Дело Ливенворта

– А дамы?

– О, они последовали за нами и вошли в комнату, и мисс Элеонора лишилась чувств.

– А другая – мисс Мэри, кажется, так ее зовут?

– Я не помню. Я был так занят тем, что носил воду, приводя в чувство мисс Элеонору, что не обращал внимания, что происходило со второй леди.

– Хорошо. А через какое время мистера Ливенворта перенесли в соседнюю комнату?

– Почти сразу же, сэр, как только мисс Элеонора пришла в себя, а это случилось едва вода коснулась ее губ.

– Кто предложил перенести тело?

– Она, сэр. Как только мисс Элеонора встала, то подошла к нему и, взглянув, содрогнулась, а затем, позвав меня и мистера Харвелла, велела перенести тело мистера Ливенворта и положить на кровать, а также послать за доктором – что мы и сделали.

– Подождите, леди пошла с вами, когда вы направились в другую комнату?

– Нет, сэр.

– Что же она делала?

– Осталась у стола в библиотеке.

– Чем была занята?

– Не могу сказать, она стояла ко мне спиной.

– Как долго мисс Элеонора там оставалась?

– Когда мы вернулись, ее там уже не было.

– Не было у стола?

– Вообще в комнате.

– Хм! А когда вы увидели мисс Элеонору снова?

– Почти сразу. Она вошла в библиотеку, когда мы выходили.

– Было ли что-нибудь у нее в руках?

– Не обратил внимания, сэр.

– Вы не заметили, исчезло ли что-нибудь со стола?

– Мне и в голову не пришло смотреть, сэр. Стол меня не интересовал. Я думал лишь о том, чтобы поскорее привести доктора, хотя и понимал, что это бесполезно.

– Кто остался в комнате, когда вы покинули ее?

– Кухарка Молли, сэр, и мисс Элеонора.

– Но не мисс Мэри?

– Нет, сэр.

– Хорошо. Есть ли у присяжных вопросы к этому человеку?

В тот же миг почтенная коллегия оживилась.

– Я хотел бы задать парочку, – воскликнул худощавый, суетливый человечек с изможденным лицом, которого я прежде уже замечал беспокойно ерзающим на месте, словно с трудом сдерживавшим сильное, но до сих пор подавляемое желание вмешаться в ход слушания.

– Пожалуйста, сэр, – ответил Томас.

Но присяжный замешкался, переводя дух, и крупный, явно самодовольный мужчина, сидевший по правую руку от него, воспользовался этим и заговорил властным голосом, словно требуя внимания:

– Вы говорите, что служите в этом доме уже два года. Можно ли сказать, что это была, так сказать, дружная семья?

– Дружная?

– Ну, любящая, в хороших отношениях друг с другом. – И присяжный приподнял длинную, тяжелую цепочку от часов, свисавшую поперек его жилета, словно и она, наряду с ее владельцем, имела право на обстоятельный и взвешенный ответ.

Дворецкий, возможно, поддавшись впечатлению от его манер, тревожно оглянулся вокруг.

– Да, сэр, насколько мне известно.

– Молодые леди были привязаны к своему дяде?

– О да, сэр.

– И друг к другу?

– Ну… да, полагаю. Мне не пристало судить.

– Вы полагаете. Есть ли у вас причины думать иначе? – И он обвил цепочку вокруг пальцев, словно желая удвоить и ее внимание, и свое собственное.

Томас на мгновение заколебался. Но как раз в ту минуту, когда собеседник собирался повторить вопрос, он выпрямился, приняв официальную позу, и ответил:

– Нет, сэр.

Присяжный, при всей своей самоуверенности, по-видимому, уважил сдержанность слуги, отказавшегося высказывать мнение по столь деликатному вопросу, и, удовлетворенно откинувшись назад, жестом дал понять, что больше вопросов не имеет. Тут же упомянутый ранее взволнованный человечек подался вперед, к самому краю стула, и на этот раз без малейшего колебания спросил:

– В котором часу вы отперли дом сегодня утром?

– Около шести, сэр.

– А теперь скажите, мог ли кто-нибудь покинуть дом после этого времени без вашего ведома?

Томас бросил несколько тревожный взгляд на своих товарищей по службе, однако ответил сразу и, по-видимому, без всякого утаивания:

– Я не думаю, сэр, чтобы кто-нибудь мог покинуть этот дом после шести утра, так чтобы об этом не узнал либо я, либо кухарка. Люди ведь не выпрыгивают из окон второго этажа при ясном дневном свете. Что касается дверей, то парадная хлопает с таким грохотом, что ее слышно по всему дому сверху донизу. Задняя дверь – так никто, выйдя через нее, не сможет покинуть двор, не пройдя мимо кухонного окна, мимо которого сложно проскользнуть так, чтобы кухарка его не заметила, – за это я могу ручаться.

Этот ответ, по самому своему характеру способный углубить мрачные предчувствия, уже овладевшие умами присутствующих, произвел заметное впечатление. Дом был заперт, и никто не видел, чтобы его кто-либо покидал! Следовательно, убийца был совсем недалеко.

Присяжный, задавший вопрос, поерзав на стуле с еще большим, если можно так выразиться, рвением, внимательно огляделся вокруг. Однако, заметив возросший интерес на лицах окружающих, он не решился ослабить впечатление, произведенное последним показанием, какими-либо дальнейшими вопросами. Удобно откинувшись назад, этот джентльмен тем самым предоставил слово любому из тех, кто бы пожелал продолжить допрос. Но поскольку желающих не нашлось, Томас, в свою очередь, начал проявлять нетерпение и, наконец, почтительно оглянувшись, спросил:

– Не желает ли еще кто-нибудь из господ задать мне вопрос?

Ответа не последовало. Дворецкий с явным облегчением бросил быстрый взгляд на стоявших рядом слуг и затем, к изумлению всех, кто заметил внезапную перемену в его лице, удалился с очевидным удовлетворением и поспешностью, причины которых я в ту минуту не мог никак объяснить. Однако, следующим свидетелем оказался не кто иной, как мой утренний знакомый, мистер Харвелл, и я вскоре забыл и о Томасе, и о сомнениях, которые пробудило его выражение лица, из-за интереса, который обещал допрос такой важной персоны, как секретарь и правая рука мистера Ливенворта.

Продвигаясь вперед со спокойным и решительным видом человека, сознающего, что от его слов может зависеть жизнь и смерть, мистер Харвелл занял свое место перед присяжными. Он держался так авторитетно, что мог расположить к себе кого угодно из присутствующих, что для меня, не слишком довольного им при нашей первой встрече, это стало поистине достойным удивления и похвалы. Не обладая, как я уже сказал, какими-либо отличительными чертами лица или телосложением, приятными или отталкивающими, секретарь был тем, кого по внешности можно было бы назвать человеком пессимистичным, с бледными правильными чертами лица, темными, хорошо приглаженными волосами и простыми бакенбардами, присущими всем заурядным личностям. Однако, в осанке молодого человека чувствовалось определенное самообладание, которое во многом компенсировало недостаток выразительности в его облике. В самом деле, в этом человеке не было ничего примечательного, как и в тысяче других, которых вы ежедневно встречаете на Бродвее, если не считать сосредоточенности и серьезности, которые пронизывали всю его фигуру. Серьезности, которая в тот момент, быть может, и не бросилась бы в глаза, если бы не казалась постоянным, привычным выражением лица человека, успевшего за свою недолгую жизнь увидеть больше горя, чем радости, испытать меньше удовольствий, чем забот и тревог.

Коронер, для которого внешность свидетеля, по-видимому, не имела никакого значения, без промедлений обратился к нему:

– Ваше имя?

– Джеймс Трумен Харвелл.

– Род занятий?

– В течение последних восьми месяцев я занимал должность личного секретаря и помощника мистера Ливенворта.

– Вы ведь тот человек, который последним видел мистера Ливенворта живым, не так ли?

Молодой человек вскинул голову так надменно, что его лицо практически полностью преобразилось.

– Конечно, нет, поскольку я не тот человек, который его убил.

Этот ответ, вносивший нечто вроде легкомыслия или шутливости в допрос, серьезность которого мы все уже начинали осознавать, вызвал мгновенную враждебность присутствующих к человеку, способному при уже открывшихся и еще предстоящих к раскрытию фактах этого дела так легко прибегнуть к подобной интонации. По комнате пробежал гул неодобрения, и этим единственным замечанием Джеймс Харвелл утратил всю поддержку, которую прежде приобрел своей сдержанной осанкой и твердым взглядом. Он, по-видимому, и сам это понял, ибо поднял голову еще выше.

– Я имел в виду, – воскликнул коронер, явно раздраженный тем, что молодой человек сделал подобный комментарий, – что вы были последним, кто видел мистера Ливенворта до того, как он был убит неустановленным лицом.

Секретарь скрестил руки на груди, скрывая ли тем самым охватившую его дрожь или просто выигрывая мгновение для раздумья – я тогда не мог определить.

– Сэр, – ответил он наконец, – я не могу ответить на этот вопрос ни «да», ни «нет». Весьма вероятно, что я был последним, кто видел его в добром здравии и расположении духа. Однако в доме таких размеров нельзя быть уверенным даже в столь простом обстоятельстве.

Заметив неудовлетворенное выражение на лицах присутствующих, молодой человек медленно добавил:

– Моя служба требует поздних встреч с мистером Ливенвортом.

– Ваша служба? Как его секретаря, разумеется?

Он серьезно кивнул.

– Мистер Харвелл, – продолжил коронер, – должность личного секретаря в нашей стране не является обычной. Объясните, пожалуйста, в чем заключались ваши обязанности на этом посту. Иначе говоря, зачем мистеру Ливенворту был нужен такой помощник и как он вас использовал.

– С удовольствием. Мистер Ливенворт был, как вам, возможно, известно, человеком с огромным состоянием. Связанный с различными обществами, клубами, учреждениями и тому подобным, а также широко известный своей щедростью, он ежедневно получал множество писем, как с просьбами, так и иного характера, которые входило в мои обязанности вскрывать и отвечать на них. Его личная корреспонденция всегда имела особую отметку, отличавшую ее от прочей. Но этим мои обязанности не исчерпывались. В молодые годы мистер Ливенворт занимался чайной торговлей и совершил не одно путешествие в Китай, вследствие чего был глубоко заинтересован вопросом международного сообщения между этой страной и нашей. Считая, что в ходе своих поездок он узнал многое, что, будь оно известно американскому обществу, способствовало бы лучшему пониманию этой нации, ее особенностей и наилучших способов взаимодействия с ней, он уже некоторое время работал над книгой на эту тему. Моей задачей в течение последних восьми месяцев было помогать ему в ее подготовке, записывая под его диктовку по три часа каждый день. Последний час обычно приходился на вечер, приблизительно с половины десятого до половины одиннадцатого, ибо мистер Ливенворт был человеком чрезвычайно методичным и привык упорядочивать свою жизнь и жизнь окружающих с почти математической точностью.

– Вы говорите, что по вечерам обычно писали под его диктовку. Занимались ли вы этим, как обычно, и вчера вечером?

– Да, сэр.

– Что вы можете сказать о поведении и внешнем виде мистера Ливенворта в то время? Было ли в них что-нибудь необычное?

По лбу секретаря пробежала тень.

– Если он, по всей вероятности, не предчувствовал своей гибели, с какой стати что-либо должно было измениться?

Это дало коронеру возможность отплатить за предшествующие комментарии, и он довольно сурово заметил:

– Обязанность свидетеля – отвечать на вопросы, а не задавать их.

Секретарь покраснел, и счет, можно сказать, сравнялся.

– В таком случае, сэр, – продолжил он, – если мистер Ливенворт и испытывал какие-либо предчувствия, он ими со мной не поделился. Напротив, он казался даже более поглощенным своей работой, чем обычно. Одними из последних его слов ко мне были: «Через месяц мы отправим эту книгу в печать, не так ли, Трумен?» Я особенно хорошо это запомнил, потому что в ту минуту он наполнял свой бокал вином. Мистер Ливенворт всегда выпивал один бокал вина перед сном, и в мои обязанности входило в последний раз, перед тем как оставить его, принести из шкафа графин с хересом. Я уже стоял, держась рукой за ручку двери, ведущей в коридор, но, услышав эти слова, подошел ближе и ответил: «Я очень на это надеюсь, мистер Ливенворт». «Тогда присоединяйтесь ко мне и выпейте бокал хереса», – сказал он, жестом предложив мне достать еще один бокал из шкафа. Я так и сделал, и он сам налил мне вина. Я не особенно люблю херес, но случай был приятный, и я осушил бокал до дна. Помню, мне даже стало немного неловко, потому что мистер Ливенворт поставил свой бокал, не допив наполовину. В таком же виде – наполовину полном – мы нашли его сегодня утром.

Как молодой человек ни старался, будучи человеком сдержанным, владеть собой, здесь его, по-видимому, захлестнул ужас первого потрясения. Достав платок, он вытер лоб.

– Господа, это было последнее действие мистера Ливенворта, которое я когда-либо видел. Когда он поставил бокал на стол, я пожелал ему спокойной ночи и вышел из комнаты.

Коронер, с присущей ему невосприимчивостью к любым проявлениям чувств, откинулся назад и окинул молодого человека испытующим взглядом.

– И куда вы направились затем?

– В свою комнату.

– Вы встретили кого-нибудь по дороге?

– Нет, сэр.

– Слышали или видели что-нибудь необычное?

Голос секретаря чуть понизился.

– Нет, сэр.

– Мистер Харвелл, подумайте еще раз. Готовы ли вы поклясться, что вы никого не встретили, ничего не слышали и не заметили ничего, что до сих пор удерживалось бы в вашей памяти как необычное?

Лицо секретаря приняло встревоженное выражение. Дважды он открывал рот, чтобы заговорить, и дважды закрывал его, так и не произнеся ни слова. Наконец, собравшись с силами, он сказал:

– Я видел одну вещь – пустяк, слишком незначительный, чтобы упоминать о нем, – но все же это было необычно. Когда вы заговорили об этом, я невольно вспомнил эту деталь.

– Какую именно?

– Всего лишь приоткрытую дверь.

– Чью дверь?

– Мисс Элеоноры Ливенворт. – Теперь его голос опустился практически до шепота.

– Где вы находились, когда это заметили?

– Точно сказать не могу. Вероятно, у двери своей комнаты, так как я нигде не останавливался. Если бы не это страшное событие, я бы никогда больше об этом не вспомнил.

– Войдя к себе, вы заперли дверь?

– Да, сэр.

– Как скоро вы легли в постель?

– Сразу же.

– И до того, как вы заснули, вы ничего не слышали?

Снова та же неопределимая заминка.

– Почти ничего.

– Ни шагов в коридоре?

– Возможно, я слышал шаги.

– Вы слышали их?

– Я не могу поклясться, что слышал.

– Как вам кажется, слышали?

– Да, кажется, слышал. Если говорить всю правду, то я помню, что как раз в тот момент, когда начинал дремать, услышал в коридоре какой-то шорох и шаги, но это не произвело на меня никакого особого впечатления, и я уснул.

– А дальше?

– Спустя некоторое время я внезапно проснулся, словно что-то меня встревожило, но что именно – шум или движение – сказать не могу. Помню, что приподнялся в постели и огляделся. Однако, не услышав больше ничего, я вскоре вновь поддался одолевавшей меня сонливости и крепко заснул. До утра я больше не просыпался.

На просьбу рассказать, как и когда ему стало известно об убийстве, мистер Харвелл во всех подробностях подтвердил рассказ, ранее поведанный дворецким. Эта тема была исчерпана, и коронер перешел к вопросу о том, обратил ли секретарь внимание на состояние стола в библиотеке после того, как тело было перенесено.

– Отчасти, да, сэр.

– Что на нем находилось?

– Обычные предметы: книги, бумаги, перо с засохшими чернилами, а также графин и бокал, из которого пил мистер Ливенворт накануне вечером.

– И больше ничего?

– Больше ничего не припоминаю.

– Что касается графина и бокала, – вмешался присяжный с часами и цепочкой, – не говорили ли вы, что последний был найден в том же виде, в каком вы видели его, когда оставляли мистера Ливенворта сидящим в библиотеке?

– Да, сэр.

– А между тем он имел обыкновение выпивать полный бокал?

– Да, сэр.

– Следовательно, почти сразу после вашего ухода должно было произойти какое-то вмешательство, мистер Харвелл.

На лице молодого человека внезапно проступила холодная, синеватая бледность. Он вздрогнул и на мгновение выглядел так, словно его поразила какая-то ужасная мысль.

– Это не следует из сказанного, сэр, – с трудом выговорил секретарь. – Мистер Ливенворт мог бы… – но внезапно умолк, как будто был слишком потрясен, чтобы продолжать.

– Продолжайте, мистер Харвелл, мы вас слушаем.

– Мне нечего добавить, – ответил он глухо, словно борясь с сильным волнением.

Поскольку молодой человек не отвечал на вопрос, а лишь добровольно пытался дать объяснение, коронер оставил это без внимания. Однако я заметил, как не одна пара глаз с подозрением скользнула из стороны в сторону, словно многие почувствовали, что в этом волнении содержится некая загадка. Коронер же, по своей привычке легко игнорируя и эмоции, и общее возбуждение, которое они вызвали, продолжил:

– Находился ли ключ от библиотеки на своем месте, когда вы покинули комнату прошлой ночью?

– Не знаю, сэр, я не обратил внимания.

– Следовательно, следует предположить, что он был там?

– Полагаю, да.

– Во всяком случае, утром дверь оказалась запертой, а ключ исчез?

– Да, сэр.

– Значит, тот, кто совершил убийство, выходя, запер дверь и унес с собой ключ?

– По-видимому, так.

Коронер повернулся к присяжным с серьезным выражением лица.

– Господа, – сказал он, – вокруг этого ключа, по-видимому, существует тайна, которую необходимо раскрыть.

В ту же минуту по комнате прокатился общий одобрительный ропот. Один из присяжных вскочил и предложил немедленно начать поиски, но коронер, обратив на него взгляд, который я бы назвал усмиряющим, постановил, что дознание должно продолжаться обычным порядком, пока не будут выслушаны все устные показания.

– Тогда позвольте задать еще один вопрос, – вновь вызвался неугомонный присяжный. – Мистер Харвелл, нам сказали, что после взлома двери библиотеки сегодня утром две племянницы мистера Ливенворта последовали за вами в комнату.

– Одна из них, сэр, мисс Элеонора.

– Мисс Элеонора – это та самая, которую называют единственной наследницей мистера Ливенворта? – вмешался коронер.

– Нет, сэр, это мисс Мэри.

– Именно мисс Элеонора, – продолжил присяжный, – распорядилась перенести тело в соседнюю комнату?

– Да, сэр.

– И вы подчинились этому распоряжению, помогая перенести его?

– Да, сэр.

– Так вот, проходя через комнаты, заметили ли вы что-нибудь, что навело бы вас на подозрение относительно убийцы?

Секретарь покачал головой.

– У меня нет никаких подозрений, – твердо сказал он.

Почему-то я ему не поверил. Не знаю, был ли тому причиной его тон, или то, как он судорожно сжал рукой рукав – а руки нередко выдают больше, чем лицо, – но я почувствовал, что на этого человека нельзя положиться в подобном утверждении.

– Я хотел бы задать мистеру Харвеллу один вопрос, – сказал присяжный, который до сих пор не принимал участия в допросе. – Мы выслушали подробное описание того, что выглядит как обнаружение убитого человека. Но убийство никогда не совершается без мотива. Известно ли секретарю, был ли у мистера Ливенворта какой-нибудь тайный враг?

– Мне об этом неизвестно.

– Все в доме, по-видимому, находились с ним в добрых отношениях?

– Да, сэр, – ответил молодой человек, однако в этом утверждении прозвучала едва уловимая нотка несогласия.

– Между ним и кем-либо из домочадцев не было разногласий, насколько вам известно?

– Я не готов так сказать, – ответил он с явным смятением. – Разногласия – вещь очень тонкая. Возможно, они были…

– Между ним и кем именно?

Долгая пауза.

– С одной из его племянниц, сэр.

– С какой именно?

Молодой человек снова вызывающе вскинул подбородок.

– С мисс Элеонорой Ливенворт.

– Как давно эти разногласия стали заметны?

– Не могу сказать.

– Причина вам неизвестна?

– Нет, сэр.

– И степень этого чувства – тоже?

– Нет, сэр.

– Вы вскрываете письма мистера Ливенворта?

– Да.

– Не было ли в его переписке в последнее время чего-либо, что могло бы пролить свет на это преступление?

Казалось, секретарь никогда не ответит. Размышлял ли он над ответом или же окаменел – невозможно было понять.

– Мистер Харвелл, вы слышали вопрос присяжного? – осведомился коронер.

– Да, сэр. Я думал.

– В таком случае отвечайте.

– Сэр, – сказал он, обернувшись и глядя присяжному прямо в лицо, при этом открыв моему взгляду свою незащищенную левую руку, – в течение последних двух недель я, как обычно, вскрывал письма мистера Ливенворта и не могу припомнить в них ничего, что имело бы хотя бы отдаленное отношение к этой трагедии.

Он лгал, и я понял это мгновенно. Судорожно сжатая рука, на миг колеблющаяся, а затем словно решившаяся довести ложь до конца, раскрыла мне все.

– Мистер Харвелл, – заметил коронер, – это, несомненно, соответствует вашему убеждению. Однако, переписка мистера Ливенворта все равно подлежит тщательному просмотру.

– Разумеется, – ответил секретарь небрежно. – Это вполне справедливо.

На этом допрос мистера Харвелла был на время завершен. Когда он сел, я отметил для себя четыре обстоятельства. Во-первых, сам мистер Харвелл по не названной им причине сознавал существование подозрения, которое стремился подавить даже в собственном сознании. Во-вторых, к этому подозрению каким-то образом была причастна женщина, поскольку он слышал не только шаги, но и шорох на лестнице. В-третьих, в дом поступило письмо, которое, будь оно найдено, могло бы пролить свет на происходящее. И, наконец, имя Элеоноры Ливенворт с трудом сходило с его губ. Этот, по-видимому, черствый человек всякий раз выдавал заметное волнение, когда ему приходилось его произносить.