Дело Ливенворта

Глава 7. Мэри Ливенворт

Случалось ли вам когда-нибудь наблюдать, какое впечатление производит внезапный луч солнечного света, когда он, раздвинув тяжелые дождевые облака, обрушивается на землю? Если да, то вы можете представить себе ощущение, которое вызвало в той комнате появление этих двух прекрасных дам. Мэри обладала красотой, которая при любых обстоятельствах и в любом обществе не могла остаться незамеченной. По крайней мере она – если не ее менее броская, хотя ничуть не менее интересная кузина – никогда не входила в собрание людей, не приковав к себе изумленного внимания всех присутствующих. Но, после того как произошла самая страшная из трагедий, что вы могли ожидать на появление таких красавиц от группы людей, подобных тем, которых я уже описал, кроме всепоглощающего удивления и недоверчивого восхищения? Ничего, пожалуй. И все же при первом возгласе изумления и удовлетворения я почувствовал, как моя душа содрогнулась от отвращения. Поспешно усадив свою теперь уже дрожащую спутницу в самом уединенном месте, какое только мог найти, я огляделся в поисках ее кузины. Но Элеонора Ливенворт, какой бы слабой она ни казалась во время вышеописанного разговора, в этот миг не выказала ни колебания, ни смущения. Опершись на руку детектива, который в присутствии присяжных внезапно напустил на себя убедительный вид, отнюдь не обнадеживающий, она остановилась на мгновение, спокойно взирая на открывшуюся перед ней картину. Затем, поклонившись коронеру с такой грацией и снисходительностью, что тот сразу оказался в положении вежливого гостя этого элегантного дома, мисс Элеонора заняла место, которое ее собственные слуги поспешили для нее приготовить. Она это сделала с такой легкостью и достоинством, что вся эта сцена скорее напоминала торжественный прием, нежели неловкую ситуацию, в которой все мы находились. И хотя это игра была показным притворством, она все же оказала нужный эффект. Перешептывания мгновенно прекратились, навязчивые взгляды исчезли, и на лицах всех присутствующих появилось что-то вроде вынужденного уважения. Даже я, впечатленный ее совершенно иным поведением в комнате наверху, испытал чувство облегчения, и был более чем поражен, когда, повернувшись к даме, сидевшей рядом со мной, увидел, что ее глаза устремлены на кузину с глубинным вопросом, который нельзя было назвать ободряющим. Опасаясь, какое впечатление этот взгляд может произвести на окружающих, я поспешно схватил руку Мэри, безвольно свисающую с края стула со сжатой в кулак ладонью. Я уже собирался попросить девушку быть осторожной, когда коронер медленно и внушительно произнес ее имя, оторвав ее от раздумий. Поспешно отведя взгляд от кузины, Мэри Ливенворт подняла лицо к присяжным, и я заметил на нем отблеск, напомнивший мне мою прежнюю фантазию о жрице. Но он быстро исчез, и девушка с выражением величайшей скромности на лице согласилась откликнуться на требование коронера и ответить на первые несколько предварительных запросов.

Но как же мне передать тревогу того мгновения? Как бы кротка ни казалась эта девушка теперь, я знал, что она способна на великий гнев. Собиралась ли мисс Мэри повторить здесь свои подозрения? Ненавидела ли она свою кузину или же не доверяла ей? Осмелится ли девушка заявить в присутствии свидетелей то, что так легко произносила в уединении собственной комнаты и при одном-единственном слушателе? Хотела ли она этого? По лицу Мэри Ливенворт невозможно было угадать ее намерения, и я, охваченный волнением, вновь обратил взгляд на Элеонору. Но та, пронизанная страхом и дурными предчувствиями, которые я легко мог понять, отпрянула при первом же намеке на то, что ее кузина собирается заговорить, и теперь сидела, закрыв лицо руками, побелевшими почти до смертельной белизны.

Показания Мэри Ливенворт были кратки. После нескольких вопросов, касавшихся главным образом ее положения в доме и ее связи с покойным хозяином, девушку попросили рассказать все, что ей известно о самом убийстве и о том, как оно было обнаружено ее кузиной и слугами. Подняв брови, на которых, казалось, до сих пор никогда не было и тени заботы или беспокойства, мисс Мэри ответила голосом низким и женственным, прозвеневшим в комнате, как колокольчик:

– Господа, вы задаете мне вопрос, на который я не могу ответить, насколько мне известно. Я ничего не знаю об этом убийстве и о его открытии, кроме того, что дошло до меня из других уст.

Сердце мое радостно дрогнуло, и я увидел, как руки Элеоноры Ливенворт упали с ее лба, точно камень, а по лицу ее пробежал мерцающий отблеск надежды, и тут же погас, как солнечный блик.

– Ибо, как бы странно это ни показалось вам, – с горячностью продолжала Мэри Ливенворт, и тень пережитого ужаса вновь легла на ее лицо, – я не входила в комнату, где лежал мой дядя. Я даже не подумала об этом. Единственным моим порывом было убежать от того, что было таким ужасным и душераздирающим. Но Элеонора была там, и она может вам все рассказать…

– Мы допросим мисс Элеонору Ливенворт позднее, – перебил ее коронер, однако необычайно мягким для себя тоном. Очевидно, изящество и грация этой прекрасной женщины уже произвели на него впечатление. – Нас интересует то, что видели вы. Вы утверждаете, что не можете рассказать нам ничего о том, что происходило в комнате в момент обнаружения покойного?

– Нет, сэр.

– Только то, что случилось в передней?

– В передней ничего не происходило, – невинно заметила девушка.

– Разве слуги не проходили через переднюю, и разве ваша кузина не вышла туда после того, как очнулась от обморока?

Фиалковые глаза Мэри Ливенворт раскрылись с искренним удивлением.

– Да, сэр, но это не было чем-то примечательным.

– Однако вы помните, как мисс Элеонора вышла в переднюю?

– Да, сэр.

– С бумагой в руке?

– Бумагой? – Мэри вдруг резко обернулась и посмотрела на кузину. – У тебя была какая-то бумага, Элеонора?

Это мгновение было напряженным до предела. Элеонора Ливенворт, заметно вздрогнув при первом упоминании слова «бумага», поднялась со своего места в ответ на этот наивный вопрос и, приоткрыв губы, словно собиралась заговорить, но коронер, с твердым чувством процессуального порядка, решительно поднял руку и сказал:

– Вам не следует обращаться к вашей кузине, мисс. Лучше скажите нам сами, что вам известно.

Элеонора тотчас же опустилась обратно на стул. На обеих ее щеках проступили розовые пятна, а по залу пробежал легкий ропот – знак разочарования тех, кто был куда больше озабочен удовлетворением собственного любопытства, нежели соблюдением формальностей закона. Считая свой долг исполненным и желая быть снисходительным к столь очаровательной свидетельнице, коронер повторил вопрос:

– Скажите, пожалуйста, видели ли вы что-либо подобное в ее руке?

– Я? О нет, нет. Я ничего не видела.

Когда девушку стали расспрашивать о событиях предыдущего вечера, она не смогла добавь каких-либо новых деталей. Мисс Мэри признала, что за ужином дядя был несколько замкнут, но не более, чем в иные разы, когда его тяготили какие-нибудь деловые заботы. На вопрос, видела ли она его еще раз в тот вечер, девушка ответила отрицательно, пояснив, что была задержана в своей комнате, и что образ дяди, сидящего на своем месте во главе стола, – последнее воспоминание, которое у нее о нем осталось. В нем было столько трогательной, беззащитной и вместе с тем ненавязчивой скорби, что по залу медленно прошел взгляд сочувствия.

Я даже заметил, как лицо мистера Грайса смягчилось. Однако, Элеонора Ливенворт оставалась неподвижной.

– Был ли ваш дядя с кем-нибудь в ссоре? – далее был задан вопрос. – Хранил ли он при себе ценные бумаги или тайные суммы денег?

На все эти вопросы девушка отвечала одинаково – отрицательно.

– Встречался ли ваш дядя в последнее время с каким-нибудь незнакомцем или получал ли за последние недели важное письмо, которое могло бы пролить свет на эту тайну?

В голосе Мэри прозвучало едва заметное колебание:

– Нет, не по моему знанию. Мне о таком ничего не известно.

Но тут, бросив быстрый взгляд на Элеонору, она, по-видимому, увидела нечто, что ее успокоило, и поспешно добавила:

– Думаю, я могу сказать даже больше и ответить на ваш вопрос решительным «нет». Мой дядя имел обыкновение мне доверяться, и я непременно знала бы, если бы с ним произошло что-либо для него важное.

Отвечая на вопросы о Ханне, юная хозяйка дома дала ей лучшую характеристику. Она не знала ничего, что могло бы привести к странному исчезновению служанки или связать ее с преступлением, а также не могла сказать, водила ли та знакомства или принимала посетителей, зная лишь, что никто с подобными притязаниями в дом не приходил. Наконец, когда девушку спросили, когда она в последний раз видела пистолет, который мистер Ливенворт всегда держал в ящике своего столика, она ответила – не после того дня, когда он был куплен. Заботы о покоях дяди лежали на Элеоноре, а не на ней. Это было единственное ее замечание, которое даже для ума, отягощенного подозрениями, подобно моему, могло бы намекнуть на скрытое сомнение или тайное подозрение, и оно прошло бы без внимания, если бы сама Элеонора в этот миг не устремила на говорившую тревожный и пристально-вопрошающий взгляд. Однако настало время вновь заявить о себе любознательному присяжному. Подвинувшись к краю кресла, он втянул в себя воздух с каким-то смутным, почти смешным благоговением перед красотой Мэри и спросил, хорошо ли она обдумала то, что только что сказала.

– Надеюсь, сэр. Я всегда обдумываю все, что мне приходится говорить в такое время, – серьезно ответила девушка.

Присяжный отступил, и я уже ожидал окончания допроса, как вдруг его тяжеловесный коллега с массивной цепочкой для часов, поймав взгляд молодой дамы, осведомился:

– Мисс Ливенворт, составлял ли ваш дядя завещание?

Мгновенно каждый человек в зале насторожился, и даже опрашиваемая не смогла удержать румянца уязвленной гордости, вспыхнувшего на ее щеках. Но ответ ее прозвучал твердо и без тени раздражения.

– Да, сэр.

– Более одного?

– Мне известно только об одном.

– Вы знакомы с его содержанием?

– Да. Он не делал тайны из своих намерений ни для кого.

Присяжный поднял монокль и посмотрел на нее. Ее грация, красота и элегантность были ему безразличны.

– В таком случае, быть может, вы сможете сказать, кто более всего выигрывал бы от его смерти?

Грубость этого вопроса была слишком очевидна, чтобы остаться безмолвно принятой. Не было в том зале ни одного человека, включая меня самого, кто не нахмурился бы с внезапным неодобрением. Но Мэри Ливенворт, выпрямившись, спокойно посмотрела собеседнику в лицо и сдержанно произнесла:

– Я знаю, кто понес от нее наибольшую утрату. Дети, которых он прижал к своему сердцу в их беспомощности и горе, юные девушки, которых он окружил ореолом своей любви и защиты тогда, когда это было им всего нужнее, женщины, искавшие у него покровительства, когда детство и юность остались позади, – вот они, сэр, вот те, для кого его смерть стала потерей, по сравнению с которой все прочие беды, какие еще могут выпасть на их долю, навсегда покажутся ничтожными и маловажными.

Это был благородный ответ на самый низкий из намеков, и присяжный отступил, пристыженный. Но тут заговорил другой – тот, кто до сих пор не произнес ни слова, однако чья аура отличалась не только превосходством над прочими, но и почти внушительной суровой серьезностью. Он наклонился вперед и торжественным голосом произнес:

– Мисс Ливенворт, человеческий разум не может не создавать догадок. Скажите же, испытывали ли вы когда-либо – с основанием или без него – сознательное подозрение, указывающее на какое-либо одно лицо как на убийцу вашего дяди?

Это было страшное мгновение. Для меня и еще для одного человека – я в этом уверен – оно было не просто страшным, а мучительным. Не дрогнет ли ее мужество? Сохранится ли ее решимость защитить кузину перед лицом долга и по призыву совести? Я не смел на это надеяться.

Но Мэри Ливенворт, поднявшись со своего места, спокойно посмотрела судье и присяжным в лицо и, не повышая голоса, придав ему невыразимо ясное и острое звучание, ответила:

– Нет, у меня нет ни подозрений, ни оснований подозревать кого бы то ни было. Убийца моего дяди для меня не только совершенно неизвестен, но и совершенно не заподозрен.

Это было похоже на внезапное снятие удушающего гнета. Под общий, шумный выдох Мэри отошла в сторону, и на ее место была вызвана Элеонора Ливенворт.

Глава 8. Косвенные доказательства

И теперь, когда любопытство достигло наивысшего пика, когда завеса, скрывавшая эту ужасную трагедию, казалось, вот-вот поднимется, если не будет полностью снята, я почувствовал желание сбежать с места происшествия, покинуть это место, ничего больше не знать. Не то чтобы я испытывал какой-то особый страх перед тем, что эта девушка будет разоблачена. Холодная невозмутимость ее застывшего и бесстрастного лица сама по себе была достаточной гарантией избежания подобной катастрофы. Но если подозрения ее кузины действительно были порождены не только ненавистью, но и знанием, если это прекрасное лицо на самом деле было всего лишь маской, а Элеонора Ливенворт была именно такой, как следует из слов ее кузины и ее собственного последующего поведения, как я могу спокойно сидеть и смотреть, как ужасный змей греха выползает из этой белой розы! И все же очарование неопределенности таково, что, хотя я видел, как на лицах окружающих отражаются мои собственные чувства, ни один человек из всего этого собрания не выказал ни малейшего желания уйти, и меньше всего я сам. Коронер, на которого красота светловолосой Мэри, по-видимому, произвела впечатление не в пользу Элеоноры, был единственным в комнате, кто в этот миг остался невозмутим. Обратившись к свидетельнице с выражением, в котором уважение сочеталось с оттенком строгости, он начал:

– Вам с детства довелось быть близкой к семье мистера Ливенворта, как мне сообщили, мисс Ливенворт?

– С десятого года моей жизни, – тихо ответила она.

Это был первый раз, когда я услышал голос Элеоноры, и он поразил меня: столь похожий и в то же время столь непохожий на голос ее кузины. Сходный по тембру, он был лишен выразительности, звучал без вибрации и смолкал без отзвука.

– С тех пор с вами обращались как с дочерью, не так ли?

– Да, сэр, именно как с дочерью. Мистер Ливенворт был для нас обеих больше, чем просто отец.

– Вы и мисс Мэри Ливенворт – кузины, насколько я понимаю. Когда она вошла в семью?

– В то же время, что и я. Наши родители стали жертвами одной и той же беды. Если бы не наш дядя, мы, будучи детьми, оказались бы брошенными в этом мире. Но он… – тут девушка запнулась, и ее сжатые губы дрогнули, – …но он, по доброте своего сердца, принял нас в свою семью и дал нам то, что мы обе потеряли: родителя и дом.

– Вы говорите, что мистер Ливенворт был вам отцом так же, как и вашей кузине, что он вас удочерил. Значит ли это, что он не только окружил вас нынешним достатком, но и дал понять, что обеспечит вас и после своей смерти – иначе говоря, намеревался оставить вам какую-то часть своего состояния?

– Нет, сэр. С самого начала мне дали понять, что его имущество будет завещано моей кузине.

– Однако степень родства у вас была одинаковой, мисс Ливенворт. Он никогда не объяснял вам причины этой явной субъективности?

– Никакой, кроме собственного желания, сэр.

До этого момента ответы Элеоноры были столь прямолинейны и удовлетворяли слушателей, что казалось, будто постепенно возникающее доверие вытесняет те тревожные сомнения, которые с самого начала окружали имя и образ этой женщины. Но при этом признании, произнесенном спокойным, лишенным страсти голосом, не только присяжные, но и я, имевший куда более веские основания ей не доверять, почувствовали, что подозрение в ее адрес должно быть серьезно поколеблено полным отсутствием мотива, столь ясно вытекавшим из ее слов.

Тем временем коронер продолжал:

– Если ваш дядя был к вам так добр, как вы говорите, вы, должно быть, были к нему очень привязаны?

– Да, сэр, – ее губы сомкнулись в четкую линию.

– Его смерть, следовательно, стала для вас тяжелым потрясением?

– Да, чрезвычайно тяжелым.

– Достаточным, чтобы вы лишились чувств, как мне сообщали, при первом взгляде на его тело?

– Вполне достаточным.

– И все же вы, по-видимому, были к этому готовы?

– Готова?

– Слуги утверждают, что вы были сильно встревожены, обнаружив, что ваш дядя не появился за завтраком.

– Слуги! – язык словно прилип к ее небу. Девушка едва могла говорить.

– Что, вернувшись из его комнаты, вы были очень бледны.

Начинала ли мисс Элеонора понимать, что в сознании человека, задающего ей подобные вопросы, возникли догадки, если не прямые подозрения? Я не видел ее столь взволнованной с того памятного мгновения в комнате наверху. Но подозрительность, если девушка и испытывала ее, мгновенно исчезала с ее лица. Собравшись с силами, Элеонора спокойно ответила, сопроводив слова легким движением плеч:

– В этом нет ничего удивительного. Мой дядя был человеком крайне пунктуальным. Малейшее отклонение от его привычек неизбежно должно было нас встревожить.

– Значит, вы были обеспокоены?

– В некоторой степени – да.

– Мисс Ливенворт, кто обычно следил за порядком в личных покоях вашего дяди?

– Я, сэр.

– Тогда вы, несомненно, знакомы с тумбочкой в его комнате, в которой имеется выдвижной ящик?

– Да, сэр.

– Когда вы в последний раз открывали этот ящик?

– Вчера, – произнесла девушка, заметно задрожав при этом признании.

– В какое время?

– Полагаю, около полудня.

– Был ли пистолет, который мистер Ливенворт обычно там хранил, на своем месте?

– Полагаю, что да. Я не обратила внимания.

– Вы заперли ящик, закрывая его?

– Да.

– Вынули ключ?

– Нет, сэр.

– Мисс Ливенворт, этот пистолет, как вы, возможно, заметили, лежит сейчас перед вами на столе. Прошу вас, взгляните на него.

И, подняв оружие, коронер протянул его девушке. Если он намеревался поразить ее внезапностью этого жеста, то вполне этого добился. При первом же взгляде на смертоносный предмет она отпрянула, и с ее губ сорвался испуганный, но тут же подавленный крик.

– О нет, нет! – простонала мисс Элеонора.

– Я должен настоять на том, чтобы вы взглянули на него, мисс Ливенворт, – продолжал коронер. – Его только что нашли, и все каморы были заряжены.

Мгновенно мучительное выражение исчезло с лица девушки.

– О, тогда… – начала она и, не договорив, протянула руку к оружию.

Но коронер, не сводя с нее пристального взгляда, продолжил:

– И все же из него недавно стреляли. Человек, очистивший ствол, забыл о каморе, мисс Ливенворт.

Девушка не издала ни звука, однако выражение безысходности и полной беспомощности медленно появилось на ее лице, и казалось, что она вот-вот упадет без чувств. Но вдруг молниеносно последовала ее реакция: подняв голову с таким спокойным и величественным движением, какого я никогда прежде не видел, девушка воскликнула:

– Хорошо. И что же из этого?

Коронер положил пистолет на стол. Мужчины и женщины переглянулись. Все словно колебались, не решаясь продолжать. Я услышал рядом с собой дрожащий вздох и, обернувшись, увидел Мэри Ливенворт, устремившую на кузину взгляд, наполненный ужасом. Румянец внезапно залил щеки девушки, словно и она, как и все присутствующие, начала улавливать в Элеоноре нечто, требующее объяснений.

Наконец коронер собрался с духом и заговорил вновь:

– Вы спрашиваете меня, мисс Ливенворт, что же следует из представленных доказательств. Ваш вопрос обязывает меня пояснить: ни вор, ни наемный убийца не стал бы пользоваться этим пистолетом для убийства, а затем утруждать себя тем, чтобы не только очистить его, но и вновь зарядить, заперев после этого в том же самом ящике, откуда он и был взят.

Элеонора не ответила, но я заметил, как мистер Грайс сделал пометку на клочке бумаги, сопроводив ее своим характерным утвердительным кивком.

– И более того, – продолжал коронер с еще большей серьезностью, – ни один человек, не привыкший свободно входить и выходить из комнаты мистера Ливенворта в любое время, не смог бы так поздно ночью отворить дверь, достать этот пистолет из тайника, пересечь комнату и подойти к нему столь близко, как того требуют факты, не заставив его по меньшей мере повернуть голову, чего, с учетом показаний врача, мы допустить не можем.

Это было вопиющее предположение, и все ожидали, что Элеонора Ливенворт будет потрясена. Однако выражение оскорбленного негодования выступило на лице ее кузины. Вскочив с места, Мэри бросила быстрый взгляд на окружающих и уже раскрыла рот, чтобы заговорить, но Элеонора, слегка повернувшись, жестом призвала ее к терпению и ответила холодным, расчетливым голосом:

– У вас нет полной уверенности, сэр, что все было именно так. Если мой дядя по какой-то личной причине выстрелил из пистолета вчера, что, безусловно, возможно, если не вероятно, то последствия были бы теми же, и выводы оказались бы аналогичными.

– Мисс Ливенворт, – продолжал коронер, – пуля была извлечена из головы вашего дяди!

– Ах!

– Она соответствует пулям в патронах, найденных в ящике тумбы, и относится к тому типу, который используется в этом пистолете.

Девушка уронила голову на руки, ее взгляд устремился в пол – вся ее поза выражала полный упадок духа. Увидев это, коронер стал еще строже.

– Мисс Ливенворт, – проговорил он, – теперь мне следует задать вам несколько вопросов о прошлой ночи. Где вы провели вечер?

– Одна, в своей комнате.

– Однако вы видели в течение вечера вашего дядю или кузину?

– Нет, сэр, я никого не видела после того, как ушла из-за обеденного стола… кроме Томаса, – добавила она после краткой паузы.

– И при каких обстоятельствах?

– Он пришел, чтобы передать мне карточку джентльмена, который заезжал.

– Могу я узнать имя этого джентльмена?

– На карточке значилось: мистер Лерой Роббинс.

Это обстоятельство показалось мне незначительным. Однако внезапное резкое движение дамы рядом со мной заставило меня запомнить его.

– Мисс Ливенворт, находясь в своей комнате, вы имеете обыкновение держать дверь открытой?

Девушка вздрогнула, но тут же подавила этот порыв.

– Нет, сэр, не имею.

– Почему же прошлой ночью вы оставили ее открытой?

– Мне было жарко.

– Иных причин не было?

– Я не могу назвать других.

– Когда же вы закрыли дверь?

– Перед тем, как лечь спать.

– До того, как слуги поднялись наверх, или после?

– После.

– Вы слышали мистера Харвелла, когда он вышел из библиотеки и поднялся к себе?

– Слышала, сэр.

– Как долго после этого ваша дверь оставалась открытой?

– Я… я… несколько минут… я… не могу сказать, – добавила девушка поспешно.

– Не можете сказать? Почему? Вы забыли?

– Я забыла, сколько именно времени прошло после того, как мистер Харвелл поднялся, прежде чем я ее закрыла.

– Это было больше десяти минут?

– Да.

– Больше двадцати?

– Возможно.

Как бледно было ее лицо, как она дрожала!

– Мисс Ливенворт, согласно показаниям, ваш дядя умер вскоре после того, как мистер Харвелл его покинул. Если ваша дверь была открыта, вы должны были услышать, если кто-нибудь входил к нему или если раздался выстрел. Скажите же теперь: вы слышали что-нибудь?

– Я не слышала шума, нет, сэр.

– Вы вообще что-нибудь слышали?

– Никаких выстрелов я не слышала.

– Мисс Ливенворт, простите мою настойчивость, но какие-нибудь звуки вы слышали?

– Я слышала, как закрылась дверь.

– Какая дверь?

– Дверь библиотеки.

– Когда?

– Я не знаю, – сказала девушка, истерически сцепив руки. – Не могу сказать. Зачем вы задаете мне столько вопросов?

Я вскочил на ноги. Мисс Элеонора покачивалась и была почти без чувств. Но, прежде чем я успел подойти, она вновь выпрямилась и вернула себе прежнее самообладание.

– Простите, – произнесла она. – Сегодня утром я не в себе. Прошу меня извинить, – и Элеонора вновь спокойно обратилась к коронеру. – Что вы спрашивали?

– Я спросил, – и голос его стал резким и пронзительным, – очевидно, ее манера держаться начала действовать против нее, – когда именно вы услышали, как закрылась дверь библиотеки?

– Я не могу назвать точного времени, но это было после того, как мистер Харвелл поднялся наверх, и до того, как я закрыла собственную дверь.

– И вы не слышали выстрела?

– Нет, сэр.

Коронер быстро взглянул на присяжных, и почти все они отвели глаза.

– Мисс Ливенворт, нам сообщили, что Ханна, одна из служанок, поздно ночью направилась к вам в комнату за каким-то лекарством. Она приходила?