Но Назаренко удесятерил энергию, приобрел и пустил в ход новые и еще не виданные способы выражения, совершал чудеса и подвиги, и наступил момент, когда Коваль сложил оружие и сказал мне:
– Слопал меня, сволочь, ничего не поделаешь, придется дать комсомольский билет.
И вот Назаренко уже комсомолец. Вот идет к нам май, а там и каникулы, а там и на рабфак ехать. Коваль тоскливо спрашивал меня:
– Как же это так? Выходит, на глазах у тебя пролазит, и ты знаешь даже, каким способом, и ничего сделать не можешь? Не может же так быть.
Несмотря на страдания Коваля, Назаренко нас, во всяком случае, не затруднял в ежедневной работе.
К лету 1925 года колония подходила совершенно компактным коллективом, и при этом очень бодрым, – так, по крайней мере, казалось снаружи. Только Чобот торчком стал в нашем движении, и с Чоботом я не справился.
Вернувшись от брата в марте, Чобот рассказал, что брат живет хорошо, но батраков не имеет – середняк. Никакой помощи Чобот не просил у колонии, но заговорил о Наташе. Я ему сказал:
– Что ж тут со мной говорить, это пусть сама Наташа решает…
Через неделю он опять ко мне пришел уже в полном тревожном волнении.
– Без Наташи мне не жизнь. Поговорите с ней, чтобы поехала со мной.
– Слушай, Чобот, какой же ты странный человек! Ведь тебе с нею надо говорить, а не мне.
– Если вы скажете ехать, так она поедет, а я говорю, так как-то плохо выходит.
– Что она говорит?
– Она ничего не говорит…
– Как это «ничего»?
– Ничего не говорит, плачет.
Чобот смотрел на меня напряженно-настороженно. Для него важно было увидеть, какое впечатление произвело на меня его сообщение. Я не скрыл от Чобота, что впечатление было у меня тяжелое:
– Это очень плохо… Я поговорю.
Чобот глянул на меня налитыми кровью глазами, глянул в самую глубину моего существа и сказал хрипло:
– Поговорите. Только знайте: не поедет Наташа, я с собой покончу.
– Это что за дурацкие разговоры! – закричал я на Чобота. – Ты человек или слякоть? Как тебе не стыдно?..
Но Чобот не дал мне кончить. Он повалился на лавку и заплакал невыразимо горестно и безнадежно. Я молча смотрел на него, положив руку на его воспаленную голову. Он вдруг вскочил, взял меня за локти и залепетал мне в лицо захлебывающиеся, нагоняющие друг друга слова:
– Простите. Я ж знаю, что мучаю вас, так я не можу ничего уже сделать… Я, видите, какой человек, вы же все видите и все знаете… Я на колени стану… без Наташи я не можу жить!
Я проговорил с ним всю ночь и в течение всей ночи ощущал свою немощность и бессилие. Я ему рассказывал о большой жизни, о светлых дорогах, о многообразии человеческого счастья, об осторожности и плане, о том, что Наташе надо учиться, что у нее замечательные способности, что она и ему потом поможет, что нельзя ее загнать в далекую богодуховскую деревню, что она умрет там от тоски, – все это не доходило до Чобота. Он угрюмо слушал мои слова и шептал:
– Я разобьюсь на части, а все сделаю, абы она со мной поехала…
Отпустил я его в прежнем смятении, человеком, потерявшим управление и тормоза. На другой же вечер я пригласил к себе Наташу. Она выслушала мой короткий вопрос одними вздрагивающими ресницами, потом подняла на меня глаза и сказала чистым до блеска, нестыдящимся голосом:
– Чобот меня спас… а теперь я хочу учиться.
– Значит, ты не хочешь выходить за него замуж и ехать к нему?
– Я хочу учиться… А если вы скажете ехать, так я поеду.
Я еще раз взглянул в эти открытые, ясные очи, хотел спросить, знает ли она о настроении Чобота, но почему-то не спросил, а сказал только:
– Ну, иди спать спокойно.
– Так мне не ехать? – спросила она меня по-детски, мотая головой немного вкось.
– Нет, не ехать, будешь учиться, – ответил я хмуро и задумался, не заметив даже, как тихонько вышла Наташа из кабинета.
Чобота увидел я на другой день утром. Он стоял у главного входа в белый дом и явно поджидал меня. Я движением головы пригласил его в кабинет. Пока я разбирался с ключами и ящиками своего стола, он молча следил за мной и вдруг сказал, как будто про себя:
– Значит, не поедет Наташа?
Я взглянул на него и увидел, что он не ощущает ничего, кроме своей потери. Прислонившись одним плечом к двери, Чобот смотрел в верхний угол окна и что-то шептал. Я крикнул ему:
– Чобот!..
Чобот, кажется, меня не слышал. Как-то незаметно он отвалился от двери и, не взглянув на меня, вышел неслышно и легко, как призрак.
Я за ним следил. После обеда он занял свое место в сводном отряде. Вечером я вызвал его командира Шнайдера:
– Как Чобот?
– Молчит.
– Работал как?
– Комсвод Нечитайло говорит – хорошо.
– Не спускай с него глаз несколько дней. Если что-нибудь заметите, мне сейчас же скажите.
– Знаем, как же, – сказал Шнайдер.
Несколько дней Чобот молчал, но на работу выходил, являлся и в столовую. Встречаться со мной, видно, не хотел сознательно. Накануне праздника я приказом поручил персонально ему прибить лозунги на всех зданиях. Он аккуратно приготовил лестницу и пришел ко мне с просьбой:
– Выпишите гвоздей.
– Сколько?
Он поднял глаза к потолку, пошептал и ответил:
– Я так считаю, килограмм хватит…