Сестра кровавой ночи

На стене над кроватью висел простой деревянный крест, а позади меня в углу кельи притаился небольшой молитвенный столик. Свеча, стоящая на нем в серебряном подсвечнике, давно не использовалась и покрылась паутиной. На ней были заметны полосы застывших восковых капель.

Расшнуровать оставшуюся на мне одежду не составило труда, я бросила ее к рясе. Сорочка тонкая и полупрозрачная, хлопковая ткань едва ли скрывала мое женственное тело.

Сейчас уже и нет свидетельств того, что случилось со мной. Но тот день, когда я стала вампиром, помню, будто это произошло вчера.

1201 год от рождения Христа, середина весны.

Западно-Франкское королевство

За окном сверкнула молния, разряд света среди темных тяжелых туч, будто предзнаменование чего-то недоброго. Я тихо вздрогнула и заерзала на стуле. Служанки уже около часа обхаживали меня по кругу: они собрали мои волосы в тугую прическу и закрепили ее золотой сеткой. Поверх был белый гебенде с ажурными лентами и росписью. Платье цвета оливы в несколько слоев укутывало меня, а длинными рукавами можно было достать до пола.

– Ты сразишь всех наповал, – отозвался мягкий и родной тембр за спиной. Отец стоял в дверном проеме и одобрительно кивнул мне.

– Отец! – радостно воскликнула я, кинувшись ему в объятия. – Когда ты успел вернуться?

– Только что, – отозвался теплый голос матушки. Я отпрянула от отца и подобающе поприветствовала родителей поклоном. – Гости уже ждут.

Никто не даст мне забыть о помолвке, они официально объявят дату моей свадьбы с графом и новым владельцем этих земель Оркидом Торном. Подготовка к торжеству началась еще задолго до сегодняшнего дня, но я все еще надеялась, что появится кто-то достойнее пугающего меня старика, возраста моего покойного дедушки.

По винтовой лестнице мы спустились из моей комнаты в коридор, который вел прямо в большой зал. Матушка куталась в шаль, то ли озябнув от прохлады стен, то ли пряча свой уже округлившийся живот. Несколько каминов расположились в комнате, но этого едва ли хватало в пасмурную погоду. Вокруг нас все пестрило яркими одеждами приглашенных гостей, аромат приготовленных яств наполнял помещение.

Ранее эти земли не принадлежали Оркиду, они были свободны, и местные крестьяне сами решили пойти под крыло моего отца. Но новый указ короля назначил Оркида новым сеньором этих земель. Я чувствовала себя разменной монетой в этом деле.

Среди всего этого многообразия я заметила высокого и дьявольски красивого мужчину, движущегося в нашу сторону. Полы его плаща, который закрывал часть фигуры, двигались в такт его шагам. Взгляд его темных глаз был словно у хищника, выбравшего свою добычу. Улыбка, играющая на полных губах, раскрывала ряд белоснежных зубов. Черные как смоль волосы ниспадали с его плеч, обрамляя бледное лицо и выделяя скулы. Алая рубашка, не похожая на стандартный фасон нынешней моды, выдавала в нем иностранца. На его груди сверкал массивный золотой кулон с рубином.

– Добрый вечер, – пророкотал загадочный незнакомец, поклонившись, как подобает правилам этикета.

– Здравствуй, Тристан, – улыбнулся отец, по-свойски пожав руку мужчины, и подтолкнул меня вперед. – Дочь моя, Каталина, познакомься с месье Тристаном Ортелом, посланником графа Тулузского.

– Рада знакомству, – тихо проговорила я, поклонившись. Мой голос дрогнул, когда я встретилась с бездной его карих глаз.

– Не окажете ли мне честь потанцевать со мной? – Тристан протянул мне свою ладонь в черной перчатке. Мое тело стало будто и не мое вовсе, рука сама двинулась навстречу, послушно ложась на его пальцы.

Музыка заполнила помещение, и мы закружились в волнительном вихре. Его руки были крепкими и нежными одновременно, я чувствовала, как он ведет меня, словно это самое естественное движение на свете. Мое сердце судорожно билось в груди, будто трепещущая птичка в клетке.

Взгляд его был глубоким и загадочным, точно темная бездна, в которой я готова утонуть без остатка. Запах, исходивший от мужчины, был как холодное штормовое море, соленый ветер и ливень. Он был точно олицетворение погоды за окном, чудовищно сильная стихия.

Мы двигались в такт музыке, словно одно целое, будто были созданы друг для друга. Весь мир вокруг нас исчез, остался только этот момент, это движение, это чувство полного единства.

Все казалось точно в тумане, не существовало ничего, кроме этих глубоких карих глаз, в которых отражалось мерцание огня от свечей. Движения мужчины были грациозными и уверенными, каждое прикосновение его рук пускало волну жара по моему телу. Что заставляло кровь бурлить в венах, увеличивая пульс.

Мы кружились все быстрее и быстрее, пока весь мир не превратился в размытое пятно, а единственным реальным ощущением остались его руки на моей талии и взгляд, от которого перехватывало дыхание.

Мое сознание вмиг прояснилось, когда раздался протяжный металлический звон. Мой будущий жених стучал по своему кубку ножом, призывая все внимание на себя.

– Невеста моя, – громко пробасил Оркид. – Подойди, моя милая Каталина.

Его слова вызвали у меня липкое, мерзкое ощущение на коже, словно я испачкалась в грязи. Нет, скорее меня окунули в лужу со свиньями. Он был неприлично стар и толст, лицо покрылось глубокими морщинами, точно кора старого дуба, а кожа будто свисала с его подбородка. Свою редеющую голову он скрывал под остатками седых волос. Но, несмотря на это, он был достаточно высок, мой рост доходил до его плеча.

Восторг после танца сошел на нет в один миг, и, переведя дух, я пошла вперед к стоящим на возвышении родителям и жениху. Стараясь дышать как можно спокойнее, я поравнялась с матерью и натянуто улыбнулась, соблюдая правила приличия. Родители одобрительно кивнули в ответ, а жених будто поедал меня своим взглядом.

– Сейчас лучший день для того, чтобы озвучить дату нашей свадьбы! – продолжил он и схватил меня за руку своей лапой, прижимая к себе ближе.

– Да-да, – натянуто улыбаясь, мой отец вторил графу и торжественно прокричал: – Мы отпразднуем торжество в первый день лета, через месяц!

Гости заголосили свои поздравления, с восторгом восхваляя месье Оркида. Меня будто окатили ледяной водой, словно мое тело унесла бушующая волна шторма. Лучше бы меня действительно смыло в море! Матушка говорила о том, что я уже не гожусь в невесты, возраст не тот. А потому будущий сеньор Оркид выгодная партия, да и моя обедневшая семья удержится в своем статусе.

Я подозревала, что празднество устроено за счет месье Оркида и что отец давно вел переговоры о свадьбе. Он хотел продержаться на своем месте, хотел лучшей жизни для своей семьи, и для этого выдать единственную дочь замуж – лучший способ.

Я с трудом сдержала разочарованный вздох, пытаясь осторожно высвободиться из хватки борова. Но Оркид не собирался выпускать меня из своих рук, поглаживая мою талию, спустился ниже и с силой сжал мое бедро. Стискивая зубы, я постаралась унять дрожь в теле и сохранить холодность рассудка.

Вокруг все так шумели и радовались. Я окинула взглядом толпу гостей: Тристан скучающе смотрел перед собой, но вдруг заметил, как я наблюдала за ним, и будто бы на миг переменился, заледенел, как камень.

– Поздравляю! – произнес одними губами Тристан, поднося кубок ко рту. Очи мужчины воссияли алым, будто в них отразилась сама преисподняя. Мои руки похолодели, а кожа покрылась мурашками. Я зажмурилась лишь на миг и резко распахнула глаза, но Тристан исчез, будто его и не было здесь вовсе.

1486 год от рождения Христа, конец осени.

Запад Королевства Франции

Я вздрогнула от неожиданного стука в дверь, словно меня окатили ледяной водой. Забытое ощущение. Затерявшись в своих воспоминаниях, я не услышала шума. Мерзкое ощущение будто въелось мне в кожу. В этом месте ностальгия накрывала с такой силой, что я даже не слышала окружающих звуков.

– Сестра Каталина, – раздался молодой голос за дверью, видимо, это был Гай. – Святой отец хотел бы ввести вас в курс всех дел церкви и услышать новости из города.

– Да, – отозвалась я, одеваясь. – Скоро выйду.

Покончив с завязками рясы, я заплела волосы в тугую косу и тщательно спрятала ее под апостольником, чтобы ни одна прядь не выдала меня.

Вернувшись к сумке, я выудила оттуда небольшой мешок, где хранила косметику, выменяла ее у проституток за лекарства. Ткань мешочка стала мягкой от частого трения, внутри тихонько позвякивали маленькие флакончики и баночки.

Мне пришлось научиться подкрашивать брови в свой «естественный» коричневатый цвет и делать губы более бледными, как у людей. Это был не просто грим, это была маска, защищающая мое инкогнито среди смертных.

Теперь из отражения на меня смотрела молодая монахиня. Чужая, фальшивая личина, которая сейчас была моим единственным шансом на выживание.

Отец Николас ждал меня в часовне, куда меня сопроводил Гай. Воздух был насыщен запахами старого камня, сырости, светящихся свечей и ладана. Стены часовни украшали древние иконы, их контуры были скрыты покрывающей их пылью времени, словно вуаль. Сквозь узкие старые окна, раскрашенные в витражном стиле, проникали лучи света.

Николас стоял спиной ко мне, его взор был направлен на изображение Девы Марии на стекле. Судя по убранству дома божьего, раньше деревенька была куда богаче и больше. Но теперь, в тени прошлых величий, воздух улицы был пропитан горьким запахом страданий и потерь. За одной эпидемией последовала другая, еще более жестокая и беспощадная, оставившая лишь пустые деревни и разрушенные мечты смертных.

– Вы уже освоились, сестра? – вежливо поинтересовался отец Николас, повернувшись ко мне.

– Да, благодарю, – кивнула я. – Расскажите, что произошло в деревне?

– Тогда нам стоит прогуляться, – откашлявшись в кулак, заговорил мужчина. – Увидите все своими глазами.

Эпидемия чумы оставила свой зловещий след, опустошив жителей и приведя к ужасным последствиям.

Мы миновали кладбище, расположенное у церкви, и вышли на грунтовую дорогу, ведущую вниз от холма.

– Обычно живая и шумная, она теперь погружена в мрачное безмолвие, – грустно выдохнул святой отец. – Улицы, ранее заполненные толпами крестьян и торговцев, стали пусты и заброшены. Дома, из которых раньше доносились звуки смеха и радости, стоят мрачно и заперты, словно свидетели ужасов, случившихся здесь.

На пути нам встретилось только несколько мужчин, возвращавшихся с работы в поле. Они приветствовали отца Николаса, а меня удостоили лишь недоверчивым взглядом исподлобья и ушли вперед.

Чем ближе мы подходили к домам, тем сильнее чувствовались отчаяние и боль, пропитавшие воздух в здешних краях. Кисловатый аромат старой гари, смешанный с запахом прелой соломы и нетопленого очага, щекотал ноздри. Несколько домов в самом начале были пустыми и обгоревшими, их почерневшие стены печально возвышались над уцелевшими постройками. Я с интересом всматривалась в потемневшие впадины окон, как будто в бездну передо мной, и в этих провалах чудилось эхо былых страданий.

– Несколько домов сгорели с заболевшими, – скорбно пробормотал священник и пожал плечами. – Несчастный случай, мы не стали разбираться, ведь необходимо спасти тех, кто здоров. Страшные воспоминания о потерях и страданиях преследуют их, – он кивнул на женщину с младенцем на руках, которая как-то озлобленно смотрела на окружающих. Ее ярость кисло отозвалась на языке. – Сейчас мы можем только воодушевить их надеждой на спасение.

Здесь и там виднелись следы былого процветания: остатки каменной кладки, где когда-то был колодец, полуразрушенные сараи с провалившимися крышами, и несколько уцелевших яблонь, чьи ветви тянулись к небу, словно моля о милосердии. Дети, играющие у края деревни, при нашем появлении затихли и наблюдали из-за родительских ног, их глаза светились любопытством и страхом одновременно.

Воздух был наполнен тишиной, нарушаемой лишь редким скрипом ворот и далеким мычанием коров, возвращающихся с пастбища. Это была тишина отчаяния, когда даже птицы покинули эти места, оставив людей наедине со своими бедами.

Запахи гнили и мертвецов ощущались в деревне более ярко, нежели на кладбище, делая каждый шаг почти невыносимым. Сбоку от нас я заметила робкое движение: рыжеволосая девушка, совсем молодая, забежала в аптечную лавку с корзиной трав. Тихо втянув носом воздух, я поняла, что она собирает лекарственные травы.

Отец Николас остановился у старого покосившегося деревянного домика. Мой острый слух уловил тихий хриплый кашель, а нос учуял запахи крови и гнили.

– Кто живет здесь? – мягко поинтересовалась я.

– Повитуха, – не оборачиваясь, ответил он. – Захворала около недели назад…

– Могу я зайти? – перебив мужчину, спросила я и сделала шаг вперед, поравнявшись с ним. Святой отец опешил от моих слов и уставился на меня удивленным взглядом. Я улыбнулась и заверила его: – Не беспокойтесь, я не заражусь. Иначе бы я не дошла до этого места.

Он по-отечески положил руку мне на плечо, его взгляд смягчился.

– Хорошо, сестра. У меня еще есть дела, но прошу вас – не задерживайтесь.

– Конечно, – улыбнувшись уголками губ, я проводила взглядом его удаляющуюся фигуру и повернулась к хлипкой двери. Казалось, она развалится от дуновения ветра. Осторожно толкнув ее, я вошла в комнату. Старый и сырой дом уже не грела печь, хозяйка жила одна, и было некому для нее зажигать огонь. Лишь тусклый свет лампы на табуретке у кровати являлся источником тепла.

Заболевшая чумой пожилая повитуха лежала молча, словно она ожидала моего прихода. Темнота окутывала ее фигуру, и лишь прерывистое дыхание нарушало тишину, да свет фонаря пробивался сквозь эту мглу. Ее глаза, утратившие ясность зрения, напряженно ощупывали пространство вокруг. Едва слышно прикрыв за собой дверь, я пересекла комнату и приблизилась к кровати. Она слышала.

– Кто здесь? – скрипом отозвался ее старый голос, который от стенаний боли стал таким.

– Я сестра Каталина, – прошептала я, садясь у ее постели. Ее ладони, холодные на ощупь, едва коснулись моих пальцев и тут же с силой сжали мое запястье. Мягко положив свою руку поверх ее, я чуть громче заверила: – Вам нечего бояться, я не причиню вам зла.

Женщина закашлялась, испуская зловонный запах гнили. Каждый вздох был для нее мучителен, словно в ее легких горели угли. Она попыталась что-то сказать, но вновь забилась в приступе кашля.

Сквозь ее хрипы слышались четкая мольба, страдание и боль. Она будто просила о смерти, легкой и быстрой. Но ее ждали еще несколько дней мучений, я чувствовала запах смерти, приближающейся к ней.

– Забери… мою… душу… – прерывисто прошипела она сквозь приступ, от напряжения язвы на ее лице выпустили капли гноя.

Милосерднее убить ее, но, кажется, я не могу сделать это незаметно… Ее сердце билось все слабее, и голос становился тише. Одно движение, и ей можно свернуть шею, никто не поймет причин смерти, ведь это не город – здесь нет докторов.

Осторожно вытащив свою руку из хватки, я потянулась к ее шее, просунув пальцы между ней и подушкой. Старушка даже не пошевелилась, будто не чувствовала, как я сжала ее шею, ощущая кожей ее позвонки. Миг – и ее кости тихо хрустнули под силой моих пальцев, дыхание и сердцебиение остановились. Комната наполнилась тишиной.

Вытащив руку, я опустила веки женщины и тихо, по привычке, зашептала молитву. Сквозь мелодию моего голоса было слышно, как открылась входная дверь. В помещение вошел святой отец, сквозняк донес до меня его запах, это был ладан, смешанный с лиственным лесом и влажностью дождя.

Закончив, я перекрестила умершую и сложила ее руки на груди.

– Надо упокоить ее душу, – заговорила я, обернувшись к отцу Николасу. По моей щеке скатилась одинокая слеза, которую я с трудом выдавила из себя.

– Я распоряжусь о похоронах, – заверил он и похлопал по плечу. – Она уже в лучшем мире. Пойдемте, сестра.

– Есть ли еще заболевшие? – уточнила я, подходя к двери.

– Нет, – вздохнул мужчина. – Она последняя, поэтому возле ее дома никого не было. Я строго запретил приближаться к заболевшим, мы ждали доктора.

Я понимающе закивала и вышла на улицу, теперь воздух здесь казался свежим. Но это было недолго.

– Надеюсь, болезнь не вернется сюда, – проговорила я, украдкой наблюдая за реакцией священника. Что-то непонятное мне промелькнуло в его взгляде.

– Аминь, сестра, – мягко проговорил Николас, сложив руки за спиной.

Солнце клонилось к закату, местные уже разошлись по своим жилищам и занимались домашней рутиной. Мы направились обратно в церковь, шагая по каменистой пыльной дороге.

– Расскажите об этой деревне еще, – моя просьба звучала как-то по-детски забавно, но все же лучше узнать все из первых уст.

– Когда-то это место принадлежало одному графу, – немного помолчав, начал святой отец, – но он владел этими землями недолго. Местные считали его черным магом, который разозлил своего хозяина. За одну ночь в поместье все стены покрылись кровью и ошметками человеческой плоти. А затем все вспыхнуло, и огонь стер те зверства, оставляя после себя лишь угли и пепел. – Мужчина наблюдал за реакцией, его взгляд скользнул по моему лицу. Я немного удивилась столь открытому интересу, раньше священнослужители были скромнее.

– Быть может, это суеверия? – пожала плечами я. Примерно за двести лет это место изменилось, уже ничего не напоминало о том замке, что стоял на возвышенности, окруженной густым лесом. Сейчас все выглядело так, будто этого и вовсе не было.

– Возможно, – согласился Николас, – мы этого уже не узнаем. Церковь отстроили из остатков замка графа, освятили это место, и теперь мы, живущие здесь, под защитой Господа нашего.

Как только мы вернулись, Гай уведомил о готовности ужина, ожидая нас уже в трапезной.

Создавать видимость того, что ты ешь, довольно просто, сложность лишь в том, чтобы вовремя избавиться от твердой пищи в желудке.

Вампиры не переваривают привычную людям еду, нашу потребность в ней полностью заменила кровь. Если с жидкостями еще можно смириться, то твердая пища может вызвать странные боли в животе, тошноту и даже агонию. Есть предположение у людей, что это реакция на чеснок, поэтому они обвешивают его связками окна и двери. Ни один вампир в здравом уме не станет есть человеческую пищу.

Возможно, у меня ум не здравый, мысленно посмеялась я, с реалистичным аппетитом доедая церковную похлебку. Отсчет пошел, у меня около часа на выведение съеденного.

Ночь в церкви была не такой тихой, как в лесу. Под потолком тихо завывал сквозняк, пол и двери, сделанные из дерева, скрипели под гнетом своего возраста.

Дерево помнило боль, смерть, молитвы. Здесь было слишком много воспоминаний.

Я не чувствовала усталости, но лечь следовало, хотя бы для создания видимости жизни. Притворство – часть моего дыхания, неотъемлемая оболочка. Но я лишь опустилась на край жесткой кровати, вслушиваясь в пространство. Воздух был пропитан запахом ладана и тлена, оттого находиться здесь было неприятно.

Свет одинокой свечи трепетал на прикроватной тумбе, отбрасывая на стены и потолок рваные силуэты. Одна из теней, чуть длиннее остальных, скользнула вверх по каменной кладке и… задержалась. На миг… едва ли дольше. Я невольно напряглась. И все же тень дрогнула и исчезла, оставив за собой лишь вопрос:

«Кто еще не спит в этом доме Господа?»

Я потушила свечу и придвинулась ближе к окну своей скромной кельи, глядя вниз – на темнеющий погост, что распластался у стен церкви. Венки, сорванные ветром, лежали в грязи, кресты тонули в тумане. Каменные ангелы на ограде казались слепыми.

И все же… Что-то здесь не так.

Глава 2

Каталина

1486 год от рождения Христа, зима.

Запад Королевства Франции

Зима 1486 года от Рождества Христова окутала западные земли Французского королевства своим безжалостным покрывалом. В это время король Карл VIII укреплял свою власть в Париже, а его гонцы разъезжали по дорогам, собирая подати и верша правосудие. Но здесь, в этой отдаленной деревушке, королевские указы казались далекими и несущественными.

Местные жители, одетые в грубые шерстяные одежды, все реже появлялись у церкви. Их лица, обветренные зимним холодом, были измождены. После неурожайной осени запасы еды были скудными, а торговцы, опасаясь разбойников на дорогах, все чаще обходили это место стороной. Многие молодые люди уехали в поисках лучшей доли, оставив стариков на произвол судьбы.

Смотря из окна церкви на заснеженный пейзаж кладбища, где надгробия торчали из-под белого покрывала, словно кости древних существ, я убирала остатки воска, налипшего на камень от сгоревших свечей. Деревня, почерневшая от времени и непогоды, казалась безжизненной. Ее дома, сложенные из потемневших бревен, смотрели пустыми глазницами окон, а ветер напевал свою погребальную песню среди занесенных снегом улиц.

В холодное время года я всегда ощущала себя живее и лучше, да и моя бледность уже не вызывала столько вопросов. Я и отец Николас продолжали каждый день обходить деревеньку, проверяя жителей.

Казалось, что болезни отступили, но вслед за ними пришли голод и нечто страшное, что таилось в глубине зимних сумерек. В это время инквизиторы в далекой Германии публиковали свои зловещие трактаты о ведьмах, но здесь главной угрозой был не мистический страх, а стремительно скудеющие запасы продовольствия и холод. Каждой частичкой своего тела я осязала это странное, будто скоро что-то произойдет. Это было не просто предчувствие, а глубокая уверенность в том, что зима только начала показывать свои когти и самое страшное еще впереди. В ее ледяном сердце затаилась тьма, готовая вырваться наружу с новой силой.

Запахи ладана и старой древесины смешивались с холодным воздухом, проникающим сквозь щели в окнах. За стенами церкви простирались заснеженные поля, где когда-то колосилась пшеница, а теперь лишь ветер играл со снежной поземкой.

В этой части королевства, близкой к границам, жизнь всегда была тяжелее, здесь проходили военные кампании, разоряя земли, а дороги были опасны из-за разбойников. Но эта зима казалась особенно суровой, словно сама природа решила испытать людей на прочность. Холодные ветра с севера пробирались сквозь стены даже самых крепких домов, а снег засыпал дороги, делая их непроходимыми.

В такие дни я особенно остро чувствовала свое бессмертное происхождение. Вампирам не нужен сон, но природа порой берет свое. Если пить недостаточно человеческой крови или заменять ее на животную, наступает состояние, похожее на дремоту. Недостаток пищи погружает нас в подобие спячки, которую трудно избежать. А если получается сопротивляться этому состоянию, можно погибнуть от жажды или неосторожного поступка из-за помутненного разума.

Кровь – единственное, что питает наши бессмертные тела, заставляет их двигаться и сохраняет рассудок в трезвости. Ночами, когда все жители деревни, включая отца Николаса и Гая, погружаются в глубокий сон, я брожу по лесу в поисках пищи. Моей добычей часто становятся мелкие зверьки, обитающие поблизости, или более крупные, за которыми приходится идти глубже в чащу. Даже во время трапезы нужно сохранять осторожность. Но недостаток человеческой крови сказывается: я становлюсь раздражительнее и сдерживаться порой очень трудно. Поэтому я стараюсь наесться за ночь как можно больше.

Три столетия существования научили меня терпению и мудрости, но даже мне бывает сложно смириться с нынешними ограничениями. Кровь животных, конечно, питательна, но она не давала того полного насыщения, к которому я привыкла за свою долгую жизнь.

Будь у меня возможность питаться человеческой, то пары глотков хватало бы на неделю спокойной жизни. Но здесь слишком мало людей, да и в основном они все староваты. Густая кровь стариков не так вкусна, как у молодых. В конце концов, терпение – это то, чему учит долгая жизнь.

Я возвращаюсь в келью ближе к рассвету, чтобы успеть преобразиться в монахиню и присоединиться к заутрени. Гай, как обычно, помогал отцу Николасу подготовить все к молитве, стуча зубами и трясясь от прохлады храма. Его дыхание облачками пара поднималось в холодном воздухе, пока он расставлял свечи и проверял, все ли готово к службе.

После следовал скромный завтрак – кусок черствого хлеба и немного разбавленного вина. Я принимала пищу с подобающим смирением, хотя мой вампирский голод все еще тлел внутри. Жидкость мое тело еще переварит, но твердую пищу приходится выплевывать тайком после трапезы.

По настоянию святого отца я занялась наставничеством. Некоторые жители деревеньки, кто еще не утратил веры, приходили за советом, исповеданием грехов и молитвами за близких. В полумраке исповедальни их души раскрывались передо мной, словно древние манускрипты, повествующие о людских страхах и надеждах. Я внимательно выслушивала всех, давая мудрые советы и утешение.