, другая деревня, уже знает, что он родился. И она ждёт часа, чтобы нагрянуть в ваш дом.
Баба Нюра поправила передник, перекрестила себя и молодую мать с ребёнком - и направилась к двери. Уже с порога она крикнула:
- Крестить его надо!
Только старуха скрылась за поворотом, как в дверь постучали. Ханна не хотела открывать - баба Нюра строго настрого ей запретила это делать, - но стуки становились требовательнее и настойчивее. Незваные гости не собирались покидать их дом.
- Чего вам надо? - крикнула она, подойдя к окну.
- Ребёночка своего покажи! Слышали мы как ты тут как кошка орала! - донеслось с улицы.
- Не покажу. Зачем он вам? Он маленький. Спит ещё.
- Покажи! - вдруг совершенно иным, нечеловеческим голосом заговорила соседка и начала стучать в дверь ещё яростнее.
Ханна отшатнулась. Голос был чужим — троился, звучал как скрежет железа, будто говорили не одной глоткой, а множеством. По спине пробежали капли холодного пота.
- Это что за дела ещё такие...- прошептала Ханна про себя, испугавшись такого странного поведения соседок.
- Мы придём к тебе ещё, — прозвучало из-за двери, и в голосе этом слышалась древняя, нечеловеческая ярость.
Тогда Ханна поняла. Это пришли они. Те самые неуспокоенные жители сгоревшей деревни, о которой предупреждала баба Нюра. Девушка схватила первую попавшуюся икону, которую притащила старуха, упала на колени посреди комнаты и судорожно начала молиться. Слова срывались с губ сами собой — неосознанно, но горячо и отчаянно.
Голоса стихли. Послышался топот удаляющихся шагов, а затем наступила тишина — такая глубокая, что в ушах у девушки зазвенело.
— Неужели правда… погорельцы пришли… — прошептала Ханна, чувствуя, как холодный пот проступает сквозь плотную рубаху.
В страхе она принялась раскладывать иконы по углам комнаты и возле люльки сына — одну за другой, будто выстраивая защитный круг. Мальчик крепко спал, посапывая во сне, и ни о чём не подозревал. А Ханна уже была готова собирать вещи и бежать, бросив всё, что так тяжело далось. Но то ли страх перед преследователем остановил её, то ли неведомая сила, которая не давала ей расстаться с этим местом, — этого она не могла понять.
На следующее утро, едва успело рассвести, девушка, схватив ребёнка под пазуху, побежала к дому бабы Нюры.
- Баба Нюра! Откройте! Это мы!
Старая женщина дрожащими руками отодвинула засов и впустила испуганную гостью.
— Чего это ты такая испуганная? Небось… — старуха оборвала себя на полуслове, перекрестилась и продолжила тише: — Небось погорельцы к дому твоему явились?
— Д-да, они. Хотели Яр… — Ханна запнулась, вовремя спохватившись. — Богдашу моего увидеть.
— Вот оно как… — баба Нюра тяжело опустилась на лавку. — Значит, пришли они по душу его. Едем в церковь. Поп наш как раз вчера ночью вернулся, говорят. И тебя докрестить сможет, и сына твоего по-божески покрестит. Защитим мы чадо твоё, не беспокойся.
- Чего нужно им от нас? Не понимаю...- дрожащим голосом шептала Ханна, крепче прижимая к груди ребёнка.
— Как же что? Силы им жизненные нужны. Они у нас ко всем младенцам являются. А твой сынишка родился особенно сильным, вот они к тебе так и ломятся. Ты сейчас, главное, как на улицу выйдешь, держи его крепче, спрячь под курткой и молись, не переставая.
Едва они переступили порог, как небо затянулось свинцовыми тучами, и поднялся сильный ураган с ливнем. Ветер рвал одежду, бросал в лица мокрые листья, словно невидимые руки пытались выхватить младенца у матери. Ханна прижала ребёнка к груди и всю дорогу шептала молитвы, не останавливаясь ни на мгновение.
— Пришли, — выдохнула баба Нюра, когда впереди показалась старая церковь.
Старая церковь оказалась богаче, чем часовня, в которой старуха крестила Ханну. Иконы в золочёных окладах, тёплый свет свечей, запах ладана — здесь чувствовалась защита. Баба Нюра подлетела к священнику и стала умолять его покрестить новорождённого прямо сейчас, без промедления, а заодно и мать.
Священник не стал отнекиваться. Малыша покрестили быстро — окунули трижды в медный чан, наполненный доверху ледяной водой. Ханна следила за каждым движением с замиранием сердца, готовая в любой момент броситься к сыну.
— Вода ж холодная, — протянула она рефлекторно руки, неуверенно делая шаг вперёд.
— Стерпит, ничего, — твёрдо ответила баба Нюра, положив руку на плечо девушки. — Вода священная, не заболеет.
После обряда священник передал малыша матери.
— Богдан? — переспросил он на всякий случай, будто чувствуя, что у имени есть какая-то тайна.
— Богдан, Богдан! — опередила взволнованную мать баба Нюра, чуть громче, чем следовало.
- Хорошее имя дала сыну. - одобрительно кивнул поп и удалился в алтарь.
Баба Нюра повернулась к Ханне и, глядя ей прямо в глаза, произнесла шёпотом:
— Всё. Под защитой Господа сын твой. Не беспокойся теперь за душу его. Но он всё ещё слаб. До трёх лет прячь его и защищай от сил злых… поняла меня?
— Поняла, — выдохнула Ханна, прижимая к груди Богдана.
— Всё. Идём домой, дочка. Кормить тебе его пора, вон как слезами заливается.
Они вышли из церкви, и ураган стих, словно его и не было. Их встретил прохладный осенний ветер, который постепенно становился всё холоднее, готовясь к неминуемой зиме. Солнце уже стояло в зените, но его лучи казались бледными и негреющими.
Солнце уже стояло в зените. Дни становились короче, а ночи длинне.
— Зима нынче суровая будет, — бросила на прощание баба Нюра и побрела своей дорогой.
Ханна осталась стоять на крыльце, глядя вслед сгорбленной фигуре, которая медленно растворялась в осенней дымке. Малыш не унимался — его плач звенел в холодном воздухе, а налившиеся кровью пухлые щёки, пылали так жарко, будто в них билось всё его маленькое, яростное сердце.
Внезапно сердце Ханны сжалось, пропустив один удар. Предчувствие накрыло липкой волной, заставив на мгновение замереть. Девушка резко развернулась, почти вбежала в дом и с силой захлопнула дверь. Как только засов лёг на место, тревога отступила, затаив дыхание где-то в углах маленького деревенского домика.
Девушка зажгла лампадку. Маленький огонёк задрожал, разгоняя тени по стенам, и комната наполнилась тёплым, живым светом. Ханна опустила Богдана в кроватку, поправила одеяло и замерла, вглядываясь в его мокрое от слёз личико. Он всхлипнул в последний раз, причмокнул и затих, устав от собственного крика.
Почему-то вдруг её потянуло к окну. Она подошла, раздвинула кружевную занавеску и прижалась лбом к прохладному стеклу, вглядываясь в темноту. За окном стояла тишина, настолько тихая, что было слышно, как падает уже потемневший осенний лист и как дышит земля, впитывая вечернюю влагу. И вдруг что-то коротко, резко стукнуло по стеклу — корявая ветка качнулась, царапнув поверхность, будто кто-то только что пробежал под окном и задел её на бегу.
Ханна испуганно вздрогнула, но продолжила вглядываться, погасив лампадку, служившую единственным источником света в комнате. Она прищурилась, вглядываясь в сумерки, но за забором было пусто — только качались мокрые кусты, да где-то вдалеке лаяла собака. Но в сердце почему-то затаилась тревога: ей показалось, что она видела тень. Будто кто-то следил за ней через это окно.
Она ещё немного постояла, вглядываясь в темноту и ища источник своей тревоги, но всё же решилась отступить. Перед сном она наклонилась над кроваткой и провела пальцем по тёплой щеке сына.
— Спи, — прошептала она. — Спи, Ярослав. Мама здесь. Мама не даст тебя в обиду.
За окном завывал ветер, залетая в печную трубу. Ханна бросила короткий взгляд в окно, к своему счастью, никого там не увидев, она легла на диван рядом с кроваткой сына. От усталости веки стали словно свинцовые. Уже скоро девушка крепко заснула, и дом погрузился в тишину.
Глава 4
Утром Ханну разбудил громкий стук в дверь. В ту же секунду из кроватки донёсся испуганный плач Богдана. В испуге она вскочила, не чувствуя ног, и бросилась к сыну, прижимая его к груди, пытаясь укачать, но стук не прекращался — он нарастал, множился, будто в дверь колотили десятки кулаков. Страх за малыша, пульсирующий в висках, начал превращаться в глухую, тягучую ненависть.
Ханна бережно уложила сына обратно, накрыла одеялом, а сама схватила тяжёлую кочергу у печи. На цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, она подкралась к двери и осторожно заглянула в крохотную щель в косяке.
То, что она увидела, заставило её отшатнуться.
За забором стояла вся деревня — плотная серая толпа, колышущаяся, как живое существо. Женщины в тёмных платках, мужики с хмурыми лицами и густыми бородами, даже дети — все собрались у её порога затемно, когда петухи ещё не пропели свой первый крик. Ханна перевела дыхание. Ненависть и злоба за испорченные два месяца её жизни в этом проклятом месте придали ей сил и смелости.
Она приоткрыла дверь, настолько, чтобы быть услышанной, но не впустить внутрь никого из этих людей.
— Чего вам нужно в такую рань? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал твёрже и не дрожал, поддаваясь страху.
Из толпы вышла пожилая женщина в чёрном платке, такая же, как баба Нюра, но с совсем другим выражением лица — жёстким, злым и безжалостным. Она размахивала какой-то палкой и кричала, перекрывая гул голосов:
— Ты чужая здесь! Из города приехала! Беду на нас навлечь хочешь? Пришла невесть откуда, с пузом, осела тут, как кошка! Мы терпели, ждали, пока родишь, — не выгонять же тебя на сносях! — но теперь выметайся из деревни нашей! Живи где хочешь, но здесь тебе не место!
Ханна стиснула кочергу так, что побелели костяшки. В груди поднялась волна — не только страха, но и обиды, отчаяния, и упрямого желания не сдаваться.
— Никуда я отсюда не уеду! — крикнула она в ответ, и голос её сорвался, но звучал всё также твёрдо. — Мы с Богданом здесь покрестились! Мы приняли ваши правила, теперь и вы примите нас! Сын мой родился здесь, и пока он не подрастёт, мы будем жить в этом доме!
На мгновение толпа затихла. Слова о крещении словно раскололи её надвое. Кто-то — в основном женщины помоложе и несколько мужиков — заколебался, опустив взгляды. Но другие, самые яростные, продолжали бросать в стены дома гнилые помидоры и тухлые яйца, выкрикивая проклятия. Зачинщица, та самая женщина в чёрном платке, стояла теперь в хвосте толпы, сжав губы в тонкую линию, и смотрела на происходящее с хищной ухмылкой. В её глазах горело злое торжество и чувство необъяснимой победы, от которого выражение её лица выглядело ещё более зловеще.
Они боялись её, поняла Ханна. Боялись больше, чем Бога. Именно поэтому они не расходились, хотя многие уже не хотели продолжать этот шабаш.
И тут один из помидоров прилетел прямо в лицо Ханны. Липкая, холодная мякоть растеклась по щеке, и она отшатнулась, захлопнув дверь. Но толпа уже поддалась общему безумию. Кто-то схватился за дверную ручку, и несколько здоровых мужиков навалились на ветхую деревянную створку. Она треснула, скрипнула — и с грохотом распахнулась, едва не слетев с петель.
Пятеро мужчин ворвались в избу. Ханна успела подхватить ребёнка — он кричал, захлёбываясь, его лицо пошло багровыми пятнами от напряжения и страха, который он испытывал. Она прижала его к себе, закрывая своим телом, а второй рукой взмахнула кочергой, отгоняя их, как медведица, защищающая своё потомство, от охотников, загнавших их в угол.
— Не подходите! — закричала она. — Не смейте трогать его!
Но сил было мало. Один из мужиков выхватил кочергу, вырвав её из рук Ханны, и швырнул в сторону. Она сжалась, прикрывая своим телом сына, и приготовилась к самому худшему.
— А ну все разошлись! — раздался вдруг знакомый, пронзительный голос.
Толпа расступилась, пропуская сгорбленную фигуру. Баба Нюра, худая и сухая старушка, но с глазами, полными неукротимой ярости, растолкала людей своим костлявым плечом и встала между Ханной и разъярёнными мужиками.
— Вы что тут устроили?! — её голос звенел, как колокол. — Не видите, что у ней на груди крест? И у ребёнка тоже? Наши они! А вы толпой навалились на одну девчонку с младенцем! Не стыдно вам? Видит Бог — вы ответите за это!
Толпа затихла, стыдливо опустив глаза. Мужики попятились, но из задних рядов вышла та самая зачинщица — Марфа, как позже поняла Ханна. Она сложила руки на груди и процедила сквозь зубы:
— Пусть крещеная, но не место ей здесь. Одна, с ребёнком. У нас так не заведено. Постыдилась бы вообще сюда соваться, мужиков наших портить!
— Ах ты, Марфа, — усмехнулась баба Нюра, глядя на неё в упор. — Зависть тебя гложет? Это всё потому, что твой мужик на молодых заглядывается, да и на неё, поди, тоже. Не потому ты её выгнать хочешь, что она чужая, а потому, что боишься — уведут твоего. Позорница!
Лицо Марфы налилось бордовыми красками — то ли от стыда, то ли от ярости. Она плюнула под ноги бабе Нюре, ткнула пальцем в Ханну и заверещала:
— Ребёнок этот накличет на нас беду! Я вас предупреждала! Чужаки они! Изгнать их надо, пока не поздно!
— Пошла вон! — сказала баба Нюра негромко, но так, что по толпе прошёлся холодок. И, схватив Марфу за ворот, вытолкнула её за порог.
Старуха покатилась с крыльца, как куль с тряпьём, и упала в грязь. Толпа ахнула. Марфа поднялась, отряхнула платок, бросила на бабу Нюру уничтожающий взгляд и прошипела на прощание:
— Ты тоже чужая здесь, Нюрка. Всегда чужой была. И сестра твоя — ведьма! И ты такая же! А теперь таких же прикрываешь!
Баба Нюра ничего не ответила. Она с силой захлопнула дверь, и тяжелый удар дерева оборвал проклятия Марфы, которые та уже выкрикивала, задыхаясь и краснея от злобы. В наступившей тишине старуха неторопливо развернулась лицом к Ханне.
Толпа за окнами загудела, но начала расходиться — слышались шаги, голоса, редкие проклятия. Но дверь уже была крепко закрыта на засов.
Старуха подошла к Ханне, взглянула на ребёнка, который продолжал вопить и плакать, и тихо спросила:
— Ты как, дочка?
Ханна стояла, прижимая к себе сына, с помидорной мякотью на лице, с дрожащими коленями, с выбившейся прядью волос. И только теперь, когда опасность миновала, она почувствовала, как колотится сердце, как ноют руки от напряжения и как горько пахнет палёным — может быть, от свечей, а может, от страха, который всё ещё сидел в ней.
— Я…я в порядке, — выдавила она. — И он тоже. Спасибо, баба Нюра.
Старуха тяжело вздохнула, присела на скамью и устало прикрыла сморщенные веки.
— То, что ты перетерпела сегодня… — она замолчала, подбирая слова. — Это только начало, дочка. Если они не успокоятся, придётся нам думать, что делать дальше. А пока… запри дверь покрепче. И не открывай никому, кроме меня.
— Но вы говорили, что они примут нас после крещения! — выпалила Ханна, чувствуя, как горечь обиды подкатывает к горлу, превращаясь в твердый ком. — Я сделала всё, о чём вы говорили! Приняла вашу веру, оделась, как вы сказали, покрестилась, сына покрестила… Почему же ничего не изменилось? Почему стало только хуже?
Голос её дрогнул, и слезы предательски покатились по щекам, неприятно обжигая кожу. Она сжала зубы до скрипа, стараясь сдержать их, потому что не хотела показывать свою слабость перед этой суровой женщиной.
— Успокойся ты! — строго сказала баба Нюра, в своей уже привычной для Ханны манере. — Ребёнка пугаешь. Погляди, как он заходится. Да, говорила. И не обманула я тебя. Крещение — оно приняло вас. Бог вас принял. Да только люди — не боги. Им времени надо. А тут против тебя сама жена старосты пошла. Не думала я, что ей до тебя дело будет. Совсем уже старая баба с ума сходит от собственной злости и обиды. Вот и кинулись люди на тебя. Овцы без пастуха — кто первый крикнет, за тем и бегут.
Ханна опустилась на колени у кроватки, продолжая баюкать Богдана. Малыш постепенно затихал — всхлипывания становились реже, слёзы высыхали на раскрасневшихся щеках. Она провела пальцем по его мокрому пухлому личику и почувствовала, как внутри неё самой отступает паника, уступая место тоске по тому, чего не было в её жизни никогда, — по свободе и безмятежности.
— Кто она вообще, эта Марфа? — спросила Ханна, не поднимая глаз. — Я видела, как все на неё смотрели. Как боялись. Даже мужики эти здоровые — и те пятились, когда она кричала и прятали головы.
Баба Нюра помолчала, теребя край чёрного платка, тщательно скрывавшего её седые волосы. В избе повисла тишина, нарушаемая только редким посапыванием ребёнка и треском догорающих свечей.
— Марфа… — протянула старуха, и в голосе её впервые послышалась дрожь. — Марфа с мужем своим здесь родились и выросли. Он за ней ещё смолоду бегал, ухаживал. «Марфонькой» звал. И до сих пор так называет. Как поженились — долго не давал им Бог детей. Молились, по святым местам ездили — всё без толку. Но к тридцати годам всё же дал. Сына родила. Илюшей назвали. Да только в три года утонул мальчик в речке — не углядела за ним мать. Бельё стирала на берегу, отвернулась на миг, а он и соскользнул в воду. Когда заметила — поздно было, только шапочка его по воде плыла. - Баба Нюра замолчала, провела сухой ладонью по лицу, будто смахивая невидимую слезу. — После этого муж запил и ушёл к другой — к приезжей, из другой деревни. Вот и озлобилась Марфа на весь белый свет. С тех пор и считает, что все чужаки — беду приносят. А чужих у нас всегда боялись. Запомни, дочка: деревенская душа — она как забор: сначала не подпускает близко, но уж если впустила — до конца. А Марфа… Марфа никого не впускает. Никого. Заколотила она калитку свою намертво...
Ханна подняла взгляд на старуху. В тусклом свете свечей лицо бабы Нюры казалось вырезанным из старого дерева — глубокие морщины, глубоко запавшие глаза, морщинистые худые руки. Но взгляд её оставался по-прежнему добрым, а сердце — горячим, готовым принять любого и помочь. В этой деревне она была единственной, кто не гнал её, единственной, кто её защищал.
— Значит, она просто… несчастная? — тихо спросила Ханна.
— Несчастная? — баба Нюра грустно усмехнулась. — Скажи лучше — больная. Больная своей обидой. И когда человек болен такой болезнью, он и других заразить может. Она сейчас всю деревню своей ненавистью отравила. И если ты не выстоишь — она победит. А если победит — ужо она и до твоего сына доберется.
Ханна вздрогнула и кинула беглый взгляд на кроватку, где уже крепко спал её малыш.
— Что же мне делать? Уехать?
— Куда ты уедешь? - твёрдо спросила баба Нюра, чуть повысив голос. - Тебе здесь сейчас безопаснее, чем, если ты одна будешь по стране ездить, да в мотелях жить. Ребёнку нужен дом. Я тебе этот дом предоставила. Живи тут, пока не подрастёт, потом езжай, куда хочешь. А, если сейчас соберешься и уедешь — значит признаешь, что Марфа права. Что ты слабая. А слабых здесь быстро съедают. Ты останешься. Будешь жить здесь, работать, растить сына. А если они придут снова — я буду рядом. И ещё кое-что…
Старуха помедлила, затем полезла за пазуху и вытащила маленький мешочек, завязанный старой желтой ниткой. Она протянула его Ханне.
— Возьми. Это от сестры моей осталось. Наговор на защиту от недоброго глаза и недобрых слов. Повесь над кроваткой — и никто тебя не тронет, пока он там висит.
Ханна взяла мешочек и ощутила запах сухих трав и пыли.
— Спасибо, — прошептала она, с надеждой глядя на подарок старухи.