На чужих кривых дорогах
Таня чуть отстранилась, подняла на мать печальные глаза, не ответила на ласку, и это было так на неё непохоже.
Сердце Лидии будто сжалось железным обручем. Она всегда остро реагировала на недобрые эмоции своих близких.
- Почему ты одна?
Таня сидела на садовой скамейке, хмуро смотрела на плавающих лебедей в пруду.
- Мадемуазель Эмили ушла за шалью.
Лидия этому только обрадовалась. Как хорошо побыть с дочерью наедине. Села рядом.
- Мне кажется, что ты грустишь…
Таня несколько мгновений глядела на мать, ничего не ответила, снова повернулась к лебедям. Вздохнула.
И словно морозные когти процарапали спину Лидии. Неужели она опять что-то натворила? Но как расспросить? Признаться, что она ничего не помнит, было немыслимо.
- Расскажи мне, - голос чуть дрогнул.
Таня почувствовала тоскливую неуверенность матери, её губы задрожали, а слёзы часто-часто закапали из глаз.
- Дорогая моя, что случилось?
Лидия Ивановна попыталась обнять дочь, но её фигурка при прикосновении материнских рук словно окаменела, девочка не захотела объятий.
Лидия встала со скамейки, присела на корточки у ног дочери, заглянула ей в глаза. Та закрыла лицо ладошками, словно не желала видеть мать. И это было уже слишком. Лидии показалось, что мир рухнул на её бедную голову.
Это её болезнь… Жизнь становится невыносимой.
А Лидия, похоже, становится непредсказуемой. Возможно, пришла пора её изолировать. Отправить в глухую деревню, как когда-то матушку.
Женщина едва сдержалась, чтобы тоже не заплакать, промолвила тихо и виновато, готовая выслушать очередную плохую новость.
- Я не понимаю… Расскажи...
- Зачем ты прогнала Марусю?
- Марусю? Разве её нет?
Но потом сообразила, что не видела девчонку вот уже несколько дней.
Но Лидия нечасто выходила из своей половины. И то, что Маруся не попадалась ей на глаза, не казалось странным. Мало ли где бегает эта симпатичная беленькая крестьяночка – подружка дочери.
Вот из-за подобных частых отлучек гувернантки Таня и сдружилась с маленькой прислугой. Лидия понимала, что это неправильно, но ей казалось, что в детском возрасте вполне допустима такая близость.
Гораздо неприятней было то, что мадемуазель Эмили бросает свою воспитанницу одну. Она даже жаловалась мужу, но Сергей Дмитриевич не увидел в этом ничего предосудительного. Он считал, что дочь уже большая, и побыть несколько минут в одиночестве ей может быть даже полезно.
А Таня не была в одиночестве, пока рядом находилась Маруся. Теперь её нет? Лидия её прогнала?
Это была такая чушь, что всё внутри запротестовало. Не прогоняла она Марусю! Просто не могла! Ей и самой бесконечно нравилась эта малышка. Она даже подумывала взять её в семью на воспитание. Как-то устроить судьбу.
Но этот протест возник лишь на несколько мгновений. А потом…
Потом вспомнилась ночь. Гроза за окном. Какой-то ужас… Какое-то страшное беспокойство… Марусины испуганные глаза… Окно…
Воспоминание смутное-смутное, обрывистое, нелогичное, словно дурной сон.
А сон ли это?
Лидия в замешательстве посмотрела на дочь. Спросила неуверенно:
- А что сказал папа?
- Он сказал, что ты её выгнала из дома. Ночью. В грозу. Одну.
Лидия почувствовала, что в этом прекрасном месте, у пруда, возле которого она любила посидеть с книгой в руках, рядом с чудесными белыми птицами, ей невыносимо… Так невыносимо, что она может задохнуться от горя.
Ей хотелось пообещать дочери, что она попробует всё исправить, что она попытается найти Марусю, но сдержалась.
Разве она может что-либо обещать?
Глава 25
- Будешь теперь с нами. Как говорит Митька, впятером веселее, - предложила Нюра Ксени, и ей показалось, что та не особо обрадовалась. Отвела глаза в сторону, промолчала. Но осталась.
До обеда спали, бабка караулила. Ей не надо много сна – так она объяснила всем про старость. Потом весь день брели вдоль реки. Уходить в лес, тянувшийся вдалеке справа, не хотелось. Лес теперь пугал. Там за каждым кустом мерещились бы разбойники.
Поэтому они брели по открытому высокому берегу. Часто оглядывались назад, проверяя, нет ли погони. Сзади далеко просматривалось пространство, и было оно безлюдно.
- Если что, - соображал Митька, - рванём через реку на ту сторону.
Речка петляла по лугу. На противоположной стороне пологий берег переходил в зелёные кусты, кое-где виднелись рощи, места ненадёжные, чтобы спрятаться, но ведь достаточно укрыть всего лишь Ксеню. А ими разбойники не должны бы заинтересоваться, ведь не могут же они знать, что именно их компания жила в лесной избушке, что это они утянули два золотых червонца, а потом и Ксеню в придачу. Мало ли народу по дорогам бродит?
Ксеня толком не объяснила, зачем она понадобилась лиходеям.
- Я шла по полю, а они на конях догнали… Окружили…
- Эта? – спросил чернявый, с густыми кудрявыми лохмами.
- Эй, тебя как зовут? – вместо ответа спросил другой, лысый, как коленка.
Но девушка молча вертелась вокруг себя, пытаясь рассмотреть угрозу. Угроза была со всех сторон. Не было щели, в которую она могла бы нырнуть. Да и если бы убежала – надолго ли ей хватило бы этого бега? Что она могла сделать посреди пустынной дороги, где позади едва виднелось село, впереди редкие кусты, а вокруг бандитские морды на лошадях.
- Она, кажись… Девка, ты в том селе только что была? – лысый махнул рукой назад.
«Украла… Они думают, что я что-то украла».
Девушка вжала голову в плечи, догадываясь, что сейчас будут рвать одежду, обыскивать и бить.
«Наверное, пропало что-то маленькое…».
У Ксени в руках не было узелка. Только палка. Всё остальное имущество легко помещалось за пазухой.
- Поедешь с нами. Не бойся, не тронем. Глаза только завяжем – тебе же лучше, если завяжем.
Но Ксеня несогласно замотала головой, а потом всё же побежала. Недолго.
- Не обидели? - бабка бегло окинула взглядом девку.
- Ого, не обидели! – вмешался Митька. – Так зашвырнули в яму, что как только кости целы остались.
- Да нет… Я не зашиблась. Там солома, - Ксеня виновато улыбнулась Митьке, как будто ей совестно стало, что он её пожалел, когда она того не заслужила. Потом ответила бабке, - не обидели.
И Митька понял, что они говорили о чём-то своём, непонятном.
На закате остановились в безлюдном и очень красивом месте. Может, особое очарование ему придавали оранжевые краски раннего летнего вечера, может, цветущий луг, что пестрел множеством васильков и ромашек, а может, река, что отступала от высокого берега, образуя песчаную косу, как раз такую, на которой они могли бы обосноваться, даже разжечь костёр, и их не видно было бы со стороны.
- Здесь остановимся, - облегчённо выдохнула бабка.
- Надолго?
- Ну… может на пару денёчков. Пока не сообразим, куда дальше.
Хоть старость, со слов Нюры, не требовала много сна и еды, всё же это не такая штука, чтобы дни и ночи проводить на ногах. Бабка с опаской вытянула шею, осматривая с обрыва место предполагаемой стоянки.
– Только как туда спуститься?
А дети уже поползли вниз, стараясь поскорее освоить новое место. Спустились шустро и без труда, оставляя после себя полукруглые русла и съезжая вместе с песком. Но Нюра поняла, что так не сумеет. Она медленно пошла вдоль берега, подыскивая что-нибудь более подходящее.
- Ба, да не бойся, - кричала снизу Маруся. – Прямо садись и съезжай. Как с горки зимой.
- Ага, - не соглашалась старушка. – Легко сказать. Когдай-то я последний раз с горки съезжала?
А дети уже забрались наверх и усаживали Ольгу. Ксеня не стала ждать, когда её начнут уговаривать, сама съехала. У Ольги тоже получилось. И Нюра остановилась в нерешительности. Может, и в самом деле попробовать?
Эх, была-не была.
Бабуля подхватила свою юбку, устроилась поудобней, покрутилась чуть-чуть и… ничего. Не ехалось. Но тут Маруся с Митькой догадались в чём дело, подскочили сзади и подтолкнули немного. Один немного, вторая немного, и получилось многовато.
Ух! У Нюры даже дух захватило! Ветер в ушах запел что-то молодое и задорное. Так не пел ей он уже лет шестьдесят, если верить смутным подсчётам.
Но ноги вдруг встретили нечаянное препятствие в виде какого-то корня в песке и воткнулись в него. Но так как к этому времени бабуля уже набрала приличную скорость, то неведомая сила её подхватила, перенесла через препятствие, заодно перекувырнув в воздухе, и дальше старушка спускалась уже головой вперёд и животом вниз, распластав на лету руки по сторонам.
Все стояли, раскрыв рты и вытаращив в ужасе глаза. Почти все. Ольга с улыбкой любовалась, как ветер выворачивает ивовые листики наизнанку, а на бабку внимания не обратила.
И бабка приземлилась с глухим «пухх».
На несколько мгновений наступила тишина.
А потом послушалось тихое, может даже немного смиренное «ох», и Нюра зашевелилась.
С трудом поднялась, повернулась, окинула взглядом свой путь.
- Не… Если мы здесь останемся, то надо поискать другую дорогу. А пока давайте, что ли огонь разожжём…
- Это я сейчас мигом, - обрадовался Митька бабкиной живучести.
А Маруся побежала собирать сухие ветки. Их было немало – на песчаной косе росли ивы.
А когда языки костра весело заплясали, Ксеня робко подняла голову на Нюру.
- Мне надо назад…
- Куда назад? – бабка чуть не задохнулась от неожиданности.
- В лес… К разбойникам… - Ксеня опустила виноватые глаза.
Но её лицо было такое… Нет, она не плакала. Это у Маруси немилосердно защипало в носу и покраснели глаза.
Ксеня была переполнена таким количеством горького одиночества, что его почувствовала даже Ольга и болезненно заломила брови.
- Я потеряла…
- Что ты потеряла?
- У меня была птица-душа… Я её потеряла… В яме… Мне надо вернуться.
Так вот почему она едва шла, поминутно оглядываясь назад.
- А что за птица-душа? – спросил Митька.
И Ксеня сложила ладони вместе, потом чуть раскрыла их, словно бутон.
- Моя… Птица-душа.
Бабка только покачала головой. Что за птица – не догадалась и она, но оглядела девок и нахмурилась… Какие же они жалкие… Просто сердце разрывалось на куски.
«Сами вы как птицы… Побитые только…».1
___________________________
1 Уважаемый читатель, в этом произведении несколько сюжетных линий, и одна из них начинается в романе «Не плачь, моя белая птица». Но эти книги можно читать отдельно без потери смысла.
Глава 26
За непонятной птицей-душой одну Ксеню отпустить не рискнули, бабка с большой неохотой разрешила идти и Митьке. Вот они вдвоём следующим утром и пробирались сквозь лесные чащобы. И по представлениям Митьки, были уже недалеко от цели, когда раздались мужские голоса.
- Тихо! – Митька схватил Ксеню за руку. – Слышишь?
Девушка часто закивала.
- Там дорога! Давай назад! – Митька потянул Ксеню за широкий поваленный ствол. Укрылись за ним и за чахлыми лесными кустами.
Вскоре показались всадники. Впереди чёрный лохматый мужик, рядом с ним лысый, позади ещё несколько человек верхом.
«Они!» - Митька расширил глаза и кивнул. Ксеня кивнула в ответ. Замерли.
- Ускользнула, как змеюка между зубьями вил.
- Чума, слышь, я говорю, не иначе, как нечистая сила её вытянула из ямы.
- А я ночью кабудто что-то слышал…
- А чего ж ты не встал и не проверил, коли слышал?
- Да не… Я так… Показалось, наверное.
- А можа, другую девку поищем? Мало ли на свете Ксений? Можа, другая сойдёт?
- Другая не сойдёт. По всем приметам нам эта нужна.
- И где ж её теперича найти? Легче другую…
- Дурак ты, что ли? Если б было легче, давно бы уже взяли. Другим девкам нечистая сила не отдаст клад, потому как такое заклятие наложено Кудеяром.
- Ладно, Чума, понял…
- Хорошо, что хоть своё добро не потеряли.
- Не, ты видел, там то ли крот поковырялся, то ли ещё какой хрен? Они прямо рассыпаны были. И как их никто не заметил?
- Да в ту глушь никто и не ходит.
- Не скажи… Какой-нибудь охотник рано или поздно забрёл бы.
- Ну да… Это мы вовремя прибыли. А то остались бы при своих интересах.
- И девку упустили…
- Во змеюка. Я ещё тогда на неё глянул, даже оторопь взяла.
- Знать, не напрасно про неё молва идёт…
- Говорят, как на кого глянет, сразу нутро его увидит…
- Ну это смотря какое нутро. Я, к примеру, на твою харю гляну, сразу угадаю, что ты пожрать не дурак.
Разговоры стали затихать.
- Это про тебя сейчас говорили?
Ксеня в недоумении подняла плечи.
- Ты, что ли, чужое нутро можешь увидеть?
- Как это?
- Не знаю. Дураки, короче, эти разбойники. Идём.
Пошли дальше.
Нежданная встреча в лесу обрадовала. Значит, лиходеи отправились своей дорогой дальше, значит, никто им теперь не помешает.
К полудню дошли до озера. Долго прислушивались, приглядывались, но всё было тихо.
Пошли к избушке.
На этот раз она стояла, раззявив низкую дверь нараспашку.
- Бросили лачугу, - задумчиво произнёс Митька. – Глянь, а там яма выкопана. Её раньше не было.
Подошли ближе. У широкого дуба зияла неглубокая дыра, теперь кое-как закиданная землёй.
- Наверное, здесь они прятали своё золото… А Ольга нашла.
Но Ксеню не интересовала чужая яма, она уже хлопотала у своей - пыталась поднять крышку от подземелья.
- Погоди, дай я помогу.
Вдвоём быстро справились, откинули крышку, заглянули внутрь.
Теперь в свете дня можно было рассмотреть темницу. Хотя рассматривать особо нечего – глубокая, на дне солома, всё.
Никакую птицу Митька не увидел. Но это и не удивительно. Солома была изрядно перерыта то ли их ногами, то ли ещё чьими-то.
- Надо туда лезть. Слышь, Ксень? Я полезу, я быстрее.
Митька привязал длинную верёвку, связанную из нескольких коротких, к ближайшему дереву и мигом спустился вниз. Ксеня легла у ямы, заглядывая через край.
- Ты хоть по сторонам посматривай, - наказал Митька.
И Ксеня послушно завертела головой. Но в лесу было тихо.
- Нашёл что-то… Эта? – поднял Митька небольшую деревянную коробочку над головой.
- Не-ет.
- Что это такое? – Митька попробовал её открыть, но она не поддавалась. – Потом погляжу, - сунул за пазуху и снова зашуршал соломой.
- Эта?
На этот раз находка была та, что нужно. Правда, Митька и в ней толком не разобрался, снова сунул за пазуху и полез наверх.
Глава 27
Григорий Фёдорович был брюхат, тонкогуб и щекаст. Он чуть брезгливо ковырялся своими толстыми пальцами в аккуратно разрезанных кусках пирога, привередливо выбирая то ли помягче, то ли помясистее. На лежащие рядом щипцы внимания не обращал, очевидно считая их недостаточно надёжными для этого дела.
В другое время Александр Андреевич на него второй раз бы не взглянул, поздоровался, пожал бы дряхлую руку и забыл до новой встречи, но сегодня держал старика в центре внимания, стараясь делать это неприметно.
Выбор пирога не мешал престарелому жениху слушать рассуждения Дарьи Васильевны о хозяйских делах. Александр пропустил эту часть диалога мимо ушей, но как только забрюзжал старик, поднял на него глаза.
- Дарья Васильевна, голубушка! Жена должна быть полностью повинной мужу, угождать ему во всём. А непокорная жена да будет… - Григорий Фёдорович всё же сдержался, но последнее непроизнесённое слово «бита» словно повисло в воздухе.
Александр перевёл взгляд на хозяйку дома.
Кажется, и ей речь будущего зятя не пришлась по душе. Она чуть поджала губы.
Григорий Фёдорович был уже в том возрасте, когда своё мнение не все считали нужным держать при себе. Вот временами и шокировали окружающих своей неприкрытой грубостью.
- Григорий Фёдорович, - Георгий Лукич отнял поднесённую было рюмку к губам, - вы слишком уж категоричны. Да и напугали, поди, моих дочерей. Они прекрасно понимают место женщины в семье, но...
- Вот и хорошо, если понимают. А то нынешняя молодёжь слишком дерзка.
Повисло молчание.
Жених зачерпнул, наконец, румяный кусок пирога, сунул себе в рот. Георгий Лукич повертел запотевшую рюмку в руке, сомневаясь, стоит ли продолжать столь деликатный разговор, выпил, потянулся за огурчиком. Тема, кажется, исчерпала себя.
Но нет. Екатерина нагнулась к Александру, тихо промолвила:
- Дикость какая-то. Жена, конечно, должна быть покорна мужу. Но дело это естественное, вследствие любви. Не так ли?
Александр промолчал. Он едва сдерживал гнев.
Гнев на жениха.
Муки ревности испытывать Александру ещё не приходилось, хотя он прекрасно понимал, что соперника возле себя никогда бы не потерпел. Но теперь другое.
Григорий Фёдорович – не соперник. Григорий Фёдорович – старый хрыч, громогласный, эгоистичный, глупый, требовательный, жестокий. Вспомнился паук, который ловит в свою паутину беззащитную муху и высасывает из неё жизненные соки. Так и этот. Как только новая жена войдёт в дом, то окажется полностью в его власти. И при одной мысли об этом, в душе у Александра всё переворачивалось.
Гнев на матушку.
Как Дарья Васильевна может быть такой жестокой к дочери? Неужели огромное состояние старика настолько затмило разум? Если же она помышляет о богатстве и свободе Анны в скором будущем, ведь Григорий Фёдорович в весьма почтенном возрасте, то тут она может сильно ошибаться. Он пережил уже нескольких жён, он рассчитывает жить ещё долго.
Гнев на Екатерину.
Такой неравный брак должен вызывать отвращение у любого разумного человека. А у старшей любящей сестры – тем более.
- Матушка, позвольте мне уйти, мне нездоровится… - наконец Анна подняла глаза. Весь вечер просидела в полном молчании, равнодушная ко всему.
И гнев Александра обратился на неё. Она не может вытерпеть один вечер рядом с этим стариком. Как она собирается с ним жить?
Что случилось с той весёлой, разумной девушкой? Конечно, она никогда не шла против родительской воли, но и жертвовать своей жизнью, своим счастьем в угоду корыстным интересам семьи тоже не стала бы.
- Ну что ты, дорогая! - казалось, из глаз Дарьи Васильевны полился ледяной поток, предостерегающий дочь, хотя слова звучали сладко. – Выпей ещё чаю, сейчас дурнота пройдёт.
И Анна снова опустила глаза.
После ужина хозяйка позвала всех за карточный столик.
Анна отказалась, уселась с вышивкой в кресло, Екатерина потянула Александра к фортепиано, ей хотелось сыграть какую-то сложную сонату, но нужна была чья-то помощь, чтобы переворачивать ноты.
Александр решил воспользоваться случаем.
- Ваша сестра, кажется, сильно изменилась.
- Некоторые девушки быстро утрачивают вкус к жизни. К сожалению, Анна из таких.
- Я слышал, она болела. Может, недуг окончательно ещё не оставил её? – Александр пытался понять.
- Ах, недуг - это только предлог. Она так и норовит сбежать в свою комнату. Как вам соната? Её сочинил Иоганн Бах.
- Прекрасно, - Александр оглянулся.
Григорий Фёдорович дремал в кресле. Анна подошла к матери, что-то тихо сказал, потом вышла из комнаты.
Всё. Больше от этого вечера ждать нечего. Вскоре и Александр засобирался домой, сославшись на позднюю встречу с Василием Протасовым.
Проезжая в экипаже по тускло освещённым улицам, он вспоминал только что проведённый вечер. Кажется, не придвинулся к цели ни на дюйм. С досадой покачал головой, хмуро повернулся к окошку и… замер.
По тротуару шла девушка в плаще.
Александр привстал, стараясь рассмотреть. Но было темно.
Ему показалось… Анна… Но этого не может быть.
Девушка свернула в ещё более тёмный переулок.
- Стой, - крикнул он вознице.
Выскочил из экипажа.
Конечно, это глупость. Ну какая Анна? Анна отдыхает в своей комнате.
Но… он должен проверить.
Глава 28
Екатерина остановилась перед зеркалом, поглядела на своё отражение.
По-прежнему хороша. Пышные светлые волосы, огромные голубые глаза, тонкая талия, белые плечи, высокая грудь.
Вдруг нахмурилась, подошла ближе, наклонилась вплотную.
Почти двадцать лет. И уже показались едва уловимые признаки надвигающейся зрелости. И это почти катастрофа. А чтобы она не обрушилась на её белокурую голову, надо в ближайшее же время устроить свою судьбу.
От ухажёров отбою никогда не было, с самого первого своего публичного бала она была в центре внимания. Но ухажёры ухажёрами, а женихи – это немного другое, и тут ей как раз и не везло.
Но теперь, когда папенька пересмотрел вопросы приданого, когда младшей Анне выделил лишь чуть, перераспределив большую часть старшей дочери, многое должно измениться. Поэтому пришло время действовать. И срочно. До осени надо обзавестись женихом.
Барона Лихачевского лучше оставить. Слишком весел, слишком дорожит своей свободой, слишком любит девушек.
Екатерина увлеклась им немного, да и он всегда её выделял, но оба прекрасно понимали, что быть им вместе не судьба. Он стеснён в средствах, она была с малым приданым. Теперь, конечно, дела с приданным у неё гораздо лучше, и Лихачевского это немного взбодрило, но вернулся Александр. И Александр в глазах Екатерины гораздо привлекательнее. Не внешне, тут как раз они оба хороши, а если учитывать их состояния.
Сегодня она постаралась ненавязчиво ему себя показать.
Но, кажется, былая привязанность всё ещё не оставила Александра окончательно. Екатерина уловила несколько тревожных взглядов в сторону младшей сестры.
Хотя смотреть там вовсе не на что. Жалкое зрелище эта её сестра Анна. Тоща, бледна, уныла. Кажется, вот-вот подхватит чахотку, и закончатся её мучения на этом свете.
И как только жениха нашла в таком состоянии?
Но это, конечно, матушка похлопотала. Сама Анна и комара бы не поймала, не то что такого толстосума, как господин Усанов.
О!!! Какой же мерзкий старик.
И если подумать и включить воображение, то сестрице можно только посочувствовать. Но… - Екатерина тряхнула локонами, - думать надо о себе!
Подхватив юбки, девушка направилась к матери. Та всегда была на её стороне, что-нибудь сообразит.
Дарья Васильевна сидела в своей комнате тоже перед зеркалом, расчёсывала всё ещё густые, но уже изрядно поседевшие волосы.
- Матушка, позвольте, я, - Катя выхватила гребешок из рук матери и стала старательно елозить по её голове.
- Да, дорогая. Так хорошо. У меня у самой разболелась голова. Ты слыхала эту дерзкую?
- Анну?
- Ну кого же ещё? Столько усилий потрачено, чтобы устроить её брак… В её-то положении польститься не на что. А Григорий Фёдорович вполне достойный человек, а она?
- О, да!
- Она же всё готова разрушить своими руками. Голова у неё, видите ли, болит. Ну давай, раз болит, завтра утром вызовем доктора. Пусть выпишет пилюли.
- Да притворство всё это.
- А я о чём толкую? Конечно, на кровати валяться целыми днями приятнее. Только под лежачий камень вода не течёт. А Григорий Фёдорович… он излишне прямолинеен, конечно. Слышала? Ну что же, в его возрасте да с такими капиталами многое сходит с рук. Вот он и привык. Как говорится, правду-матку в глаза…