22 кофейных зёрнышка

– Perfect. (Отлично) – Она довольно хлопнула ладонью по стойке. – I will be your first. (Я буду первой).

Лаура сказала это, словно вручила мне официальный сертификат дружбы. Я поймала себя на мысли, что хочу ей верить. Хочу, чтобы кто-то сказал мне: «теперь ты не одна». И пусть даже она слишком громкая и странная, но сейчас это казалось лучшей идеей на свете. Лаура достала ярко-жёлтый, со странными наклейками и потёртыми углами телефон.

– Give me your number (Дай мне свой номер) – велела она.

Я продиктовала, и она тут же набрала, чтобы я сохранила её номер.

– Now you can call me anytime. (Теперь ты можешь звонить мне в любое время)

Она улыбнулась и немного смягчилась.

– I was alone too when I came here. (Я тоже была одна, когда переехала сюда)

Я подняла глаза.

– Really? (Правда)

– Really. – Она кивнула и вдруг замолчала.

Я поняла, что в ней есть не только этот бешеный напор, но и ещё что-то уязвимое. Лаура производила впечатление человека, которому необходимо присутствие других так же остро, как и воздух. Она говорила, потому что в словах пряталась от тишины. В её смехе было что-то излишне громкое, почти вызывающее, как будто она всё время подтверждала своё право на существование. И всё же я почти сразу почувствовала, что в этой женщине было слишком много неразрешённого, невыраженного и спрятанного под слоями привычной яркости. Лаура словно давно приняла решение не заглядывать внутрь себя, опасаясь обнаружить там безымянный страх оказаться ненужной и незамеченной. Мы просто смотрели друг на друга и мне стало тепло, но ровно через две секунды она снова включила свой режим вечного двигателя.

– So! Tomorrow are you free after work? (Итак. Завтра ты свободна после работы).

– I think so… (думаю да)

– Perfect. We will go to the market. I will show you the best cheap fruits in Palermo. (Отлично. Мы пойдём на рынок. Я покажу тебе самые дешёвые фрукты в Палермо).

– Cheap fruits? (дешёвые фрукты). Sounds very… exotic. (Звучит очень экзотично).

– Trust me (доверься мне), – она сделала серьёзное лицо, – cheap fruits are the secret of survival. (Дешёвые фрукты – это секрет выживания)

Я засмеялась.

– See? (Видишь?) – Лаура довольно кивнула. – I knew you could be fun. You looked so… how to say… grey when I walked in. Like Moscow girl who forgot how to smile. (Я знала, что ты можешь быть весёлой. Ты выглядела такой… как сказать… серой, когда я вошла. Как московская девочка, которая забыла, как улыбаться.)

Улыбка застыла на моём лице. Серая? В Москве меня называли «слишком яркой» и «слишком эмоциональной», а здесь я серая.

– At what time tomorrow? (Во сколько завтра?) – спросила я, старательно удерживая голос ровным.

– Ten! Perfect time for market! (Десять! Идеальное время для рынка!) – Лаура помахала рукой и вышла, оставив после себя запах духов и слово "grey", которое засело занозой.

Я прислонилась к стойке. Серая. Может, она права. Может, я и правда стала серой от усталости притворяться, что всё в порядке. От попыток быть невидимой, чтобы не мешать. От страха снова оказаться «слишком».

Рано утром я проснулась от крика под окном, мужской, настойчивый голос орал что-то про pomodori. Палермо всегда громко просыпался. В Москве утро наступало постепенно с нарастающим шумом машин, гудящим метро под землёй. Люди шли на работу молча, уткнувшись в телефоны. Здесь же утро врывалось в дом, как непрошеный гость, со скрипом ставней, лаем собак, рёвом скутеров и воплями соседок, перекрикивающихся через улицу. Я открыла глаза и посмотрела в потолок. На нём расползалась тонкая трещина, похожая на реку. Я проследила за ней взглядом до угла, где она терялась в тени. Телефон завибрировал. Лаура: “Ciao bella! Ready for the market?” (Привет, красотка! Готова к рынку?) Я вздохнула, встала и подошла к окну. Внизу старик в выцветшей майке вытащил на улицу два пластиковых стула и сел, скрестив руки на груди. Через минуту, рядом появился второй, потом третий. Они уселись в ряд, как зрители в театре и уставились на улицу, выжидая, когда начнётся представление. Я налила себе воды из-под крана. Она была тёплой, с привкусом ржавчины. «Надо купить фильтр», – подумала я в сотый раз и тут же забыла.

Мы шли по узким улицам. Солнце било сверху, превращая камни в раскалённые сковородки. Воздух был густой, пропитанный запахом горячего асфальта, мусорных баков и жареного чеснока из чьего-то открытого окна. Лаура шла впереди, размахивая руками и что-то рассказывая. Я кивала, но слушала вполуха. Меня накрывал город. Скутер взревел за спиной, и водитель проехал в сантиметре от моего плеча, даже не притормозив. Лаура обернулась и рассмеялась:

– Welcome to Palermo! Here scooters are kings! (Добро пожаловать в Палермо! Здесь скутеры – короли!)

Мы свернули в переулок. Из окна второго этажа свешивалась пожилая синьора в цветастом халате. Она орала что-то, размахивая мокрой тряпкой. Внизу ей отвечал мужчина с корзиной хлеба. Я не понимала ни слова, но было ясно, что это не ссора, а просто разговор.

– They are always like this, – пояснила Лаура, заметив мой взгляд. – Italians need to be loud. Otherwise, how do you know we are alive? (Они всегда такие. Итальянцам нужно быть громкими. Иначе как узнать, что мы живы?)

Рынок находился в лабиринте улиц, где каждый поворот казался одинаковым. Если бы я шла сюда одна, я бы уже навсегда поселилась у чьего-нибудь подъезда с табличкой «Ищу выход». Но Лаура шла впереди, размахивая руками и рассказывая истории с такой скоростью, что я только кивала и пыталась не потеряться.

– Fresca! Fresca la frutta! (Свежие! Свежие фрукты!)

– Pesce! Pesce di oggi! (Рыба! Сегодняшняя рыба!)

– Signoraaaa! Guardaaaa! (Синьора! Смотрите!)

Голоса сплетались в один гул, пробиваемый рёвом скутеров, лаем собак и визгом детей. Где-то настойчиво звенел колокол церкви, но его почти не было слышно за базарным шумом.

– You see that man? (Видишь этого мужчину) – шептала она заговорщически, указывая на прилавок с помидорами.

– He always gives me better price. Because he is in love with me. (Он всегда продаёт мне по лучшей цене. Потому что влюблён в меня)

– Are you sure? (Ты уверена) – осторожно спросила я.

– Absolutely. (Абсолютно) – Она театрально закатила глаза. – I can feel these things. (Я могу чувствовать такие вещи).

Мы свернули за угол, и рынок обрушился на нас всеми запахами разом. Вонь солёных анчоусов смешивалась с ароматом жареного миндаля. Сладкий запах переспелых персиков спорил с едким дымом от жаровни, где шипели сардины. Пряный базилик, горький кофе из крошечной кофейни на углу, тёплый дрожжевой дух от лотка с хлебом, всё это обрушивалось разом, не давая вздохнуть. В глазах рябило от красок: лимоны, персики, баклажаны, томаты. Люди кричали, торговались, махали руками, устраивая массовый спектакль.

– This is the best place in Palermo (Это самое лучшее место в Палермо), – сказала Лаура, и я почему-то ей поверила.

Она схватила меня за руку и потащила к прилавку с апельсинами.

– You must try Sicilian oranges. They will change your life. (Ты должна попробовать сицилийские апельсины. Они изменят твою жизнь.)

– My life? (Мою жизнь) – переспросила я смеясь.

– Yes. – Она кивнула с серьёзным видом. – One bite and you forget all ex-boyfriends. (Один укус и ты забудешь всех бывших).

– Sounds powerful. (Звучит мощно)

– It is. (Так и есть) – Она подмигнула.

Я взяла апельсин в руки. Он был тяжёлый, тёплый от солнца, и почувствовала, как внутри распускается что-то похожее на радость. Такое маленькое, но настоящее.

– Peel it. Now. (Почисти его. Сейчас.)

Я начала ковырять кожуру ногтями, толстая и плотная, она пружинила под пальцами. Из-под кожуры брызнул сок, попав на руки. Я вытерла ладонь о джинсы, но она осталась липкой и пахнущей цитрусом.

– No, no, like this! (Нет, нет, вот так!) – Лаура выхватила у меня апельсин и ловко сорвала кожуру одним движением по спирали.

– See? Easy. (Видишь? Легко.)

Я взяла дольку и откусила. Тёплый, сладкий сок потёк по подбородку. Я засмеялась, вытирая лицо рукой, до этого я никогда в жизни не ела апельсины на улице, но здесь это было нормой. Жизнь текла, на виду у всех, ничуть не стесняясь, а я всё ещё, по старой памяти, пыталась спрятаться, даже когда прятаться было решительно не от кого.

Мы подошли к прилавку с сыром. За ним стоял пожилой мужчина с пышными усами и красным носом. Он с важным видом нарезал тончайшие ломтики пекорино и выкладывал их на бумагу. Увидев нас, расплылся в улыбке:

– Belleeee! Che voleteeee? (Красавицы! Что хотите?)

Лаура тут же нырнула в разговор. Говорила быстро, громко, размахивала руками, чуть не задев стоявшую рядом женщину. Мужчина слушал, перебивал, смеялся. Я стояла рядом и чувствовала себя невидимой. В Москве покупка сыра занимала тридцать секунд: ткнул пальцем, заплатил, ушёл. Здесь даже выбор пармезана превращался в трёхактную драму с аплодисментами.

Лаура обернулась:

– Anna, you want to try? (Анна, хочешь попробовать?)

Я подошла и продавец протянул мне тонкий ломтик сыра на ноже. Я взяла его двумя пальцами, он был маслянистым, скользким, и осторожно откусила. Сыр взорвался во рту солью, остротой и чем-то ещё, чего я не могла определить.

– E allora? (Ну как?) – Мужчина наклонился ко мне, ожидая реакции.

– Buono. (Хорошо).

Лаура закатила глаза:

– Buono! – передразнила она мой тихий голос. – Anna, you need to say BUONISSIMO! (Анна, ты должна говорить ОЧЕНЬ ВКУСНО!) – Она повернулась к продавцу и прокричала: – È FANTASTICO!

Мужчина довольный засмеялся. Лаура купила сыр, и мы пошли дальше.

– You are too quiet, ( Ты слишком тихая) – сказала она, не глядя на меня. – In Italy, if you are quiet, people think you don’t like them. (В Италии, если ты тихая, люди думают, что ты их не любишь.)

Я хотела сказать, что в России, если ты громкая, думают, что ты хамка, но промолчала. Мы пошли дальше, и я чувствовала себя слегка оглушённой от всех этих запахов, криков и итальянской безмятежной уверенности, что покупка еды это целый ритуал. Лаура внезапно остановилась у прилавка с зеленью и схватила огромный пучок базилика.

– Smell this. (Понюхай)

Я поднесла листья к лицу и вдохнула. Запах был настолько сильным и свежим, что мне захотелось скупить весь прилавок. Пока я смотрела на цукини, она повернулась к торговцу и спросила:

– Quanto costa questo basilico? (Сколько стоит базилик)

Он назвал цену, и Лаура тут же начала с ним спорить. Я смотрела, как она торгуется, размахивая руками, и думала, что никогда бы так не смогла и да и не хочу устраивать спектакль из-за двух евро. Хотя я ведь тоже устраиваю представление, только для одного зрителя и называется он «я в порядке».

В какой-то момент торговец махнул рукой и сказал:

– Va bene! (Хорошо)

Лаура повернулась ко мне победительницей.

– See? (Видишь)

Следующим пунктом программы стала лавка с оливками. За ней стоял низенький, очень серьёзный дедушка в клетчатой кепке. Он смотрел на нас, будто лично вырастил каждую оливку. Лаура обратилась к нему с таким пылом, что я подумала: «Вот сейчас он ей всё отдаст бесплатно».

– Vogliamo assaggiare. (Мы хотим попробовать)

Он молча кивнул и достал огромную ложку с оливками.

– You first (ты первая), – сказала Лаура, протягивая мне пластиковую вилку.

Я аккуратно подцепила зелёную оливку и осторожно откусила половину. В этот момент дедушка чуть наклонился вперёд и внимательно смотрел, оценивая мою реакцию.

– Buona? (Вкусно)

Я кивнула так энергично, что чуть не подавилась.

– Buonissima! (Очень вкусно)

Он удовлетворённо кивнул и отступил.

– Oh my God, Anna! – Лаура закрыла рот ладонью, но смех прорывался сквозь пальцы. – You are like… how to say… puppy who wants to please everyone! (Ты как… как сказать… щенок, который хочет всем угодить).

Это было сказано в шутку, но я услышала правду. Я и правда была щенком. Тем, кто виляет хвостом, чтобы его погладили. Кто соглашается, даже когда была не согласна. «Но разве Лаура не такая же?» – защищалась я внутри. «Разве она не делает то же самое, только по-другому? Она тоже боится. Боится тишины. Боится остаться одна, вот и заполняет пустоту словами, смехом и спектаклями».

– Yes, yes, – Лаура погладила меня по плечу, как утешают ребёнка, – you like everything. Always polite, always yes, yes, buonissima! (Да, да. Тебе нравится всё. Всегда вежливая, всегда да, да, очень вкусно!).

Получается, везде я делаю что-то не так. Она сказала это с такой насмешкой, что у меня внутри что-то дрогнуло. Я поняла, что за её смехом иногда прячется лёгкое снисхождения. Почти незаметное, как перчинка, которую сначала не чувствуешь. Но в следующий момент она уже снова смеялась, и я решила не придавать этому значения. В конце концов, комплексов у меня и без того хватало, чтобы устраивать трагедии на ровном месте.

Я взяла пакет с оливками и пробормотала:

– Grazie.

Лаура уже ушла вперёд, а я стояла с пакетом в руках и думала: «Сколько можно подстраиваться? И почему мне стыдно за то, что я вежливая?». Мне захотелось сказать ей: «Я не щенок. Я просто не хочу быть хамкой». Но язык, как всегда, не повернулся. Мы продолжили путь. Лаура рассказывала мне истории о местных, кто с кем спал, кто кого ненавидит, кто когда-то уехал в Милан и там разорился. Я кивала и чувствовала себя зрителем, которого пустили в закулисье. И где-то под этим ощущением новой дружбы жила маленькая мысль: «А точно ли я хочу, чтобы она знала обо мне всё»? Мы вышли с рынка, и солнце ударило мне в лицо как пощёчина. Жара была неимоверная. Рубашка прилипла к спине, а волосы слиплись на затылке.

– Hot, yes? (Жарко, да?) – Лаура обмахивалась рукой.

– Very. (Очень.)

Мы сели на край фонтана. Вода в нём была мутная, зеленоватая, но хотя бы давала иллюзию прохлады. Я опустила пальцы в воду, она оказалась почти горячей. Рядом кто-то включил радио на полную громкость. Итальянская попса, визгливая и бодрая. Город не умолкал ни на секунду. Я закрыла глаза и вдруг почувствовала, что этот город был слишком громким, слишком ярким, слишком живым. Он требовал присутствия, участия, реакции. Нельзя было просто молча пройти мимо. Нельзя было спрятаться в наушниках и своих мыслях.

– You okay? (Ты в порядке) – Лаура толкнула меня локтем.

Я открыла глаза:

– Yes. Just… hot. (Да. Просто… жарко)

– Andiamo! (Пошли) – Она вскочила. – I show you best granita in Palermo! (Я покажу тебе лучшую граниту в Палермо).

Я встала и пошла за ней, чувствуя, как город горячо обнимает меня, и не была уверена, что мне это нравится. Внутри меня шевельнулось странное чувство, словно я уже знала, что Лаура станет зеркалом. Тем, что покажет мне не только мою смелость, но и мои раны. Когда шла домой, я подумала, что жизнь здесь многому учит меня. Например, тому, что дружба может пахнуть и радостью, и солью.

В следующие дни всё происходило почти по расписанию. Лаура писала мне каждое утро: «Привет, сложная», «Анна, ну же, я нашла сумасшедший обувной магазин», «Не будь занудой, ну же».

Иногда мне это нравилось. Иногда казалось, что меня куда-то тянут за руку, и я не успеваю понять, хочу ли туда идти. Лаура избегала одиночества с той же настойчивостью, с какой я стремилась к нему. Для неё тишина была опасным пространством, где нечем было прикрыться, для меня же она становилась единственным местом, где можно было, наконец, перестать быть кем-то для других и позволить себе просто быть собой.

В один из вечеров мы сидели в маленьком кафе на углу. Лаура сразу начала рассказывать какую-то длинную историю про бывшего парня из Милана, который «не понимал её глубины». Я честно старалась слушать, но после третьего упоминания «он был идиотом», начала разглядывать свою чашку.

– And then I told him «You don't know anything about me»… (И тогда я сказала ему: «Ты ничего не знаешь обо мне!») – закончила она с трагическим вздохом.

– And what did he say? (И что он сказал)

– He said… – она выдержала паузу для драматического эффекта, – You are too much. (Тебя слишком много.)

Она посмотрела на меня, явно ожидая поддержки, но как только я открыла рот, чтобы сказать что-то успокаивающее, Лаура не дала мне вставить слово:

– Can you believe? TOO MUCH! Me! (Ты можешь поверить? СЛИШКОМ МНОГО! Меня!) – Она ударила ладонью по столу. – He was just boring. Boring Italian man who thinks woman should be quiet and cook pasta. (Он был просто скучным. Скучный итальянец, который считает, что женщины должны молчать и готовить пасту).

Я кивнула.

– You understand me, right, Anna? (Ты понимаешь меня, правда, Анна)

– Yes… (Да…)

– You always understand. (Ты всегда понимаешь). – Она взяла мою руку. – This is why I like you. You never judge. Not like other people. (Вот почему ты мне нравишься. Ты никогда не осуждаешь. В отличие от других людей).

Не сужу. Правильно. Я не сужу. Я просто киваю, соглашаюсь и улыбаюсь, даже когда внутри кричу: «А что со мной? Ты хоть раз спросила, как у меня дела? Почему я вообще здесь?». Я поняла, что боюсь сказать что-то не то. Боюсь, что если не соглашусь, она отстранится. Как будто я должна подтверждать её картину мира, чтобы сохранить наше хрупкое союзничество. А ведь это не такая уж и дружба, подумала я, но тут же отмахнулась: «Не будь занудой. У тебя, наконец, появилась подруга». В её рассказах было слишком много злости. И всё же я понимала, что она говорит так не от жестокости, а от обиды, той глубокой обиды, которая остаётся, когда человек раз за разом убеждается, что его не выбирают. Унижая прошлое и настоящее, Лаура словно пыталась уменьшить его значение и сделать утраты менее болезными. За всеми этими колкими словами скрывалось отчаянная попытка оправдать собственную ненужность.

– Anna? – Лаура нахмурилась. – Why so serious? (Почему ты такая серьёзная).

– Nothing. (Ничего) – Я отвела взгляд. – Just tired. (Просто устала)

– Again tired! (Снова устала) – Она закатила глаза. – You are always tired, or working, or… I don't know. Sometimes I think you don't want to be my friend. (Ты постоянно усталая, или работаешь, или… я не знаю. Иногда мне кажется, что ты не хочешь со мной дружить).

Что-то внутри меня щёлкнуло.

– That's not fair. (Это нечестно.)

Слова вышли тише, чем я хотела. Лаура замерла с чашкой в руке.

– What? (Что)

Я сглотнула. Сердце билось, будто я собралась прыгнуть с обрыва.

– I said it's not fair. (Я сказала, это нечестно.) – Я подняла глаза. – I… I am tired. Really tired. Not because I don't want to be here. But because… (Я… я устала. Очень устала. Не потому, что не хочу здесь находиться. А потому что…)

«Потому что мне нужно время для себя. Потому что я не могу каждый день быть «понимающей подругой». Потому что я устала притворяться, что мне весело, когда мне хочется тишины». Но слова застряли в горле. Я посмотрела на Лауру, на её растерянное лицо, на приоткрытый рот и испугалась. Испугалась, что сейчас она скажет: «Okay, if you don't want…» (О’кей, если ты не хочешь) и уйдёт. И я снова останусь одна.

– Because what? (Потому что… что) – Лаура наклонилась ближе.

Я выдохнула.

– Because I work a lot. (Потому что я много работаю) – Голос звучал жалко, как оправдание. – Sorry. (Прости)

Лаура откинулась на спинку стула.

– Uff, okay. – Она махнула рукой. – I thought you are angry with me or something. Don't be so dramatic, Anna! (Я думала, ты злишься на меня или типа того. Не будь такой драматичной, Анна)

Она засмеялась, как будто ничего не произошло. А я сидела и чувствовала, как внутри меня всё сжимается в один горячий комок стыда и злости. Злости на себя за то, что снова не смогла. Снова выбрала «не поссориться», вместо «быть честной».

– Let's go! (Пойдём) – Лаура встала. – I show you one more place. Very beautiful! (Я покажу тебе ещё одно место. Очень красивое)

– I really need to go home… (Мне правда нужно домой…)

– Just five minutes! Come on, don't be boring! (Всего пять минут! Ну же, не будь занудой!)

Я встала и пошла за ней. Потому что так проще. Потому что «нет» всё ещё было самым страшным словом в моём словаре. Мы шли по узким улочкам. Лаура что-то рассказывала, смеялась. Я шла рядом и чувствовала себя разделённой надвое. Одна Анна улыбалась, кивала, делала вид, что слушает. Другая кричала внутри: «Мне нужна тишина. Мне нужно побыть одной».

Лаура обернулась:

– Let’s go to bar! Just one drink! (Пойдём в бар! Только по одной!)

«Нет», – сказала внутренняя Анна.

– I’m tired… (Я устала…) – сказала внешняя.

– Always tired! (Всегда уставшая) – Лаура закатила глаза.

Я почувствовала себя занудной старухой, которой всё в тягость. Хотя на самом деле я просто хотела домой, лечь, выключить телефон и ни с кем не разговаривать. Лауре нужен был другой человек, чтобы почувствовать себя реальной. Глядя на неё, моё раздражение сменилось состраданием, потому что она не была способна вынести долгую встречу с собой.

Дома я скинула сумку на пол, прислонилась спиной к двери и закрыла глаза. Телефон завибрировал. «Спасибо за сегодняшний день! Ты лучшая! Завтра кофе?». Я смотрела на сообщение и не знала, что чувствовать. Тепло? Раздражение? Вину за то, что раздражаюсь? Пальцы сами набрали: «Of course!» (конечно). Я отправила и сразу пожалела. Всегда «конечно». Всегда «да». Даже когда хочется сказать: «Нет, Лаура, не завтра. Не послезавтра. Мне нужно время. Мне нужна тишина. Мне нужно перестать быть удобной». Я бросила телефон на диван и достала блокнот. «Сегодня я снова предала себя. Предала, когда промолчала. Предала, когда согласилась. Предала, когда написала «конечно» вместо «мне нужен перерыв». Почему я так боюсь? Боюсь, что она обидится? Уйдёт? Скажет, что я плохая подруга? Но разве я хорошая подруга, если постоянно вру? Если говорю «да», когда думаю «нет»? Рука дрожала. На странице появилось мокрое пятно. Я вытерла глаза и дописала: «Я не знаю, какая я. Но знаю, какой НЕ хочу быть. Не хочу быть той, которая соглашается из страха. Не хочу быть удобной. Не хочу быть невидимой».

Я закрыла блокнот и посмотрела на телефон. На экране было непрочитанное сообщение от Лауры: три сердечка. Как печать одобрения. «Хорошая девочка, Анна. Ты сказала то, что я хотела услышать».

Я встала и подошла к окну. Внизу трое стариков всё ещё сидели на стульях и молча смотрели на улицу. Один курил. Второй дремал. Третий просто сидел. Им не нужно было заполнять тишину. Им не нужно было быть интересными. Они просто были. Я завидовала им. Завидовала Лауре за её лёгкость. Презирала за её поверхностность. Жалела за её страх. И жалела себя за то, что не могу быть честной даже сама с собой.

Следующим утром я проснулась с ясной головой, будто за ночь внутри меня что-то расслоилось: чужие ожидания ушли на одну полку, мои желания – на другую. И между ними, наконец, появилась тонкая перегородка. Я заварила кофе и встала у окна. Улица просыпалась. Кто-то внизу перекрикивался с соседом с балкона. Где-то лаял пёс. Я подумала, что именно ради этого утра я и приехала сюда. Чтобы жить. Чтобы узнавать, кто я, когда никто не диктует, кем мне быть. Телефон молчал, Лаура не писала. И пусть эта тишина немного колола, в ней было больше свободы, чем обиды. Я знала, что буду с ней общаться, но мне больше не нужно всё время стараться понравиться. Не нужно будет жертвовать своим покоем ради чужой яркости. Я снова открыла блокнот и рука сама вывела строчку: «Я имею право быть сложной и имею право быть собой». В этот момент я почувствовала, как внутри становится тихо. И в этой тишине жила хрупкая вера, что я всё ещё учусь, но с каждым днём всё меньше прячу своё настоящее лицо. Когда я вышла на улицу, солнце ярко светило в глаза. Я зажмурилась и улыбнулась. Жрица внутри меня шептала:

– Ты знаешь всё, что нужно. Просто начни доверять.

Глава 3

Сегодня я проснулась рано. Свет падал из окна и застревал в пыльных уголках, напоминая о том, что все привычные маршруты мыслей отменены, добро пожаловать в новую реальность. В комнате стояла тишина. Она была похожа на вакуум, с одной-единственной мыслью: «Ну и что ты теперь будешь делать»? Каждая попытка придумать план мгновенно рушилась. В теле ощущалась странная смесь тяжести и лёгкости. Я встала и открыла окно. Во дворике уже пили кофе два соседа, пожилые сеньоры с лицами, судя по всему, высеченными из старого дерева. Один из них поприветствовал меня.