22 кофейных зёрнышка

– What else (что ещё)? – спросила я, стараясь держать голос ровным.

Он наклонил голову набок, снова рассматривая меня.

– Ты красивая.

Он произнёс это так небрежно, почти равнодушно, но его взгляд при этом не отрывался от моего лица. Я замерла. Сердце ухнуло куда-то вниз.

– Did she… teach you that too (этому тоже она тебя научила)?

– No. – Он покачал головой. – That I learned myself (этому я научился сам). For moments like this (для таких моментов).

Воздух между нами сгустился. Я сидела, осторожно прижимая чашку и увидела у него в уголках глаз чуть заметные морщинки. Такие бывают у людей, которые много смеются или много думают. Иногда и то и другое. Я подумала, что в этом чужом городе всё совсем новое, но люди, кажется, всё равно похожи. Есть такие, рядом с которыми становится легче, хотя ты их знаешь меньше пяти минут. Мы оба молчали. Он пил кофе, глядя куда-то поверх моей головы, а я рассматривала книжные корешки на полках. Там были названия на итальянском, английском и даже одно на французском. Я почувствовала, как внутри что-то успокаивается, и, наконец, позволила себе просто посидеть в чужой квартире с чашкой кофе и ни о чём не думать. Я не знала, что положено говорить в таких случаях. В Москве, кажется, я бы просто извинилась и убежала. Но здесь всё происходило медленнее, и это мне нравилось. Маттео поставил свою чашку на стол и подошёл к окну, повернувшись ко мне спиной. Я смотрела на его силуэт в контровом свете, на широкие плечи, узкие бёдра, руки, засунутые в карманы. Он долго так стоял, словно забыв, что я всё ещё здесь, а потом тихо, почти себе под нос спросил:

– Why did you move here? (Почему ты переехала сюда)

Я хотела ответить что-то вроде ради моря, ради перемен или просто захотелось, но вышло честнее:

– I was… tired. (Я устала)

Маттео отошёл от окна и снова сел на стол, но уже ближе ко мне. Я почувствовала запах его одеколона.

– And now? (А сейчас) – спросил он.

Я посмотрела на него. Его лицо было совсем рядом. Я видела его тёмные ресницы за стёклами очков, маленький тонкий шрамик на брови, крошечную родинку над верхней губой. Сделала глоток. Кофе совсем остыл, но всё равно был вкусный.

– Now I try not to be tired anymore. (Сейчас я пытаюсь больше не уставать)

Он улыбнулся.

– Good project. (Хороший проект)

– Yes. Long-term. (Да. Долгосрочный)

Мы снова замолчали, но теперь в паузе не было неловкости. Просто два человека, которые случайно оказались рядом в нужный момент. Затем он спросил:

– Do you read (ты читаешь)?

Вопрос был неожиданный.

– Yes. Sometimes. (Да. Иногда)

– What (что)?

Я пожала плечами.

– Novels. Poetry. Whatever makes me feel less alone. (Романы. Поэзию. Всё, что заставляет чувствовать себя менее одинокой)

Маттео встал, подошёл к одной из книжных стопок и вытащил тонкую потрёпанную книгу в синей обложке.

– Read this (Прочти это) – сказал он, протягивая её мне.

Я взяла книгу. Это был сборник стихов на итальянском.

– But I don’t speak Italian. (Но я не говорю по-итальянски)

– You will, (Заговоришь) – сказал он уверенно. – And until then… read it anyway. Sometimes you don’t need to understand words. You just need to feel them. (А до тех пор… всё равно читай. Иногда тебе не нужно понимать слова. Тебе просто нужно их почувствовать).

Наши пальцы снова соприкоснулись, когда он передавал книгу, и на этот раз он не отпустил сразу. Его большой палец медленно и осознанно скользнул по моему. Мы стояли так, глядя друг на друга. Его губы чуть приоткрылись, он хотел что-то сказать, но промолчал. Вместо этого отпустил книгу и отступил на шаг.

– Keep it, (Держи) – сказал он. – Welcome gift. (Приветственный подарок).

Я прижала книгу к груди.

– Thank you. (Спасибо)

Маттео посмотрел на меня ещё раз долгим взглядом, от которого что-то внутри меня сжалось и растаяло одновременно. Потом он отодвинул свою чашку в сторону и сказал:

– If you need something, call me. Or knock. (Если тебе, что-нибудь понадобится, звони мне. Или стучи) – Он сделал жест, будто стучит в дверь.

– Grazie.

– Prego. (Не за что)

Когда наши взгляды снова встретились, он едва заметно нахмурился, но сразу же автоматически улыбнулся улыбкой, которую годами оттачивают в общении. Мы спокойно, без лишней настойчивости разговаривали, и именно это сбивало его с толку. Он ожидал вопросов, интереса и, возможно, флирта. Ему хотелось казаться проще, но в то же время значительнее, чем он был на самом деле. Я поблагодарила ещё раз и направилась к двери. По дороге в свою квартиру почему-то улыбалась. Я всё ещё ничего не понимала в этой стране. Но в этот миг я поняла, что больше не чувствую себя такой одинокой, как вчера.

На следующий день я долго собиралась, вдруг здесь принято наряжаться, даже если ты идёшь устраиваться на работу. Потом передумала и в итоге вышла в простой белой футболке и своих единственных джинсах. Рюкзак на всякий случай набила всем, что могло понадобиться: паспорт, блокнот, ручка, зарядка и немного смелости.

Дорога шла мимо старых домов, выкрашенных в жёлто-терракотовый цвет, с облупленными ставнями. Повсюду висели таблички Affittasi – сдаются комнаты, квартиры, судьбы. Я шла медленно, потому что боялась прийти слишком рано и выглядеть отчаянной. По пути я повторяла фразы, которые накануне нашла в интернете: «Sto cercando lavoro.– Я ищу работу. Posso aiutare in cucina o con i clienti. – Могу помочь на кухне или с клиентами. Non parlo bene italiano. – Я плохо говорю по-итальянски». Последнее предложение особенно нравилось своей правдой. Я свернула на Виа Макуэда и сразу же утонула в потоке людей. Старушки в чёрном, цепляющиеся за сумки на колёсиках; мужчины в костюмах, орущие в телефоны; туристы с картами, растерянно оглядывающиеся по сторонам; дети, носящиеся между ног взрослых с криками, в которых я не различала ни одного слова. Воздух был липкий от влажности. Солнце било прямо в лицо, и я пожалела, что не вернулась за очками. Запахи наваливались один за другим: жареный чеснок, свежий хлеб, рыба, выхлопные газы от мопедов, сладкая выпечка из пекарни, мусор из переулка, снова хлеб, всё сразу, всё вперемешку. Слева от меня торговец выкладывал огромные, жёлтые, размером с кулак лимоны. Он орал во весь голос:

– Limoni! Limoni freschi! Tre euro! (Лимоны! Свежие лимоны! Три евро)

Справа стояла лавка с тканями. Яркие шёлковые платки развевались на ветру: красные, синие, с золотыми узорами, которые хотелось рассматривать часами. Я остановилась у перекрёстка, пытаясь сориентироваться по карте в телефоне. Над головой, между зданиями, висели простыни, рубашки, детские штанишки, всё это колыхалось на верёвках, натянутых от балкона к балкону. Бельё здесь было повсюду, как часть архитектуры. Я подняла голову. Здания были охристые, выцветшие до бледно-жёлтого. Штукатурка облупилась, обнажая кирпич. Ставни, зелёные, голубые, кое-где покосившиеся, были распахнуты настежь. Из одного окна доносилась старая итальянская песня. Из другого – ругань. Женский громкий голос вперемешку с мужским низким. Мимо меня промчался мопед, так близко, что я отшатнулась к стене. На нём сидел водитель, девушка сзади и мальчик лет десяти, зажатый между ними. Девушка смеялась, запрокинув голову, её волосы развевались на ветру. Мальчик вопил что-то на итальянском, размахивая руками. Они скрылись за углом, и воздух наполнился запахом бензина. Я пошла дальше, стараясь не сбиться с маршрута. Справа открылась маленькая площадь Претория, посредине которой стоял «фонтан стыда». Огромный, белый, с десятками скульптур: обнажённые тела, кони, вода, льющаяся из каменных ваз. Туристы сидели на краю фонтана, фотографировались, ели мороженое, а голуби толпились у их ног, выпрашивая крошки. Я остановилась, чтобы посмотреть, чтобы почувствовать, что всё это настоящее, а не очередная открытка. Слева от площади виднелась церковь Санта Катерина с барочным фасадом, потемневшим от времени, с завитушками и дверью, распахнутой в прохладную темноту из которой доносился запах ладана. Я пошла дальше, сворачивая в узкий переулок. Здесь стены домов почти смыкались над головой, так что солнце пробивалось только тонкими лучами. Под ногами лежала неровная брусчатка, на которой я несколько раз чуть не споткнулась. На стенах граффити с чьим-то именем, сердцем и нецензурным словом. В одном из дворов сидела старушка на пластиковом стуле. Она медленно чистила артишоки, складывая листья в металлический таз. Из окна первого этажа высунулась женщина лет сорока с сигаретой в зубах. Она вытряхивала скатерть, и крошки сыпались вниз, прямо на тротуар.

– Ciao, bella! (Привет, красотка) – крикнула она мне.

Я улыбнулась и помахала рукой. Она затянулась сигаретой и скрылась внутри. Запахи снова сменились. Кто-то готовил обед, аромат базилика и чеснока просачивался сквозь открытые окна и у меня заурчало в животе. Я свернула на Виа Рома. Здесь было людно. Магазины, витрины, уличные музыканты. Один с гитарой пел что-то грустное и надрывное и перед ним стоял открытый футляр с монетами. Дальше шла лавка с аранчини, золотистые рисовые шарики, обжаренные до хруста. Продавец, толстяк с усами, выкладывал их на витрину. Запах был такой, что я едва удержалась, чтобы не купить. Мимо меня прошла пара, мужчина в пёстрой рубашке и женщина в красном платье. Они шли, обнявшись, что-то шептали друг другу, и я почувствовала приступ одиночества. До кафе оставалось два квартала. Два квартала до того, как моя жизнь, может быть, изменится. Я глубоко вдохнула. Всю оставшуюся дорогу я поглядывала на карту в телефоне. На всякий случай делала вид, что переписываюсь, чтобы не выглядеть совсем потерянной. Хотя кому было до этого дело?

Кафе находилось в конце улицы. Никакой вывески, достойной вниманию туриста, просто деревянная доска над дверью, на которой бледными буквами было выведено: Bar Piccolo Mondo (Бар Маленький Мир). Внутри было темно и прохладно, пахло кофе, старым деревом и чем-то сладковатым, похожим на ликёр. Я разглядела только стойку и силуэт человека за ней. Глубоко вдохнув и на всякий случай поправив волосы, шагнула внутрь. Сразу стало понятно, что сюда приходят не за красивыми фотографиями для соцсетей. Это кафе походило на место, где люди проводят по половине жизни, сидя у окна с одной чашкой эспрессо, обсуждая новости и своих родственников с одинаковым азартом. Стойка была из тёмного дерева, пол устлан мелкой плиткой в цвете морской волны. На стенах висели фотографии, пожелтевшие от времени: кто-то в чёрно-белом костюме, кто-то с уловом рыбы, кто-то с бокалом вина и сияющей улыбкой. Настоящее место, не для показухи. Человек за стойкой стоял ко мне боком, протирая кофейную машину. Он был невысокий, немного сутулый, с седыми волосами. На нём был светло-синий фартук и очки на цепочке, вылитый профессор, случайно забредший в чужое кафе и решивший в нём остаться. Он заметил меня и медленно повернулся.

– Buongiorno, – сказал он.

– Buongiorno… – я чуть запнулась, стараясь вспомнить заученные фразы. – Sto… cercando lavoro. (Я ищу работу)

Слова звучали неуверенно, и я тут же пожалела, что не прорепетировала их ещё раз перед зеркалом.

– Ah… lavoro… – Он сделал жест, мол, подожди минутку.

Положив тряпку на стойку, он снял очки и подошёл ближе. Вблизи я увидела, что на его лице было то самое выражение, когда человек видел в жизни и хорошее, и плохое, и всё равно не перестал быть добрым. Он сделал приглашающий жест, показывая на маленький, круглый столик у окна:

– Siediti. (Садись)

Я послушно села. Руки дрожали, и я положила их на колени, чтобы не выдать себя. Это было первое место, где я решилась заговорить о работе, и если сейчас что-то пойдёт не так, то я просто уйду домой и буду притворяться, что ничего не случилось.

– Come ti chiami? (Как тебя зовут) – спросил он.

– Mi chiamo Anna. (Меня зовут Анна)

– Bene, Anna… (Хорошо, Анна). Io sono Giuseppe. (Моё имя Джузеппе)

Я мысленно выдохнула. Он сел напротив, положил руки на стол и переплёл пальцы.

– Italiano… poco? (Итальянский… немного)

– Poco, – призналась я, показывая двумя пальцами.

Он чуть усмехнулся.

– Ma…hai lavorato prima? (Работала ли ты раньше)

Я кивнула, не зная, как объяснить весь мой московский опыт, который здесь был так же полезен, как зонтик под водой.

– In caffè… no. – Я подняла глаза. – But I learn fast. (В кафе нет. Но я быстро учусь)

Джузеппе молчал так долго, что я успела вспотеть в неожиданных местах. Мне казалось, что сейчас он скажет: «Извини, но нет».

– Vieni (проходи), – наконец-то сказал он, кивая в сторону стойки.

Я поднялась и пошла за ним, не понимая, что происходит. Он подошёл к массивной, блестящей, со множеством рычагов и кнопок кофейной машине, и повернулся ко мне.

– Sai fare un caffè? (Ты умеешь готовить кофе)

Я моргнула.

– Coffee? Espresso? (Кофе? Эспрессо?)

– Sì. Espresso. (Да. Эспрессо)

О боже. Он хочет, чтобы я прямо сейчас приготовила кофе. Я посмотрела на машину. Она была огромная, сложная, и я понятия не имела, как ею пользоваться.

– I… I never used this kind of machine (я никогда не пользовалась такой машиной), – призналась я.

– Prova. (Попробуй)

Он отступил в сторону, скрестив руки на груди. Я подошла к машине, пытаясь вспомнить, как это делают бариста в московских кофейнях. Взять холдер… насыпать кофе… утрамбовать… вставить в машину… нажать кнопку… Я взяла холдер. Он был тяжёлый, металлический, и в моих руках больше похожий на инопланетный артефакт, чем на кухонную утварь.

– Qui (здесь), – сказал Джузеппе, указывая на банку с молотым кофе.

Я открыла банку и начала насыпать кофе в холдер. Слишком много. Нет, слишком мало. Добавила ещё, на глазок, отчаянно надеясь на удачу.

– Premi (нажми), – сказал Джузеппе, показывая жестом, что нужно утрамбовать.

Я взяла темпер, тяжёлый металлический пестик, и попыталась утрамбовать кофе. Надавила слишком слабо, потом надавила сильнее. Темпер соскользнул, и кофе рассы́пался по столу маленьким коричневым салютом.

– Scusa (Прошу прощения)! – выдохнула я, хватаясь за тряпку.

– Va bene (всё в порядке), – сказал Джузеппе спокойно. – Ancora (ещё раз).

Я снова насыпала кофе, утрамбовала, на этот раз получилось чуть лучше. Вставила холдер в машину, повернула его, точь-в-точь как в том видео на YouTube, которое смотрела перед сном.

Потом посмотрела на кнопки. Какую нажимать? Господи, их было так много для одного маленького нервного человека. Наугад я нажала одну. Машина зашипела, потом взревела, так громко, что я подпрыгнула. Из сопла начала литься вода прямо на пол.

– No, no, no! (нет, нет, нет) – Я в панике начала нажимать другие кнопки, но машина явно жила своей жизнью.

Джузеппе шагнул вперёд и невозмутимо нажал красную кнопку. Машина замолкла. Я стояла с холдером в руках, мокрая от пота, и смотрела на лужу у своих ног. Всё. Я облажалась. Джузеппе посмотрел на пролитую жидкость. Я ждала, что он скажет: «Извини, но это не твоё». Но вместо этого он вздохнул, взял тряпку и начал вытирать пол.

– Siediti (садись), – сказал он, не глядя на меня.

Я опустила холдер на стойку и села за столик. Руки дрожали. Идиотка. Полная идиотка.

Джузеппе вытер пол и снова подошёл к машине. Взяв чистый холдер, насыпал кофе, быстро утрамбовал одним точным движением, вставил в машину и нажал кнопку. Через несколько секунд в чашку потекла тонкая струйка ароматного кофе. Джузеппе взял чашку, подошёл ко мне и поставил её на стол.

– Drink (выпей).

Я подняла глаза. На его лице не было ни раздражения, ни насмешки, только спокойствие. Кофе обжёг язык, но это было даже приятно, хоть какая-то определённость в этом дне.

– Hai paura (испугалась)?

– Yes. (да)

– Ma la paura… – Он сжал кулак. – …non deve fermarti. Capito? (но страх не должен тебя останавливать. Поняла)

– Capito, – прошептала я.

– Domani… vieni. (Завтра приходи). – Proviamo. (Давай попробуем)

Он сделал широкий жест, приглашая меня не просто в кафе, а в свою маленькую вселенную, размером чуть более двадцати квадратных метров.

– Graziа, – сказала я, стараясь не звучать, будто сейчас распла́чусь.

Он протянул мне руку, и я снова ощутила какое-то взрослое и совсем не снисходительное спокойствие. Как будто он уже видел сотню таких девочек, приехавших сюда, чтобы найти своё место, и каждой давал шанс. Джузеппе умел молчать так, что это молчание не тяготило. В нём не было той навязчивой доброжелательности. Он стоял за стойкой своей кофейни как за границей между миром и собой и редко пересекал её без необходимости. Когда-то он мечтал о большем, хотя теперь и сам мог бы с трудом сказать о чём именно. Эти мечты осели внутри, как кофейная гуща на дне чашки. Его жизнь сложилась просто и ровно, и в этой простоте была не смиренность, а выбор. Он знал, что потерял и за что именно не стал бороться. Я представила, как вечерами, когда кафе пустело, Джузеппе медленно протирал стойку, откладывая момент, когда придётся остаться наедине с собой.

Когда вышла из кафе, солнце светило в лицо особенно ярко. Я шла медленно, и внутри было странное чувство из смеси паники и лёгкости. Я подумала, что если Маг – это первый аркан, где человек учится пользоваться своими инструментами, то, может, мои инструменты это смелость и маленькие шаги. И что, даже если завтра я всё испорчу, я всё равно сделаю ещё один шаг.

Идя обратно, я старалась запомнить дорогу, но Палермо жил своей жизнью, и улицы менялись быстрее, чем я успевала их запомнить. То ли это было другое кафе на углу, то ли то же, но с новой вывеской. Дети бегали по мостовой и играли в какую-то шумную игру, смысл которой мне был непонятен. Подойдя к дому, я на секунду почувствовала себя почти своей, но эта иллюзия мгновенно рассеялась. Я полезла в рюкзак за ключами и не нашла их. Проверила карманы – пусто. Мгновение паники и я уже представляла, как ночую на лавке. Эта перспектива казалась мне наиболее выносимой, чем признаться сеньоре Джулии, что я растеряшка. Но потом до меня дошло, что могла засунуть ключи в передний кармашек рюкзака, где обычно держу жвачку и они победно звякнули в руке.

В комнате продолжало чуть-чуть пахнуть чесноком с первого этажа и апельсином, моим трофеем с рынка. Я включила плитку, чтобы вскипятить воду для кофе и заметила соседского кота. Массивный серый зверь сидел на балконе напротив и с презрением смотрел на меня, проверяя достойна ли я жить в этом доме.

– Привет, – пробормотала я.

Он моргнул и ушёл, не сказав ни слова. Я налила себе кофе в кружку, которую нашла на полке у раковины, с облупленным рисунком какого-то футбольного клуба. На всякий случай повернула кружку рисунком от себя. Мне всё равно, кто там чемпион, сегодня я была победительницей по версии собственной смелости. На балконе, напротив, снова появился тот же серый кот. Он устроился в ящике с цветами и явно следил за мной. Мы встретились взглядами, и я мысленно представилась: «Анна. Новая соседка. Профессия – испуганный турист с амбициями». Я подумала о Маттео, что, может быть, мы ещё встретимся на лестнице. Может быть, он снова пригласит меня на кофе. А может он из тех людей, которые появляются в жизни на мгновение и исчезают. Я подняла чашку и тихо сказала в пространство:

– За новую жизнь.

Глава 2

Я стояла за стойкой, протирая уже и без того чистую витрину, и думала, что могла бы написать книгу про то, сколько разных способов существует заказать одну и ту же чашку напитка, если очень хочется показать миру, что ты особенный. Джузеппе, как обычно, сидел в углу, листая газету изредка поднимая глаза, чтобы убедиться, что я не сбежала. Звякнул колокольчик над дверью, я подняла голову, и в кафе ворвалась рыжая буря. Это была девушка лет двадцати семи. Высокая, худая настолько, что джинсы на ней держались исключительно благодаря силе характера и, возможно, хорошему ремню. Рыжие волосы доходили почти до талии и жили собственной жизнью. Казалось, утром девушка посмотрела на себя в зеркало, решила ничего не исправлять и этим окончательно победила. На носу сидели огромные красные очки. Такие обычно либо покупают дети на карнавал, либо взрослые женщины, которым совершенно всё равно, что о них думают. Она была из вторых. Девушка подошла к стойке и на совершенно идеальном итальянском произнесла длинную фразу, из которой я поняла примерно всё, кроме того, что именно она хочет. Я улыбнулась, это был мой профессиональный навык, улыбаться, когда понятия не имеешь, что происходит и выдала свою коронную реплику:

– Mi dispiace… Italiano… poco. (Извините, я плохо знаю итальянский).

Она закатила глаза с такой преувеличенной театральностью, что мне стало смешно.

– Oh! – воскликнула она. – You speak English? (Ты говоришь по-английски).

– Yes! – радостно выдохнула я, как будто только что выиграла в лотерею.

– Perfetto! (Отлично) – Она одобрительно хлопнула ладонью по стойке, отчего вся посуда жалобно звякнула.

– Cappuccino e cornetto… and… (Капучино и круассан и) – она задумалась, – your name. (Твоё имя)

Я растерянно моргнула.

– My name? (Моё имя)

– Of course. (Конечно). You work here. You must tell me your name, or how will I gossip about you later? (Ты работаешь здесь. Ты должна сказать, как тебя зовут, или как я потом буду сплетничать о тебе).

Я засмеялась.

– Anna. (Анна) – Протянула я руку.

– I am Laura. Nice to meet you. (Я Лаура. Приятно познакомиться.)

Лаура схватила мою руку и пожала её так крепко, что я почувствовала тепло её ладони и лёгкую панику впридачу. В ней было столько напористого энтузиазма, что мне одновременно захотелось и сбежать, и обнять её. Сбежать, потому что люди, которые так легко входят в чужое пространство, всегда пугали меня. Они забирают воздух, занимают место и требуют ответной энергии, которой у меня часто не было. Обнять, потому что я устала от одиночества. Оттого, что единственные разговоры в моей жизни сводились к «cappuccino e cornetto» и «grazie». Я пожала ей руку и поймала себя на мысли, что хочу, чтобы она стала моей подругой. А следом пришла новая мысль, куда менее праздничная: если она станет моей подругой, я снова начну подстраиваться. В Москве я довела это искусство до совершенства. Соглашаться. Не спорить. Улыбаться, когда внутри всё кипело. И именно это в итоге и загнало меня сюда, в Палермо, где я обещала себе быть другой. Но вот стоит передо мной рыжая буря по имени Лаура, и я уже чувствую, что снова готова стать удобной, лишь бы не оставаться одной. Я налила ей капучино и пододвинула корзинку с круассанами. Она выбрала самый большой, у которого явно были амбиции занять отдельную тарелку.

– So… Anna from Russia. (Итак… Анна из России)

Она произнесла это, словно я была героиней документального фильма: «Анна из России. Редкий вид, мигрирующий в Палермо».

– Yes. From Moscow (да, из Москвы) – кивнула я.

– Oh, Moscow! – Она театрально закатила глаза. – Big, cold, and… depressing? (Большая, холодная и депрессивная).

Я пожала плечами.

– Sometimes. (Иногда)

Она откусила круассан, активно жестикулируя свободной рукой, и я напряглась, что кофе сейчас польётся через край.

– You came here alone? (Ты прилетела сюда одна)

– Yes. (Да)

– Why? (Почему)

Вопрос был простой, но в нём было столько любопытства, что я опять почувствовала себя персонажем документалки и сделала вид, что очень занята протиранием стойки.

– Just… wanted a change. (Просто… захотела перемены)

Она внимательно на меня посмотрела поверх своих нелепых очков.

– You know, I respect that. (Знаешь, я уважаю это)

– What? (Что)

– Women who do crazy things alone. (Женщин, которые совершают безумные вещи в одиночку). Most people are so scared. (Большинство людей боятся).

Я чуть не сказала, что тоже боюсь, но решила приберечь это признание на потом. Лаура шумно отпила кофе, посмотрела по сторонам и наклонилась ко мне:

– Do you have any friends here? (У тебя есть здесь друзья)

– Not really. (Нет)