Бриллиантовый снег

© Artemio Manchini, 2026

ISBN 978-5-0069-8789-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1

Обычное было у меня поселение. Практически ничем не отличающееся от других. Здесь ценились традиции, хотя изначального происхождения и исконного смысла их никто уже не помнил. Люди очень злились на меня, когда я хотел раскрыть им смысл некоторых традиций что я узнал от деда. Они же боялись узнать значения традиций, чтобы не разочароваться в их актуальности. Больше всего им нравилось праздновать.

В этот яркий день, солнце слепило, отражаясь в нежном зеркале хрустального снега. Такое ослепительное сияние не приобретают даже алмазы, за тысячи лет. Но перерожденный снег, излучает свежесть, он еще не накопил пыли этого мира, и он растает по весне чтобы отчистится и вернуться в мир с новым сиянием. Его ценность для меня больше чем ценность алмаза, потому что она учит меня гармонии в простоте.

Снег хрустел под ногами, я жмурился уголками морщинистых глаз, и мне вспомнился мой мудрый дед. Он говорил мне, когда я еще ходил в школу: «В твоей школе, тебя ничему не научат, потому что твои учителя сами ничего не знают. Они ничего не хотят узнавать сами, они листают книги, и ценят слова написанные в них, дороже собственных измышлений. Их знания, не собственный источник, а лишь кувшин воды, зачерпнутый неведомо откуда, и разливаемый в остывающие от этой уже мутной воды, теплые умы. Но если ты захочешь, я покажу тебе, как узнать то — чему никто не может научить.»

И дед воспламенил мой ум. Он рано ушел, но ему нечему было учить меня, он показал главное — как можно учится самому. И это оказалось намного важнее миллиона слов, которые он бы мог произнести, и мне ничего бы это не дало. Он говорил мне: «Сходи посмотреть, как журавли разрезают небесную дорогу единым клином. Они раньше нас знают что теплых дней уже не будет, потому что земля уже коченеет. И ты поймешь что знанию не учат, знание наблюдают.» — Еще он говорил мне: «Сходи посмотреть как истязает себя муж церкви веригами, он верит что в страданиях тела есть искупление души. Такому знанию его научил авторитет церкви. А маленькая девочка приносит домой ослабшего голубя с перебитым крылом, выхаживает его и отпускает в небо. И ее глаза наполнены самым сокровенным смыслом на земле. Но и ее научат страдать. Потому что любви нельзя научить, а страданию можно.»

Любви нельзя научить, ее не растопить в ледяном сердце и тысячам солнц. Но бывает так, что небрежно брошенный обломок кремния, выбьет искорку и от нее поднимется пламя поглощающее всю твою вселенную. А люди ходят к семейным докторам, с верой в то что обретут там, молнию. Но все что им предлагают — лишь искусственный огонь свечи, контролируемый и упорядоченный. Что ты разожжешь одной свечей? В ее свете, разглядишь лишь фальшивые улыбки и фразы для искусственного общения. Страсть не рождается в порядке, ее суть взрывать упорядоченное и рождать сверх-новые звезды. Любовь, не рождается в лабораториях, ее не увидеть в формулах и философских учениях, она рождается во взгляде смотрящего сердцем. Любить по истине искренне может лишь тот кто проникся любовью ко всему окружающему, ведь любовь нельзя вырвать из контекста, нельзя ненавидеть вселенную но искать при этом любимого человека, со временем возненавидишь и его, втоптав и его в свою грязь вечного недовольства. Лишь когда видишь зрелые цветы, пчелу летящую от цветка к цветку, а потом сочные плоды дарованные деревом во имя блага, а не прибыли проникаешься любовью. Ведь наблюдение за летящей стрелой прошивающей всю природу единой нитью до самой зимы, и есть любовь. И даже сейчас, в этот морозный поход, я наблюдаю эту нить. Укрытые снегом спящие яблони, покоятся под теплым одеялом до прихода весны.

И оттого мне не страшен путь, ведь я вижу эту стрелу, она пронизывает все вокруг включая меня, так чего же мне бояться — собственного отражения? Страшат лишь глупые люди их фанатизм и слепая привязанность к ложным идеям. Мир прекрасен, как персиковое дерево, сам по себе. Человек не нужен этому миру, но убедив себя в обратном он уничтожает его под флагами прогресса и абсурдной веры в своё превосходство и веры в несомненную гибель этого мира без его мудрого управления им. Мир дает свои плоды безвозмездно, человек лишь пользуется ими, но не даёт ему совершенно ничего взамен. Защита природы, через вмешательство в естественные процессы жизни похожа на защитников животных обсуждающих проект нового питомника для собак за обедом из сочной говяжьей отбивной и хрустящими бутербродом с гусиным паштетом. Спасая одних, мы поедаем других не замечая при этом мощнейшего диссонанса разрушающего гармонию сущности. Что это, как не лицемерная помощь во благо успокоения собственного эго? Или всё совсем не так, ведь мы же боги играющие судьбами бездушных тварей.

Давно потеряв надежду встретить хоть одного свободомыслящего человека, моё изгнание становилось для меня освобождением от липкой паутины праздности мышления. Мой путь стал направлением из глухого тупика человеческого развития обратно к источнику мироздания. Возможно это поселение и выйдет из своего тупикового состояния когда нибудь, в чем я сильно сомневаюсь, ведь они так усердно давят своими лбами в нерушимую стену своего тупика, но это случится в том столетии где уже не будет меня. Так чего же мне ждать в этом поселении лишенном надежды — смерти?

Я вырос в этом поселении, но смог научиться у них только негативному пониманию окружающего мира. Я был так разочарован этими людьми, что для понимания мира мне приходилось выворачивать все их знания наизнанку. Они же не видя своих заблуждений, лишь усердно подтверждали их новыми и новыми доказательствами, которые в свою очередь тоже являлись заблуждениями ведь они были основаны на изначальной ошибке. Но они усердно плели свою паутину лжи, ведь она являлась их домом, и они не могли позволить своим детям, говорящим правду уничтожить его. Они обучали их своим сложным премудростям, не принимая их возражений и не слушая их доводов. Они видели в своих детях лишь надменных насмешников и насильно взращивали в них такие же тупиковые умы какие уже имели сами. Мне же почему-то всегда хотелось понять всё самому, и стоило мне уже повзрослевшему, лишь приподнять свою голову указывая им на их ошибки, попытаться заставить их задуматься и переосмыслить их веками устоявшиеся догматы, они тут же изгнали меня. Эти люди так жадно впивались в свою липкую паутину, так боялись отпустить её, что им пришлось яростно защищать своё право висеть на ней. Я понимаю почему они видели в моих словах угрозу, ведь у меня были спички способные уничтожить их мир, а они, ни за что на свете не отпустили бы его, сгорев с ним вместе. Только так они готовы были попрощаться со своими иллюзорными догматами. Что ж хорошо было уже то, что они сами не спалили меня за покушение на свои устои, а лишь прогнали прочь от себя.

Жители моего поселения никогда не покидали его пределов. Лишь мой дед водил меня в лес к золотистым холмам и далёким озёрам. Он не боялся духов леса, которые заманивали и высасывали жизнь из любого кто входил в него. Лишь охотники, вооруженные острыми ножами ходили в ближний лес, где им позволено было убивать так называемую дичь, ибо бог охранял их там, так говорил нам пастырь нашей церкви. Все молились за охотников, потому что те приносили им мясо. Мы же с дедом ходили за пределы леса, мой дед не верил в духов, поэтому их для него и не существовало, а потом, со временем они исчезли и для меня. Потом умер и бог в котором больше не было нужды, и остался лишь мир, чистый и понятный, лишенный деспотизма верховных сил и страхов сдерживающих разум. Странно было потерять тех кого никогда не видел, странно было перестать говорить с теми кто никогда не говорил со мной, странно было стать свободным при этом не умерев. Ещё жители моего поселения твёрдо верили в то что за пределами внешних лесов обитают боги. Что ж мне предстояло с ними встретиться, или же убедиться в их отсутствии. Но я шел не к ним, я шел познать себя.

2

В моем поселении жили охотники. Они считали что лишь оказавшись в критической ситуации между жизнью и смертью, познается сущность человека. Что оказавшись в чаще леса, окруженным стаей голодных волков, которые взяли тебя в кольцо, и громко рыча оскаленными мордами сужают его, как петлю обхватывающую шею смертника в минуту падения, в тебе пробуждается особая сила. И с этой силой ты бросишь вызов стае, и будешь сражаться за свою жизнь, до последнего вздоха. И если стая все же вонзит в твое горло мокрые клыки, ты будешь горд перед лицом смерти за то, что ушел сражаясь, и унес с собой, жизни нескольких врагов.

Знавал я и одного охотника, выжившего после встречи со стаей. Он успел зарезать двух волков прежде чем к нему пришли на выручку товарищи. Он гордо носил на шее два клыка этих волков. Однако его тщеславие завершило нападение волков — он перестал быть человеком. Он не познал своей сущности. Он так же не познал сути происходящего, сути мира, гармонии и просветления.

Во время схватки он стал таким же зверем, стал частью природы, но так и не понял этого. Вера в то, что он венец творения, затмила его мысли, и он видел в стае своих врагов — ничтожных рабов, восставших против своего господина. Он так и не понял что стал частью этой стаи, сплотил и укрепил ее своим присутствием. Но вместо этого он ослабил эту стаю, отняв жизни. Нет ничего великого в убийстве. Но есть величие в просветлении перед уходом.

Охотники ошибались считая что он познал себя. Он стал зверем, стал много пьянствовать, избивал женщин, и лаял на стариков. Его авторитет, дал ему право остаться зверем. Но люди закрывали глаза на бесчинства своего героя, а охотники так и продолжали веровать в то, что перед смертью человек познает себя. Людям нужны герои, им непременно нужно равняться на кого-то, ведь они так не любят быть собой. А ещё людям важно верить в свои догматы, они бояться разочаровываться, они так любят свои иллюзии, что даже воюют за них.

Смерть приходит ко всем живым, и ты прожил зря если к этому дню так и не познал себя. Люди хватаются за любое пророчество, лишь бы узнать что будет после смерти. Они готовы отречься от самой жизни, во имя жизни после смерти. Они воистину рождены чтобы жить в ожидании смерти. Они не понимают что им дарована жизнь бесконечного разнообразия, для познания и просветления через счастье ощутить себя частью этого бесконечного разнообразия. Но им так хочется жить вечно… что они забывают жить сегодня.

Мудрецы любят объяснять сокрытое и неизведанное, а я сажусь летней ночью на берегу тихого озера, погружаю в него ноги и любуюсь звездами. Ученые измеряют скорость звука, а я слушаю сверчков и сов. Церковь учит не воровать, во имя возможности попасть в некий лучший мир, но это порождает в людях зависть. Я не ворую, потому что мне просто достаточно того что у меня есть. В великой книге написано не убивать, а люди начинают перебирать, кого можно убивать и есть, а кого нельзя. Я просто не ем мертвых, поэтому мне незачем убивать. Ведь это забота падальщиков — чистить мир. А у меня даже нет необходимости рассуждать об убийстве живых.

После смерти, к тебе приходят поклонники смерти. Нет величия в поедании остатков, но и это часть гармонии мира. Их называют падальщиками — поедающих плоть в которой уже нет пульсации крови. Но они — необходимость, живущая для поддержания чистоты земли. Так же как и черви — они нужны там, где не справились падальщики.

«Посмотри на абрикосовое дерево, — говорил мне дед, — оно никуда не ходит и ничего не просит. Но с первым теплом, оно уже дарит нам великолепную нежность и сладкий аромат цветков. К нему слетаются первые пчелы за нектаром. Потом оно дарит нам мякоть своих плодов. Оно часть этого мира, ему ничего не нужно взамен его даров. Только солнце, вода и пчелы, которые есть всегда и по всюду и тоже являются частью этого мира. Посмотри на человека, он столько всего берет у мира, а сам ничего не дарует ему. Не будь человеком, будь частью этого мира — заботой о нем».

Еще он говорил мне: — не познавай сокрытое от тебя, тебе не нужен микроскоп, чтобы увидеть микромир. У тебя есть глаза чтобы видеть твой мир, и всей жизни тебе не хватит чтобы увидеть все его великолепие. Не будь как все, не трать свою жизнь на доказательства существования иных миров, они есть! Не думай о том откуда ты пришел и что будет после смерти, будет то — чему должно быть. Это сокрыто от нас туманом, ты лишь заблудишься в нем навсегда и так ничего и не узнаешь, но увидеть этот мир ты уже не сможешь никогда. Годы проведенные в тумане сами превращаются в туман. Видишь пчел — они суть правители этого мира, пусть их бескорыстность станет для тебя примером. Учись у мира, ответы на все твои вопросы есть у природы вокруг тебя. Не обижай пчел, ешь абрикосы, они помогали создавать их для тебя, а еда пчел — мед.

Люди нашего поселения всегда хотели найти лишь собственную значимость, для этого они стремились победить природу, для этого они хотели стать героями или хотя бы боролись за возможность подражать им. При этом все они хотели быть неподражаемыми и уникальными. Все стремления, основанные на заблуждениях, всегда парадоксальны и нелепы. Я никогда не ощущал с ними гармонии общения. Даже те немногие знакомые что были у меня в поселении всегда строили лишь свои собственные миры, и никогда не строили общества. Все создавали свои ячейки и тащили всё нажитое туда и сравнивая себя с другими хвастались тем — чем могли. Частная жизнь, говорили они — что за странное выражение направляющее людей от общности к частности. Словно маленькие хитрые воришки, выбирались они в общество, чтобы максимально изворотливо попользоваться им и как можно больше забрать себе. Единственное что они делали сообща — обворовывали природу, а иногда и друг друга. И чем хитрее они были, тем больше могли наворовать и спрятать чтобы потом пользоваться этим самостоятельно. Вместо движения к общему благу, а через него к общности, природе и миру, они двигались по пути от природы в собственные норы. Их целью стало самообогащение, после чего они просто умирали. Я был не интересен им как собеседник, я ничем не хвастался и им не с кем было меня сравнивать, однако они продолжали дружить со мной до поры, ведь я всё равно был тем кому можно было чем-то похвастаться.

Эти люди никогда не взбирались на деревья ради того чтобы увидеть мир по другому и услышать шелест листвы вблизи, их интересовали только плоды этих деревьев, потому что они несли им прибыль. Эти люди никогда не ныряли в озеро, чтобы посмотреть на красоту его обитателей, их интересовало лишь то что можно оттуда выловить, потому что это приносило им прибыль. Они не водили детей послушать вечерних птиц на закате дня, они запирались по своим домам и учили детей как получать прибыль. Их старики, превращались в вечерних птиц.

Когда мы отправлялись в поход, мой дед рассказывал мне о гармонии которой мы со временем лишились. Мы садились у берега спокойной реки и слушали лес. Шум воды незаметно перебивали порывы ветерка шуршащего мягкой листвой деревьев. Лес всегда был наполнен щебетаниями различных птиц и хрустом сухого валежника на который неуклюже наступали дикие звери. Переливающиеся изумрудом листья, на фоне синего неба несли спокойствие и уют.

— Почему люди устраивают праздники? — спрашивал он меня — Они ведь совершенно не понимают уже их смысла, но из года в год продолжают собираться в определённые дни чтобы отметить их особым образом. Они воспринимают эти праздники как отвлечение от рутины и отдых, но на самом деле это лишь последнее окно в их бункере, через которое можно заглянуть в прошлое. Туда где и они жили в гармонии, где праздники были повседневностью, а слова рутина не существовало. Туда, где их предки чтили природу и общность и всё являлось единством. Туда где все жили друг для друга, среди деревьев и диких птиц. Туда где смерть являлась частью мира. Но со временем именно смерть стала пугать людей, они стали беречь свои шкуры, признали себя главнее того, частью чего они были всегда и отделились от него. Потом их собственная жизнь приобрела статус святости и неприкосновенности. Звери, следящие за популяцией людей стали их врагами. Посмотри на воронов расхищающих гнёзда птиц, на волков охотящихся на оленей и овец, на шершней разоряющих ульи священных пчёл — не от злости они делают это, и не ради уничтожения других особей, не забавы ради и уж конечно не ради выгоды. Они следят за их популяциями, чтобы количество их было идеальным в нашем мире. Они следят за гармонией. Люди же нашего поселения испугавшись смерти отгородились от природы неприступными домами, затем высокими заборами, и в конечном итоге выстроили целое поселение непригодное для жизни зверей. И теперь их праздники, не имеющие уже никакого отношения к их быту, приобрели оттенок комичности превращаясь в тотальный абсурд. Но отказавшись от них люди окончательно потеряют себя в своём искусственном мире, превратившись в ходящих но пустых внутри кукол. Изначально люди были созидательны и мудры жизнью. Они наблюдали за гармонией и питались плодами растений, люди не убивали зверей, ведь мир сам заботился о гармонии, а разнообразие плодов в пищу было огромным. Ты должен снова научиться созидать! Ты должен перестать боятся смерти чтобы быть живым, ибо зачем прятаться от смерти в городе ходячих мертвецов. Смерть приходит ко всем нам, и если до этой встречи ты жил, ты встретишь её с улыбкой от счастья прожитых дней, а если ты был уже мёртв, то будешь драться с ней, и разочарованию твоему от потерянных дней не будет утешения ибо в схватке с ней у тебя не будет и шанса на победу. Поэтому я говорю тебе, слушай птиц, их пение великолепно. Я не знаю названий этих птиц, но мне это не нужно чтобы наслаждаться ими. Цени этот день, его солнце, его тень и прохладу в которой мы есть. Не гонись за большим, за тем чего у тебя нет, то что у тебя есть — вот что ценно! Не гоняйся за призрачной перспективой это гонка за несчастьем, но иногда представляй себе что ты потерял то что имеешь и ты научишься ценить малое, счастье в том что у тебя есть сейчас.

Что ж, теперь у меня воистину было лишь то что было — теплая одежда и собственное тело в ней. Я лишился всего — поселения в котором жил, своего дома и жены. Но не хватало мне лишь одного, того чего у меня в принципе никогда и не было, близкого человека с кем было бы так интересно разделить впечатления от этого прекрасного мира. Человека, который бы видел этот мир так же как я. Моё поселение было переполнено людьми понимающими друг друга, но среди них не было никого понимающего меня. У меня какое-то время был мой дед, но он пропал в одном из своих походов, по сути же он тоже не был тем самым человеком, являясь для меня скорей учителем чем собеседником. Было очень болезненным свыкаться с мыслью о том что мне так и не суждено будет встретить этого человека, но я со временем свыкся с ней и очень погрустнел. И всё же помимо мня и моей одежды, я ощущал где-то глубоко внутри своего грустного сердца умирающую надежду на возможность встретить этого человека там куда я направлялся. Встретить его там где по поверьям моих поселенцев не было людей. Это выглядело абсурдной авантюрой, но моя надежда основывалась на том, что жители моего поселения всегда ошибались. Мне стало смешно от этой мысли и я громко рассмеялся. Впервые за долгое время я смеялся, смеялся от души, смеялся не от смешной шутки, а просто так, будто-бы без особой на то причины как умалишенный. Просто от того, что мне за долгое время было так легко на душе. Что ж я был не против прихватить с собой ещё и немного радости.

3

Мертвый учитель, учит мертвецов.

Живой учитель учит созидать.

Единственный плод, даруемый человеком этому миру, это его дети — познавшие пчел. Не каждое дерево цветет, и не каждый цветок становится плодом. Есть плоды несущие жизнь, и есть те — что приносят яд. Но все плоды полезны, потому что пчелы благословили их. Бесполезны лишь цветы не давшие плода. Их красота эфемерна. Они лишь красивые образы, фантомы, так и не ставшие телами.

Садовник никогда не взращивает плоды. Ему нужны лишь овощи и фрукты. Он выхаживает цветы, чтобы срезать их. Его продукты получаются такими как необходимо ему, для собственной выгоды. Он не умеет созидать жизнь плодов, потому что он хочет создавать сам. Плод не нуждается в садовнике. Его взращивает природа, безвозмездно, и он становится полезным сам по себе.

Пчелы приходящие к детям, это их мечты. Сны, которые прилетают к ним и дарят фантазии. Только они пробуждают веру в отсутствие границ. Кажется невероятным, что цветок преображается в плод совершенно не похожий на него. И эта метаморфоза, случается благодаря пчелам.

Однажды я встретил грустного архитектора. Он мечтал быть архитектором с детства, и положил всю свою жизнь на изучение этой профессии. Но его мечта не сбылась.

— Почему ты грустишь? — спросил его я.

— Они разучили меня мечтать! — ответил он. — Стандарты убивают искусство. Меня научили чертить под линейку и отобрали кисти. А что можно создать под линейку? Идеальные квадраты и углы. Муза не посещает поклонников правил, она ходит в развивающихся одеждах и шепчет на ухо летним утренним бризом. Она целует туманом, спустившимся с вечерних гор. Течет слезами из глаз, которые невозможно отвести от солнца идущего на закат в горящие от него облака. Муза не ходит по ровным коридорам пыльных библиотек, она боится стеклянных взглядов умирающих детских умов, которые сами превращаются в библиотеки.

И я понял, этого архитектора вырастили садовники. Они научили его проектировать отдельные здания и ровные улицы. Но отогнали пчел, которые бы смогли научить его создавать мир. Он стал хорошо продаваемым продуктом. Но так и не стал плодом приносящим пользу.

Сложнее всего тем, кто видел пчел, кто чувствовал всю мощь вдохновения, и ушел к садовникам. Они научили его видеть границы. Они научили его видеть мертвое. Жизнь не имеет границ. Но кто задумывается о смерти — создает границы жизни, ограничивает скобками свое существование.

Садовники всегда подрезают ветки, которые пытаются вырваться из упорядоченного. Они стандартизировали все; деревья, время полива, размеры овощей, фруктов и цветов. И всему назначили свою цену. И они не понимают детей, которые не знают цен, им нравятся сами цветы и фрукты. Им не интересны стандартные яблоки. Они бегают за садовником в саду и кричат, — покажи нам необычное яблоко, то что больше других, — а он сердито смотрит на них, и велит замолчать. Он говорит им что они еще маленькие и ничего не понимают. Но на самом деле он просто боится вспомнить что и сам был таким. Он не хочет вспоминать свои сны. Он просто хочет разложить все яблоки по коробкам, и его цель вырастить все их одного размера, соответствующего стандарту коробки и цвета необходимого заказчику.

Он думает что он так живет, хотя он просто ждет своей смерти, и ходит в храм для того что бы удостоиться жизни в новом мире. Ведь эта жизнь для него уже потеряна, каждый день его превратился в один и тот же день, они стали соответствовать стандарту расписания его работы. Его дни кропотливо уложены в коробку, бок о бок, похожие друг на друга как один. Можно легко сократить его жизнь, до одного единственного яблока не причинив никакого вреда разнообразию его жизни. Измениться лишь масса дней, количество однообразных дней жизни превращающихся в такие же однообразные яблоки. А по выходным он ходит в храм, где его совершенно точно уверили в том, что настоящая жизнь будет потом, после смерти. Но он уже — мертв, его не интересует ничего кроме урожая и дня, когда ангелы сопроводят его в его невероятную, новую жизнь.

В моем поселении был такой храм. Я любил приходить туда на вечернюю службу. Там красиво пели, голоса разносились по всем уголкам с магическим тембром, пробирающим до мурашек. А еще мне нравился свет солнца проходившего внутрь через главную розетку. Лучи преломлялись в разноцветных витражах и заливали храм сверхъестественным радужным светом. Храм наполнялся таинством. Это происходило на закате, и все вечерние службы назначались на это время. А в выходные, службы проходили строго в то самое время, когда с рассветом солнце проникало в храм через круглое окошко над входом в него. Окно было прозрачным, без цветных витражей, и свет, освещающий спины людей девственно белым светом, будто приходил к ним из того самого, нового мира. Он украдкой, сзади подглядывал за ними создавая совершенно блаженное ощущение присутствия нового царства и взгляда бога, ожидающего их смерти. Это был самый величественный сад из всех мне знакомых. Его главный садовник выращивал особые цветы. Звук и свет храма очень помогали ему в этом.