Пока ты будешь рядом
— Мне плевать на три недели, — отрезал он, подойдя вплотную.
Его мощная фигура нависла над ней, заслоняя утренний свет. Он уперся ладонями в мрамор по обе стороны от ее талии, вновь запирая Нику в тесную ловушку. Жар его обнаженного торса обжег ее сквозь тонкий шелк халата.
— Я видел тысячи женщин, Ника. Лощеных, доступных, готовых ползать на коленях за один мой автограф, — его голос понизился до глухого, вибрирующего рокота, от которого у нее внутри все сжалось в сладкий спазм. — Но ты… ты смотришь на меня так, будто готова перегрызть мне горло. Ты сбегаешь, ты дерешься, ты держишь этот чертов лед внутри себя. А сегодня я смотрел, как эта старая ведьма топчет тебя в грязь, и понимал: я никому не позволю сделать тебе больно. Ты будешь моей. Официально. Перед всем этим чертовым миром.
— Алехандро… — выдохнула она, но ее голос предательски дрогнул.
В его взгляде не было игры. Там горело чистое, первобытное безумие собственника — дикое, опасное и до одури пьянящее. Страх, унижение от слов матери, ярость и закипающая в крови страсть смешались в единый разрушительный коктейль.
— Замолчи, — прорычал он.
Его рука метнулась вперед, пальцы впились в ткань ее халата на груди и одним резким, яростным рывком сорвали пояс. Шелк распахнулся, обнажая ее бледное, гибкое, идеальное тело утреннему свету.
Алехандро шумно, со свистом втянул воздух сквозь зубы. Его зрачки затопили радужку целиком. Больше не было ни споров, ни слов.
Он подхватил ее за бедра, рывком вздернул вверх и посадил прямо на холодный черный мрамор столешницы. Холод камня, ударивший по обнаженным ягодицам, заставил Нику резко выгнуться навстречу его обжигающему телу. Алехандро врезался в ее рот жадным, злым, сокрушительным поцелуем, заставляя стон захлебнуться в горле.
Это не было лаской — это была первобытная битва за власть.
Его пальцы, грубые и горячие, безжалостно сжали ее талию, оставляя красные следы на белой коже. Он целовал ее так, будто выжигал из ее памяти каждое ядовитое слово Евгении. Его язык исследовал ее рот с ненасытной жаждой, ладони скользнули вверх, сминая упругую грудь, заставляя соски затвердеть до острой, колющей боли.
Ника простонала в его губы, теряя остатки самообладания. Ее ноги сами собой обвили его узкие бедра, прижимая к себе, чувствуя твердую, пульсирующую сталь его желания сквозь кожаные брюки. Она вцепилась ногтями в его плечи, раздирая кожу, требуя большего, требуя этой дикой боли, которая вытесняла душевную пустоту.
Алехандро с глухим рычанием расстегнул брюки, не прерывая поцелуя. Одним движением он освободился от одежды, развел ее колени шире и вошел в нее на всю длину — резко, глубоко, без подготовки, выбивая из легких Ники пронзительный вскрик.
Она запрокинула голову назад. Мраморная поверхность за ее спиной жалобно заскрипела под их весом.
Он двигался внутри нее мощно, свирепо, задавая сокрушительный, животный ритм. Каждый его толчок отзывался электрическим взрывом внизу живота, растекаясь раскаленным свинцом по венам. Ника стонала в голос, не сдерживаясь, запрокидывая бедра навстречу каждому удару. Ее пальцы скользили по его взмокшей от пота спине, ловя каждое мышечное сокращение.
— Смотри на меня, — тяжело, прерывисто шептал он ей в самое ухо, прикусывая мочку до крови. — Чья ты, Ника? Скажи мне.
— Твоя… господи, Алехандро… твоя! — сорвалось с ее губ в полубреду.
Его темп стал невыносимо быстрым, на грани потери сознания. Воздух на кухне накалился до предела, пахло сексом, потом и растерзанным шелком. Напряжение скрутило ее мышцы в тугую спираль, и в следующую секунду Нику накрыло сокрушительной, ослепляющей вспышкой оргазма. Она закричала, изогнувшись всем телом, впиваясь зубами в его ключицу. Алехандро зарычал, кончая следом — глубоко, судорожно содрогаясь всем телом и прижимая ее к себе так сильно, что затрещали ребра.
Несколько минут они задыхались в объятиях друг друга на кухонном острове, пока бешено колотящиеся сердца не начали замедлять свой бег.
В девять пятьдесят пять утра Ника перешагнула порог ледового дворца в Булонь-Бийанкур.
Никаких следов утренней драмы: платиновые волосы забраны в тугой, идеальный пучок, черное термободи облегает выточенную фигуру, коньки зашнурованы с хирургической точностью. Лишь темные тени под глазами и воротник-стойка, плотно прикрывающий багровые отметины на шее.
На катке стояла погребальная тишина. Основной свет был приглушен.
У бортика стояла Евгения Моро. За ее спиной жался бледный хореограф Жан-Люк, судорожно перебирающий ноты на планшете.
— Пять минут до начала, — сухо бросила Евгения, не глядя на дочь. — Снимай чехлы.
Ника молча ступила на лед. Холод полоснул по разгоряченным мышцам, мгновенно выстраивая в голове привычную стену концентрации.
— Музыку, — скомандовала мать в микрофон.
Зазвучали резкие аккорды короткой программы. Ника набрала ход, готовясь к первому тройному акселю. Но Евгения нажала кнопку стоп уже через пятнадцать секунд.
— Стоп! — рявкнул динамик. — Ноги ватные! Корпус завален! Ты не скользишь, ты тащишься, как дохлая кляча! Что, пальцы певца отпечатались на твоих связках?! Сначала!
Ника развернулась, стиснув зубы.
Следующие два часа превратились в изощренную моральную бойню. Евгения цеплялась к каждому взмаху ресниц, к каждому миллиметру дуги выезда. Она останавливала программу тридцать раз, заставляя повторять сложнейшие заходы на прыжки на пределе физических возможностей.
— Ты позорище! — орала мать через бортик, когда Ника после сложнейшего четверного флипа едва удержала равновесие, коснувшись льда рукой. — Ты продала свой талант за похоть! Ты выйдешь послезавтра в «Берси» и опозоришься на глазах у всего мира! Твои японки сотрут тебя в порошок, а этот твой испанец даже не вспомнит твоего имени, когда тебя выбросят из сборной!
Жан-Люк в ужасе прижал ладони ко рту: — Евгения, умоляю, остановись, у нее перегрузка голеностопа…
— Заткнись, Жан-Люк! — рявкнула Моро-старшая. — Она должна понять, кто она такая без меня! Пустое место! Очередная баба с раздвинутыми ногами!
На арене повисла звенящая, морозная тишина.
Ника медленно поднялась со льда. Стряхнула иней с черных перчаток. Ее голубые глаза, обычно ясные и холодные, зажглись таким диким, мертвенным пламенем, что Евгения невольно осеклась на полуслове.
Фигуристка не поехала к бортику калитки. Она набрала бешеную скорость за три мощных шага, взмыла в воздух и с оглушительным треском вкрутилась в сложнейший четверной лутц.
Четыре чистейших оборота. Идеальный, ледяной, монументальный выезд прямо перед носом матери. Острие конька взметнуло ледяную крошку, обдавшую подол черного пальто Евгении.
Ника затормозила боком, глядя матери прямо в глаза. Ее дыхание было ровным, а голос прозвучал так тихо и раздельно, что эхо разнесло его под куполом катка, как погребальный колокол:
— Я выйду послезавтра на лед. И выиграю этот этап.
Она сделала паузу, не отводя немигающего взгляда.
— Потом я выиграю чемпионат Европы. А затем поеду в Милан и заберу свое шестое олимпийское золото. Для тебя. Для страны. Для твоих проклятых амбиций.
Губы Ники тронула ледяная, презрительная усмешка:
— Я выиграю для тебя абсолютно всё, мама. И надеюсь, после этого ты наконец-то навсегда исчезнешь из моей жизни и оставишь меня в покое. Потому что ты права в одном: я никогда не была для тебя дочерью. Я была просто твоим успешным золотым проектом.
Она развернулась, не дожидаясь ответа. Подъехала к калитке, на глазах у онемевшего хореографа одним резким движением натянула пластиковые чехлы на лезвия и зашагала в раздевалку.
Евгения Моро осталась стоять у борта одна — впервые в жизни раздавленная величием чудовища, которое сама же и создала.
Глава 13. Золотой шторм и запах белых роз
Если бы медийное пространство планеты измерялось в мегатоннах тротила, то взрыв, сотрясший его в начале ноября, стер бы с лица земли все остальные инфоповоды.
Парижский выход из «Аккор Арены» за руку, ночные кадры у подъезда на Сен-Жермен и, наконец, сенсационный инсайд от окружения испанца разорвали интернет в клочья. Хэштег #NikaAlejandro взлетел на первую строчку мировых трендов X (бывшего Твиттера) за какие-то сорок минут и не покидал ее четыре недели подряд.
Таблоиды сошли с ума. Американский People вышел с обложкой: «Лед и пламя: роман тысячелетия». Британский The Sun строчил поминутные хроники их перемещений, а испанская ¡Hola! выпустила специальный стостраничный номер, посвященный генеалогическому древу Моро и Вальдеса.
Но самым удивительным стало другое: многомиллионная армия фанаток Алехандро, славившаяся своей звериной ревностью к любым женщинам на горизонте кумира, не устроила бойкот. Напротив, они капитулировали. Увидеть рядом со своим кумиром не банальную инстаграм-модель, а живую богиню — пятикратную олимпийскую чемпионку, способную перекрутить в воздухе законы тяготения, — оказалось для них поводом для гордости. Фан-аккаунты певца мгновенно сменили аватарки на фотографии Ники. Ее аккаунт перевалил за отметку в сто миллионов подписчиков с такой скоростью, что серверы на несколько часов заморозили счетчик.
Под их редкими совместными фото — смазанный снимок в зеркале лифта, где Алехандро со спины зарывается лицом в ее платиновые волосы, пока Ника держит телефон; сплетенные пальцы на фоне ночного неба Мадрида — количество лайков зашкаливало за двенадцать миллионов. Комментарии ломились от восторга: «Если они не поженятся, я перестану верить в любовь», «Она единственная королева, достойная его трона».
А Ника тем временем крушила мир.
Слова, брошенные матери на холодном катке в Булонь-Бийанкур, стали ее новым кредо. Этап Гран-при во Франции в «Берси»? Первое место с отрывом в рекордные двадцать восемь баллов от ближайшей японки. Трибуны ревели так, что трещали барабанные перепонки, бросая на лед сотни плюшевых игрушек и охапки цветов.
Следом — этап в Осаке. Ника вышла на лед с перемотанным тугим тейпом голеностопом, с каменным выражением породистого лица и приземлила четыре четверных прыжка, заставив японских судей стоя аплодировать ее технике. Она побеждала назло. Назло матери, назло спортивным чиновникам, шептавшимся о ее «ветеранском» возрасте, назло критикам. Она не просто выигрывала — она методично зачищала пьедестал, не оставляя соперницам даже призрачного шанса на золото.
Слух о том, что предложение уже сделано и свадьба назначена на весну, сразу после олимпийского сезона, сдетонировал с новой силой.
Почтовый ящик Марка, ее агента, просто заблокировали из-за перегрузки серверов. Модные дома устроили гладиаторские бои за право сшить подвенечный наряд: креативные директора Dior, Chanel, Valentino и Schiaparelliлично обрывали телефоны, предлагая эксклюзивные контракты с семью нулями, лишь бы Ника Моро шагнула к алтарю в их шелках. Ювелирные дома дрались за тиары, а журнал Vogue предложил историческую сделку — освещение подготовки и церемонии с обложками в тридцати странах одновременно.
Но за кулисами этой ослепительной сказки реальность пахла не французскими духами, а мазью от гематом, лидокаином и раскаленной изоляцией перегруженного организма.
Их графики напоминали встречные кометы: Алехандро разрывал арены Латинской Америки и Германии в рамках финала своего мирового тура, Ника курсировала между Парижем, реабилитационными центрами в Швейцарии и ледовыми катками. Они не видели друг друга неделями.
Их роман жил в ночных звонках по FaceTime в три часа ночи, когда Алехандро, измотанный, с мокрыми смоляными кудрями после концерта в Берлине, лежал на гостиничной кровати и слушал ее тихое, сонное дыхание через экран. Он присылал ей цветы в каждую точку земного шара — в отель в Токио ее номер заставили белыми гардениями, в Турине — розами. Она отправляла ему короткие видео с тренировок, где после сложнейших каскадов посылала воздушный поцелуй прямо в камеру, вызывая у него хриплый, собственнический стон по ту сторону океана: «Еще две недели, mi reina. И я запру тебя в нашем доме на месяц».
Даже Евгения Моро, казалось, временно сложила оружие.
То ли железная женщина поняла, что передавила пружину, то ли ее остудил абсолютный, безупречный триумф Ники на всех стартах, но она замолчала. На тренировках мать больше не сыпала ядом: ее команды стали сухими, чисто профессиональными, без личных выпадов. Она молча наблюдала, как дочь переписывает историю мирового спорта, словно приняв неизбежное: контроль потерян, птица вырвалась из клетки, но продолжает нести золотые яйца.
— Так, Chanel предлагает фату длиной в девять метров с вышитыми вручную олимпийскими кольцами из платиновой нити, — Кейт сидела по-турецки на полу просторной гардеробной Ники, обложенная десятками каталогов, образцами тончайшего кружева шантильи и эскизами. — Но я сказала их директору, что олимпийские кольца на подоле — это безвкусица для дубайских шейхов, и если они не переделают концепт под чистый минимализм, я лично сожгу их образцы перед входом на Вандомскую площадь!
— Кейт, умерь пыл, — мягко осадила ее Милли, аккуратно листая тяжелый альбом эскизов Schiaparelli с золотыми анатомическими корсетами. Она сидела на диване, потягивая жасминовый чай. — Свадьба Ники — это не просто светский раут. С точки зрения ритуальной семиотики, это манифест. Наряд должен отражать ее суть: абсолютная чистота линий, монументальность и скрытая, сдержанная чувственность. Никаких кринолинов, упаси боже. Она не принцесса из мультфильма, она королева воинов.
Ника лежала на широком белом шезлонге, вытянув длинные ноги. На ее правой лодыжке пульсировал тяжелый компрессионный сапог криотерапии, с шипением нагнетающий ледяной воздух к воспаленным связкам, а на пояснице грелся миостимулятор.
Но на ее лице играла легкая, расслабленная улыбка. Впервые за долгие годы она чувствовала то, чего была лишена с самого детства — надежду на нормальную жизнь.
— Я хочу, чтобы платье сшила ты, Кейт, — негромко произнесла Ника, приоткрыв глаза.
Кейт замерла с каталогом в руках. Ее зеленые кошачьи глаза распахнулись шире обычного: — Что?.. Ника, там контракты от мировых гигантов… они заплатят миллионы за одно упоминание бренда…
— Мне плевать на их миллионы, — Ника слабо усмехнулась, протянув руку и коснувшись рыжих локонов подруги. — Ты была со мной, когда мы красили шифон в эмалированном тазу на Монмартре. Ты заслужила эту обложку Vogue больше, чем все парижские кутюрье вместе взятые. Сшей мне платье. Простое. Белое. Такое, чтобы, когда Алехандро увидел меня у алтаря, он забыл слова всех своих песен.
У Кейт предательски заблестели ресницы, но она тут же воинственно шмыгнула носом: — Черт бы тебя побрал, Моро. Теперь мне придется не спать три месяца, выискивая лучший шелк на фабриках Комо. Милли, наливай шампанское, мы только что отобрали контракт века у Карла Лагерфельда с того света!
Комната наполнилась их звонким, теплым смехом — тем самым, который лечил душевные раны лучше любых медикаментов. Ника смотрела на подруг, на эскизы, на кольцо с крупным чистейшим бриллиантом огранки «изумруд», мерцающее на ее безымянном пальце — подарок Алехандро, присланный с курьером прямо на банкет после этапа в Японии, — и в груди разливалось странное, незнакомое щемящее тепло.
Она была счастлива. По-настоящему.
Да, каждое утро тело отзывалось ноющей, глубокой болью. Хрящи в коленях истончились до предела, спина по вечерам горела адским пламенем, требуя лошадиных доз обезболивающих пластырей, а врачи олимпийского комитета хмурились над каждым снимком МРТ, качая головами. Но теперь эта боль не казалась бессмысленной каторгой.
У нее была цель.
Еще два месяца. Финал Гран-при в Турине, национальный отбор, а затем — Милан. Шестое олимпийское золото, лебединая песня на глазах у всего мира, а после — финишная черта. Алтарь старинной базилики, белые розы, кольцо на пальце и теплые, надежные руки мужчины, который обещал закрыть ее от всего мира.
Ника глубоко вдохнула прохладный воздух пентхауса, чувствуя под пальцами холодный металл кольца. Она верила, что сможет пройти через этот огонь. Она не знала — и не могла знать, — что судьба уже занесла над ее головой самый безжалостный, сокрушительный клинок.
Глава 14. Черный лед «Берси»
Утро того дня началось с фальшивого, призрачного спокойствия.
Париж лежал под плотным куполом пепельно-серого декабрьского неба. С Сены наползал промозглый, липкий туман, размывая контуры мостов и облепляя лобовое стекло черного представительского седана, увозившего Нику на арену «Берси».
Город жил ею.
На бульварах пестрели растяжки с ее портретом в полный рост: ледяная валькирия в полете, подпись золотыми буквами — «Последний полет королевы. Дорога на Олимпиаду». В утренних выпусках радиостанций спортивные комментаторы спорили лишь об одном: с каким именно историческим мировым рекордом Ника Моро завершит этот квалификационный старт перед отъездом в олимпийскую деревню. О ее соперницах говорили вскользь — как о декорациях к триумфу живой легенды.
Ника сидела на заднем сиденье, прислонившись виском к стеклу. Пальцы в тонких кашемировых перчатках грели чашку с травяным сбором. На безымянном пальце правой руки сквозь шерсть отчетливо проступала выпуклость бриллианта в шесть карат.
Она чувствовала себя натянутой струной — тонкой, вибрирующей от запредельного напряжения, но непоколебимо верящей в то, что музыка будет звучать вечно. За последние недели она привыкла к боли в изношенных суставах, научилась глушить приступы ноющей тоски короткими ночными звонками в Мадрид и искренне верила: сегодня она поставит жирную точку. Откатает обе программы, заберет путевку на свои шестые Игры, а весной — весной начнется другая жизнь. Жизнь, где ее любят не за баллы в протоколах.
В двенадцать дня дворец спорта «Берси» уже гудел, как встревоженный гигантский улей. Запах разогретого софитами льда, машинного масла полировочных комбайнов и нервного пота сотен спортсменов забивал ноздри.
В персональной раздевалке Ники царила полутьма.
На туалетном столике в массивной хрустальной вазе стояли пятьдесят алых роз с длинными стеблями — свежие, с капельками росы на бархатных лепестках. Доставка из Мадрида прибыла ровно к началу разминки. Рядом лежала карточка с его размашистым, небрежным почерком: «Каждый оборот твоего конька — в моем сердце. Разорви этот лед, mi reina. Я смотрю трансляцию. Жду тебя дома».
Еще сорок минут назад он звонил ей. Его голос в трубке звучал низко, с той самой хриплой, обволакивающей нежностью, которая когда-то заставила ее сбежать с собственного льда на палубу катера: — Ты не волнуешься, Ника? — Я никогда не волнуюсь перед стартом, Алехандро,— ответила она тогда, нанося тонкие стрелки на веки.— Моя ледяная гордость… — рассмеялся он тихо в трубку. — Я горжусь тобой. Выйди и покажи им, чье имя они должны шептать на коленях. Люблю тебя.
Эти слова все еще грели ее грудь, словно чашка горячего чая на морозе.
Кейт затянула последний невидимый крючок на спине ее соревновательного костюма. Платье было произведением искусства: графитово-серебряный градиент, сложнейшая драпировка из невесомого шелка, обнаженная спина и тысячи микроскопических кристаллов Swarovski, мерцающих, как застывшие капли инея на темной воде.
— Ты выглядишь как богиня возмездия, Моро, — выдохнула Кейт, сжимая ее плечи и глядя на отражение подруги в зеркале. — Иди и уничтожь их всех. Мы с Милли будем на первом ряду у судейского борта.
Кейт чмокнула ее в висок и выскользнула из комнаты.
Ника осталась одна. Она опустилась на скамейку, поправила термочехлы на ослепительно белых коньках и прикрыла глаза, настраивая дыхание на четыре счета. Вдох. Выдох. Пульс опустился до привычных пятидесяти пяти ударов.
В дверь резко, требовательно постучали. В щель просунулось бледное, взмыленное лицо второго тренера: — Ника, две минуты до выхода! Сильнейшая разминка выходит на лед! Мама уже у калитки!
— Иду, — спокойно отозвалась она.
Ника поднялась, взяла со столика телефон, чтобы убрать его в сумку и выключить звук перед прокатом.
Экран вспыхнул прямо в ее ладони.
Это не было сообщение. Это был багровый push-аватар от крупнейшего испаноязычного новостного портала El Confidencial, пришедший одновременно с серией истерических, судорожных сообщений от Марка:«Ника, не читай!»«Ника, положи трубку, мы всё блокируем!»«Откажись от проката, сошлись на связку, не выходи!»
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: