Пока ты будешь рядом
— Какой еще прорыв?! Он спел обо мне перед двадцатью тысячами свидетелей! — зашипела Ника, чувствуя, как паника стремительно сменяется ослепляющей, клокочущей яростью. — Он подставил меня! Подставил мою подготовку, контракт с федерацией, всё! Я убью его. Я своими руками перережу ему голосовые связки!
— Вот! Вот этот настрой мне нравится! — оскалилась Кейт, распахивая дверь ложи. — Иди и выскажи этому наглецу всё в лицо. Гримерка номер один, в конце VIP-крыла. Охрана предупреждена. А мы с Милли поедем отвлекать прессу у центрального входа. Вперед, Валькирия!
Ярость гнала Нику по лабиринтам арены лучше любого предтренировочного стимулятора. На ходу она сорвала с головы дурацкий парик, бросив его прямо в мусорный бак технической зоны, стянула кепку и распустила тяжелые платиновые волосы, которые серебряной волной рассыпались по плечам. Длинный кожаный плащ летел за ней, как плащ карающего ангела.
Перед дверью с золотой табличкой «ALEJANDRO» стояли двое массивных бодигардов. Увидев надвигающуюся на них разъяренную фигуристку с горящими ледяным пламенем глазами, они лишь молча переглянулись и синхронно отступили в стороны, открывая проход.
Ника даже не постучала.
Она толкнула тяжелую дверь ногой, ворвавшись внутрь, как ураган: — Ты совсем потерял остатки своего жалкого ума, чертов идиот?!
Дверь с грохотом захлопнулась за ее спиной на автоматический замок.
В огромной гримерке царил густой полумрак, рассекаемый лишь мягким светом гримерных зеркал. Пахло сандалом, дорогим виски и терпким, мускусным запахом разгоряченного мужского тела.
Алехандро стоял посреди комнаты. Без майки, в одних расстегнутых на талии черных кожаных брюках. Мокрые смоляные кудри прилипли к вискам, капли пота блестели на рельефных широких плечах, груди и кубиках пресса, тяжело вздымающегося после двухчасового концерта. В руке он сжимал стакан со льдом.
Услышав крик, он медленно повернулся.
Его темные глаза — черные, шальные, полные еще не остывшего адреналина многотысячной арены — скользнули по ее растрепанным волосам, пылающим скулам и яростно вздымающейся груди. Стакан с тихим стуком опустился на стол.
— Ты… ты понимаешь, что ты наделал?! — Ника шагнула к нему, сжимая кулаки. — «Королева льда»?! «Пять венцов»?! Вся Франция уже гудит! Федерация разорвет меня, пресса сожрет живьем, моя мать…
Договорить она не успела.
Алехандро не стал спорить. Он преодолел расстояние между ними в два хищных, смазанных шага. Его большая, влажная от пота ладонь с размаху легла ей на затылок, пальцы запутались в платиновых прядях, резко запрокидывая ее голову назад, а вторая рука железным обручем врезалась в поясницу, сбивая дыхание и впечатывая ее тело в свой обнаженный, раскаленный торс.
— Хватит болтать, — выдохнул он хриплым, сорванным рыком.
И накрыл ее рот своими губами.
Это был не поцелуй — это было крушение поезда.
Властный, сокрушительный, яростный захват, от которого у Ники зазвенело в ушах. Алехандро целовал ее с такой дикой, ненасытной жаждой, будто выжигал на ее губах свое клеймо. Его рот был обжигающе горячим, с привкусом виски и соли, язык проник внутрь без стука, жадно сплетаясь с ее языком, заставляя стон ярости захлебнуться в горле и превратиться в судорожный всхлип чистого, животного желания.
Ника попыталась ударить его кулаком в плечо, но удар вышел смазанным: пальцы лишь огладили стальной, мокрый бицепс и бессильно сжались, сминая его кожу.
Плотины рухнули. Две недели воздержания, жесткого спортивного режима, ледяного подавления эмоций взорвались в одно мгновение.
Она застонала в его губы — низко, отчаянно, отвечая на поцелуй с не меньшей свирепостью. Ее длинные пальцы впились в его мокрые смоляные кудри, притягивая еще ближе, прижимаясь к нему так сильно, что тонкая ткань ее одежды не спасала от жара его тела.
— Dios mío… — глухо зарычал Алехандро, отрываясь от ее губ лишь на долю секунды, чтобы жадно, до темных следов, прикусить ее шею под челюстью.
Его руки действовали безжалостно и быстро. Одно резкое движение — и тяжелый кожаный плащ с глухим звуком упал на ковер. Следом полетело объемное худи.
Когда перед его глазами предстало ее тело — безупречное, подтянутое, с тонкой талией и высокой грудью, обтянутой лишь полупрозрачным черным кружевом, Алехандро на мгновение замер. Его зрачки расширились так, что радужка исчезла вовсе. Взгляд был настолько тяжелым и голодным, что кожа Ники покрылась колючим жаром.
— Ты сведешь меня в могилу, женщина, — выдохнул он.
Он подхватил ее под бедра так легко, словно она ничего не весила, и в три шага донес до широкого гримерного стола. Смахнув рукой в сторону бутылки с водой, полотенца и коробки с проводами, он посадил Нику на полированное дерево и встал между ее разведенных коленей.
Зеркала вокруг отражали хаос их теней.
Ника обхватила его торс длинными, сильными ногами, чувствуя, как ткань его брюк натягивается от невыносимого напряжения. Алехандро склонился к ее груди. Его горячие губы и язык скользнули по впадинке между ключицами, обожгли край кружева, заставляя соски мгновенно затвердеть до боли. Он стянул чашечку белья зубами, обнажая грудь, и жадно захватил чувствительный бугорок ртом, слегка прикусывая его.
Ника вскрикнула, запрокинув голову назад. Зеркало за ее спиной запотело от их сбитого, горячего дыхания. Ногти впились в его мускулистую спину, оставляя красные борозды, но Алехандро от этой боли только свирепел.
Его пальцы сорвали с нее остатки белья. Движения были быстрыми, на грани безумия: щелчок пряжки ремня, шорох падающей одежды.
Когда его ладонь коснулась ее сокровенного тепла — влажного, горячего, готового принять его без остатка — он тяжело, со свистом выдохнул через зубы: — Посмотри на меня. Смотри мне в глаза, Ника.
Она открыла затуманенные страстью голубые глаза.
Алехандро вошел в нее одним мощным, неотвратимым толчком, заполняя до предела, до сладкого, пронзительного крика, который он тут же заглушил новым, требовательным поцелуем.
Мир сузился до точки абсолютной сингулярности.
Это не было медленной нежностью — это была буря двух доминантных хищников, привыкших побеждать. Он двигался внутри нее мощно, глубоко, с яростным, сводящим с ума ритмом, выбивая из олимпийской чемпионки остатки самоконтроля. Деревянный стол под ними глухо вибрировал, флаконы парфюма звенели в такт их движениям. Ника стонала открыто, бесстыдно, сжимая его бедрами, подаваясь навстречу каждому удару, растворяясь в тягучей, раскаленной волне, которая поднималась из самой глубины ее существа.
Воздух в гримерке стал обжигающим, как в кузнице.
— Ты моя… слышишь? — глухо рычал Алехандро ей в губы, ускоряя темп до предела, вжимая ее в стол так, что их сердца бились в одну кость. — Только моя.
Кульминация накрыла их одновременно — сокрушительная, ослепляющая, разорвавшая реальность на куски. Ника вскрикнула, изогнувшись дугой, ее мышцы сжались спазмом невероятной силы, утягивая его за собой. Алехандро застонал, зарывшись лицом в изгиб ее шеи, содрогаясь всем телом и выплескивая в нее все свое накопившееся безумие.
Несколько минут они просто тяжело, хрипло дышали, не размыкая объятий. Его лоб упирался в ее мокрое плечо, капли пота стекали по ее животу.
Алехандро медленно поднял голову, посмотрел на ее припухшие, искусанные губы, на расфокусированный, блаженный взгляд и тихо, довольно усмехнулся: — Ну что, королева? Все еще хочешь меня убить?
Ника с трудом перевела дух, слабо ударив его ладонью по груди, но на ее лице расплылась пьяная, счастливая улыбка: — Еще одно слово… и я подумаю об этом.
Служебный выход арены штурмовали не меньше сотни репортеров. Слух о том, что Ника Моро была на концерте, распространился со скоростью лесного пожара.
Когда тяжелые металлические двери распахнулись, ночь взорвалась тысячами ослепительных фотовспышек.
Они вышли вместе.
Ника — в своем черном кожаном тренче, с высоко поднятой головой, идеальной осанкой и серебром волос, рассыпанных по плечам. Ее лицо было непроницаемо, но в глазах плясали дерзкие искры. А рядом шел Алехандро. В простой черной футболке, куртке-косухе, не скрывая торжествующей, хищной улыбки.
И он не просто шел рядом — он держал ее за руку. Его пальцы были намертво переплетены с ее пальцами на виду у всего мира.
Крики журналистов слились в сплошной рев: — Ника! Это правда?! — Алехандро, песня была о ней?! — Вы пара?! Ника, как отреагирует федерация?!
Они не сказали ни слова. Алехандро мягко прикрыл ее плечом от наглых объективов, помог сесть на заднее сиденье своего тонированного внедорожника, запрыгнул следом, и машина с пробуксовкой сорвалась с места, оставив репортеров давиться выхлопными газами и щелкать затворами камер.
До пентхауса на бульваре Сен-Жермен они добрались в звенящем молчании, но это молчание было продолжением их безумия.
Как только дверь квартиры захлопнулась, пламя вспыхнуло с новой силой. Они даже не дошли до спальни. Одежда летела на паркет прямо в прихожей — пуговицы с треском отскакивали от стен, пальто брошено на пол, шпильки отброшены ногой.
Алехандро прижал ее к холодному зеркалу в коридоре, жадно целуя ее шею, ключицы, плечи, пока Ника стонала, царапая его широкую спину. Они любили друг друга на ковре в гостиной, под лунным светом, льющимся из панорамных окон, затем переместились на огромную кровать, сминая шелковые простыни.
Это была ночь абсолютного, ненасытного бесстыдства. Алехандро брал ее снова и снова, изучая каждый изгиб ее спортивного, гибкого тела, шепча на ухо тягучие испанские ругательства и признания, от которых кровь закипала в жилах. Ника отдавалась этой стихии без остатка, забыв обо всем на свете — о боли в суставах, о надвигающихся стартах, о запретах. До самого рассвета пентхаус был наполнен звуками их тяжелого дыхания, стонами, скрипом постели и бесконечным, пьянящим жаром двух сросшихся тел.
Шесть часов утра.
Париж за окном начал окрашиваться в холодный, сизый предрассветный свет.
Ника лежала на животе, утопая в подушках, абсолютно обессиленная, покрытая мелкими испаринами и засосами. Тяжелая рука Алехандро собственнически лежала на ее бедре, его лицо уткнулось в ее платиновые пряди, он мерно и глубоко спал.
Тишину разорвал звук.
Не телефон. Телефон все еще мирно спал в беззвучном режиме на дне сумки в прихожей.
Это был звонок в дверь.
Громкий. Короткий. Металлический.
Затем — пауза в три секунды. И следом — серия из трех тяжелых, размеренных, сокрушительных ударов кулака прямо в массивное дубовое полотно парадной двери. Так стучат только судебные приставы перед описью имущества. Или люди, которые абсолютно уверены в своем праве выломать эту дверь к чертовой матери.
Алехандро вздрогнул, моментально открыв глаза: — Что за черт?..
Ника замерла. Вся сладкая истома, вся нега и негаснущий жар этой ночи вылетели из ее тела за долю секунды, оставив лишь ледяной, первобытный паралич. Сердце рухнуло куда-то в пятки.
Она медленно приподнялась на локтях, глядя на темный коридор с расширенными от ужаса глазами.
— Это не курьер, — мертвым, севшим голосом прошептала олимпийская чемпионка, натягивая простыню до подбородка. — Это мама. У нее есть ключи.
Глава 11. За закрытыми дверями
Скрежет дубликата ключа в замочной скважине прозвучал громче пистолетного выстрела в упор.
Ника слетела с шелковых простыней так, словно постель под ней внезапно превратилась в полынью. Сердце с размаху ударило в горло, перекрывая кислород. Дрожащими, онемевшими пальцами она подхватила с паркета длинный графитовый халат, путаясь в рукавах и судорожно затягивая пояс на талии.
— В гардеробную! Живее, черт тебя дери! — зашипела она, разворачиваясь к кровати с побелевшим от ужаса лицом.
Алехандро даже не шелохнулся.
Он лениво полулежал на подушках, закинув руку за голову. Бронзовая кожа широких плеч и груди была исполосована свежими багровыми царапинами, смоляные кудри растрепаны, а на чувственных губах играла смесь утренней истомы и легкого, насмешливого презрения.
— Что? — его низкий, хриплый после бессонной ночи голос звучал издевательски спокойно.
— В шкаф! За зеркальные двери, немедленно! — Ника метнулась к нему, вцепившись ногтями в его горячее предплечье и буквально стаскивая его с матраса. — У нее есть ключи! Она войдет сюда через три секунды!
Алехандро нехотя поднялся на ноги во весь свой внушительный рост. Он был на голову выше Ники, с хищным рельефом мышц, абсолютно нагой и возмутительно, непоколебимо уверенный в себе. Он перехватил ее ледяные запястья, притянул к себе и заглянул прямо в расширенные, дикие зрачки:
— Ника, очнись. Тебе двадцать девять лет. Ты взрослая женщина, живая легенда спорта, а не шестнадцатилетняя сопливая юниорка в интернате. Ты серьезно требуешь, чтобы взрослый мужик прятался по шкафам, как нашкодивший подросток? Она уже видела репортажи. Она знает, с кем ты уехала с арены. Смысл этого цирка?
— Ты ничего не понимаешь! Ни черта не знаешь про нее! — в голосе Ники сорвалась настоящая, паническая истерика. В этот миг олимпийская чемпионка исчезла: перед ним стояла затравленная, искалеченная годами дрессировки девочка, готовая содрать с себя кожу от страха перед матерью. — Она уничтожит всё! Растопчет меня перед стартом! Пожалуйста, Алехандро… умоляю, ради бога!
В ее глазах плескалась такая неприкрытая, первобытная мука, что Алехандро скрипнул зубами.
— Maldición… — выругался он сквозь зубы.
Ника схватила с пола его кожаные штаны, швырнула ему в грудь и со всей силы толкнула испанца вглубь просторной гардеробной. Зеркальная створка-купе с глухим стуком встала в паз ровно в ту секунду, когда тяжелая входная дверь пентхауса с грохотом распахнулась настежь и ударилась о стену.
Воздух в квартире мгновенно заледенел.
Ника сделала рваный вдох, натянула ворот шелкового халата до самого подбородка, пытаясь скрыть пылающие засосы на шее и ключицах, и на негнущихся, ватных ногах вышла в длинный коридор.
В холле посреди раскиданных вещей стояла Евгения Моро.
Она не сняла строгое черное кашемировое пальто, делавшее ее похожей на гранитный обелиск. Перчатки из тонкой кожи были сжаты в кулаке, как плеть. Ее серо-стальные глаза медленно, с брезгливой методичностью следователя сканировали пространство: брошенный в прихожей мужской ремень с тяжелой пряжкой, втоптанный в ковер шелковый топ Ники, пустые хрустальные бокалы на полу.
В воздухе пентхауса стоял невыносимо плотный, интимный дурман: запах раскаленного воска, сандала, мужского мускуса и откровенного, ненасытного секса.
Взгляд матери наконец уперся в Нику. Ледяной. Уничтожающий.
— Ты не брала трубку сорок два раза, — голос Евгении звучал тихо, но эта тишина звенела страшнее ультразвука.
— Я… я спала, мама, — пересохшими губами выдавила Ника, прижимая ладонь к вороту халата.
— Спала? — Евгения сделала медленный, чеканный шаг вперед. Ее кожаные перчатки хлестнули по воздуху. — До короткой программы на этапе Гран-при в «Берси» осталось меньше двух суток. Сорок часов, Ника! Сорок чертовых часов до выхода на лед перед всем миром! А ты стоишь передо мной на подгибающихся ногах, воняя чужим потом и дешевым борделем!
— Прекрати… — попыталась вставить Ника, но мать сорвалась на оглушительный, вибрирующий крик, от которого задрожали стеклянные перегородки:
— Заткнись! Заткни свою пасть! Ты хоть понимаешь, что ты натворила, дрянь?! Весь мир, вся пресса гудит! Федерация стоит на ушах, министр спорта оборвал мой телефон в пять утра! Национальная героиня Франции, пятикратная олимпийская чемпионка, повела себя как последняя привокзальная шлюха! Позволила какому-то испанскому фигляру спеть о себе серенаду, а потом прыгнула к нему в постель, виляя хвостом на глазах у сотен репортеров!
— Он не фигляр! — Нику затрясло от унижения и ярости, кровь прилила к лицу. — И я не шлюха! Перестань орать на меня в моем собственном доме!
— А кто ты?! — Евгения подошла вплотную, ее лицо исказилось в гримасе неприкрытого отвращения. Она резко протянула руку и с силой рванула шелковый ворот халата Ники в сторону. Ткань затрещала, обнажая ключицы и шею, усыпанные яркими, налитыми кровью багровыми отметинами от губ и зубов. — Посмотри на себя в зеркало! Посмотри! Ты — кусок мяса! Дешевая подстилка для смазливого певца! Ты думаешь, он в тебя влюбился, идиотка?! Ты думаешь, ты нужна ему со своими сломанными костями и вечными тренировками?!
Евгения рассмеялась — сухо, жестоко, ядовито: — Да он обычная пустышка! Нарцисс, который тешит свое убогое эго тем, что затащил в постель саму Нику Моро! Он поимеет тебя еще пару раз, выжмет из этого романа весь возможный пиар для своих дурацких концертов, а потом вышвырнет на помойку, как использованную салфетку! Ты для него — просто трофей с золотой медалью на шее! Пустая, наивная дура, раздвинувшая ноги перед первым же латинским клоуном с гитарой!
Что-то внутри Ники надломилось.
Этот звук был похож на хруст кости под коньком. Двадцать пять лет молчаливого повиновения, детских слез в подушку, страха не оправдать надежд, голодных диет и боли — все это вырвалось наружу лавиной первобытной, слепой ненависти.
— Закрой свой рот! — заорала Ника так, что у нее перехватило дыхание, а в глазах потемнело. Она шагнула на мать, сжав кулаки до побелевших костяшек. — Закрой свой рот, слышишь меня?! Ты говоришь обо мне так, потому что сама никогда не знала, что такое быть желанной! Ты всю жизнь была ледяным куском дерьма! Ты превратила мою жизнь в бесконечный концлагерь!
— Я сделала тебя великой! — прошипела Евгения, ее глаза сузились до змеиных щелей.
— Ты украла у меня жизнь! — Ника срывала голос, слезы ярости брызнули из ее глаз, обжигая щеки. — Ты сожрала папу, довела его до инфаркта своей вечной мерзлотой, а потом взялась за меня! Я для тебя не дочь! Я никогда не была твоим ребенком! Я гребаный выставочный автомат для штамповки золота, который ты продаешь спортивным чиновникам, чтобы тешить свои амбиции несостоявшейся чемпионки! Алехандро хотя бы видит во мне человека! Он смотрит на меня как на женщину, от которой сходят с ума, а не как на набор связок и суставов!
— Он видит в тебе тело на одну ночь! — с ядовитым торжеством отчеканила Евгения, вскинув подбородок. — И когда через неделю он выставит тебя за дверь, ты приползешь ко мне на коленях, умоляя вернуть тебя в спорт! Потому что без меня и без коньков ты — абсолютное, никому не нужное ничтожество!
Воздух между ними накалился до состояния вакуума. Обе женщины тяжело, хрипло дышали, готовые вцепиться друг другу в глотки. Евгения уже занесла руку, чтобы хлестнуть дочь перчатками по лицу…
Раздался мягкий, неторопливый щелчок.
Зеркальная дверь гардеробной плавно отъехала в сторону.
По паркету прозвучали тяжелые, уверенные шаги.
Алехандро не прятался. Он вышел в залитую утренним светом гостиную во всем великолепии своей опасной, первобытной стати. На нем были лишь черные кожаные брюки, низко сидящие на узких бедрах. Мощный торс, расправленные плечи, мокрые смоляные кудри и темные, горящие опасным пламенем глаза хищника, которого посмели потревожить в его логове.
Он не выглядел смущенным. Напротив, от него исходила такая сокрушительная, доминантная сила, что светская чопорность Евгении мгновенно натолкнулась на глухую стену.
Алехандро прошел мимо застывшей в полуобмороке Ники, встал между матерью и дочерью, закрывая Нику своей широкой спиной, и окинул Евгению Моро долгим, ледяным взглядом сверху вниз.
Его лицо было абсолютно непроницаемым, но желваки на скулах ходили ходуном от сдерживаемой ярости.
Евгения Моро впервые в жизни отшатнулась назад на полшага. Ее надменная маска треснула: зрачки расширились, а рот приоткрылся от чистого, парализующего шока. Она не ожидала увидеть его здесь — полуголого, дикого, хозяйски стоящего посреди пентхауса.
В огромной квартире повисла мертвая, оглушительная тишина, в которой было слышно только рваное дыхание Ники.
Алехандро медленно наклонил голову набок. Его голос прозвучал низко, бархатно, с леденящей душу, убийственной вежливостью, в которой сквозила неприкрытая угроза:
— Вы закончили этот базар, мадам Моро? Или у вас в запасе еще пара оскорблений в адрес женщины, чьего мизинца вы не стоите?
Евгения судорожно сжала перчатки, ее губы задрожали от гнева: — Да как ты смеешь… в моем присутствии… щенок…
Алехандро сделал шаг вперед, нависая над ней всей своей мощью, и усмехнулся — хищно, дерзко, выбивая почву из-под ног советской чемпионки:
— Я не наигрался. И вышвыривать ее никто не собирается.
Он обернулся через плечо, поймал ошалевший, круглый от ужаса и потрясения взгляд заплаканной Ники, протянул руку и властно притянул ее к своему обнаженному боку, собственнически положив тяжелую горячую ладонь ей на талию.
Затем он снова посмотрел прямо в лицо онемевшей Евгении и с убийственной, неотвратимой четкостью произнес слова, разорвавшие реальность на куски:
— Я женюсь на ней. Так что потрудитесь впредь выбирать выражения, когда говорите с будущей сеньорой Вальдес. А теперь — покиньте эту квартиру. Нам с моей невестой нужно отдохнуть перед тренировкой.
Глава 12. Проект «Золото»
В воздухе пентхауса повисла такая тяжелая тишина, что было слышно, как за панорамным окном на бульвар Сен-Жермен падает первая осенняя листва.
Евгения Моро смотрела на тяжелую, загорелую ладонь Алехандро, властно лежавшую на обнаженном бедре ее дочери, так, словно туда заползла ядовитая гадюка. Ее лицо, обычно непроницаемое, как гранитная плита, пошло уродливыми серыми пятнами. Женщина, перед которой десятилетиями трепетали министры спорта и президенты международных федераций, стояла посреди чужой гостиной, лишенная дара речи.
— Что ты… что ты сейчас вякнул? — наконец выдавила она пересохшими губами. В ее голосе звенел не гнев — в нем сквозил настоящий, парализующий ступор.
Алехандро даже бровью не повел. Он лишь крепче сжал бедро Ники, притянув ее обнаженное под шелковым халатом тело вплотную к своим бедрам, давая понять: ни один миллиметр этой женщины больше не подлежит обсуждению.
— У вас проблемы со слухом, мадам? — его низкий, хриплый голос сочился убийственной насмешкой. — Я сказал: она будет моей женой. А теперь закройте дверь с той стороны. Вы исчерпали лимит утреннего визита.
Евгения судорожно сглотнула. Ее взгляд метнулся к дочери — растрепанной, босой, с искусанными в кровь губами и алыми пятнами засосов на ключицах. На долю секунды в глазах матери мелькнуло что-то похожее на растерянность, но железная броня советской дрессировки тут же захлопнулась обратно.
— Поговорим на тренировке, — отчеканила Евгения мертвым, леденящим шепотом, от которого мороз побежал по коже. — В десять ноль-ноль, Ника. Попробуй только опоздать хоть на секунду.
Она развернулась на каблуках с военной четкостью и вымелась из квартиры. Тяжелая дубовая дверь парадной захлопнулась с глухим, вибрирующим ударом, от которого зазвенели хрустальные подвески на люстре.
В пентхаусе снова воцарилась тишина. Но теперь она искрила другим напряжением.
Ника резко вырвалась из хватки Алехандро, отшатнувшись на пару шагов. Ее трясло крупной дрожью — адреналиновый откат накрыл тело ледяной волной.
— Ты совсем спятил?! — сорвалась она на придушенный крик, запуская пальцы в спутанные платиновые волосы. — «Я на ней женюсь»?! Ты в своем уме, Алехандро?! Ты понимаешь, что ты только что ей сказал?! Ты… ты явно шутишь, скажи, что это был дурацкий блеф, чтобы она ушла!
Алехандро стоял посреди комнаты, не двигаясь. Ни тени усмешки. Смоляные брови сведены к переносице, темные глаза потемнели до цвета сырой нефти.
— Я похож на человека, который шутит такими вещами, Ника? — негромко произнес он, делая к ней медленный, вкрадчивый шаг.
— Мы знакомы три недели! — Ника отступила назад, пока ее поясница не уперлась в холодную мраморную столешницу острова. — Ты мировая звезда, у тебя тур, у меня Олимпиада через три месяца! Какая к черту свадьба?!