Бриллиантовый снег

4

Молния бьет в сердце города, и уютные деревянные дома превращаются в крематории. Город входит в историю пеплом. Центральный храм укрыл свою паству, чревом питона. Их Бог, обезглавил свой же храм, но никто не видит в этом противоречия.

Однажды вечером, после службы, когда вся паства уже разошлась, ко мне подошел главный садовник. Он не любил видеть меня в храме. Я приходил чтобы насладиться красотой воссоединения — величия природы с величием человека. А он хотел чтобы я приходил слушать его проповеди. Он боялся моих взглядов на жизнь. Он боялся смуты в его цветнике. Он боялся лишиться своего хлеба. Главным его догматом было убеждение в том, что люди не должны сомневаться. Это давало ему возможность пестовать свои красивые цветы. А я хотел переродиться в плод. Ему нравилось видеть свет глаз, влюбленных в него людей. Они несли ему радость и подати. Он хотел растить эти цветы в чистоте, а я был сорняком в его глазах. Мои лепестки уже опали. Я позволил пчелам прилетать к себе, и теперь превращался в плод. Меня нужно было срочно прополоть и выбросить вон, пока другие цветы не узнали о метаморфозе и не начали сомневаться.

— Никто не имеет права сомневаться в писании, ибо оно от Бога и пророков. Слишком много черепов лежит у паперти просвещения. Слишком много войн провели мы с неверующими в нашего Бога. В пепле и руинах предки похоронили сомнения, чтобы наша вера была непоколебима! — учил он.

— Веруешь ли ты? — спросил он меня тем вечером.

— Я не понимаю сути вопроса… — ответил я.

— Веруешь ли ты в спасителя, вечную жизнь на небесах и в Господа нашего? — пояснил он.

— Нужно ли спасение лотосу, выросшему в чистой воде горного озера. Или волку, рожденному в заботливой стае в глубоких недрах животворящего леса. Я живу в прекрасном мире, отчего мне спасаться? Верить в другой мир, для меня то же самое, как жить с одной женой, а мечтать о другой.

— Значит, и в Бога не веруешь? — нахмурившись переспросил он меня. Ибо сказано — По вере вашей да будет вам!

— Я прочел всю святую книгу, старик! И пожалел что не слышал птиц, поющих для меня все это время, ибо в них было больше смысла чем в этих книгах. Ты читаешь эти страницы каждый день, и учишь других, а сам не понимаешь главного — все главное вначале!

— Почему вначале?

— Потому что утром самый свежий воздух! Если бы ты знал это, то увидел бы, что Бог не требует веры.

— Начало, это прах и образы для нас, истинно верующих. Пророки пришли, дабы дать нам новый закон и дополнить старый.

— Они пришли, чтобы научить вас приспособиться к жизни в изгнании, а не научить самой жизни.

— Я не понимаю тебя? — теперь уже он сказал мне.

— Целью твоего учения является, научить людей жить в этом мире так, что бы они имели возможность попасть в рай. Но лучше было бы уже поселить их в раю. А для этого нужно просто жить по закону, который Бог дал человеку, находясь с ним в Эдеме. Все что после — это и есть прах и образы которые нужно понять и отвергнуть. Но вы все перевернули с ног на голову.

— Ты Богохульничаешь! — повысил голос старый садовник храма.

— Я просто отвечаю на твои вопросы, старик.

— Я не старик! — взвизгнул он разлетевшимся по пустому храму эхом. — Я наместник Бога на этой грешной земле! Я есть свет на тропе Господа, ведущей в райские кущи!

— Ты ведешь людей в противоположном направлении. Как и твоя книга, написанная задом наперед. Ведущая всех от зарождения жизни к жуткой смерти. Ее следовало бы переписать наоборот. Тогда бы она вела людей в райские кущи вечного эдема.

Меня не забрасывали помидорами или камнями. Мне просто повелели покинуть поселение. Весь город, вышел проводить меня осуждающими взглядами. Их садовник запретил им избивать меня. Он боялся сделать из меня мученика какой-то новой веры. Он все время чего-то боялся. Можно ли жить вот так, в постоянном страхе что-то потерять..?

По вере вашей да будет вам… Стало быть, если никто не будет верить в Бога, то Бог просто исчезнет. Тогда не понятно другое… кто появился раньше, Бог сотворивший людей, или люди, верой своей сотворившие Бога..?

Я перестал думать обо всем этом, когда впервые увидел рожающую кобылицу. Ее чадо, просто вывалилось в этот мир. Это была та граница, где начинается мир для каждого из нас. Я так отчетливо увидел эту границу, и понял что вторая граница — смерть. Мы живем в этом промежутке лет. А все что за гранью, сокрыто от нас. И на это есть причины. И если это сокрыто, то не просто так. Не просто так Бог не появляется здесь, в этом отрезке времени. И если Он скрывается от нас, значит так надо. Значит не нужно его искать. Может быть Он просто хочет побыть один, может быть ему нет дела до нас, а может быть и Его нет…

Все это больше не важно для меня. Все что за гранью не важно. Важно лишь солнце дающее тепло и жизнь, красота его закатов и свежесть рассветов. Важны растения, красота разнообразия их форм, их запахи, цвета и вкусы. Важны животные, которым человек дал имена, и я не ем тех кого назвал по имени, они мне как дети теперь. Мне очень важно их доверие и тепло с которым они смотрят на меня. Все великолепие этого мира, вот что имеет значение и наполняет меня, а все что мне не видно, мне и ненужно.

5

Первый день моего пути завершался морозным, безветренным вечером. Солнце быстрей меня добралось до горизонта и украсив сугробы и острые верхушки деревьев апельсиновым оттенком, медленно улетало вдаль. Свежий снег громко хрустел под ногами на пустынной дороге. Когда же россыпь звезд заполнила черное небо сказочным мерцанием, навстречу мне вышла белая, пушистая волчица. Она медленно шла навстречу мне, пригнув морду и глядя мне прямо в глаза. Я сел на корточки, как ни странно, не ощущая никакой опасности и даже наоборот, необычайное умиротворение переполняло меня от её спокойной поступи. Глубокая синева её глаз, гипнотизировала меня, как прежде это делало темное звездное небо, своей необъятностью и тайной. Когда же мы сблизились нос к носу и только пар из наших ноздрей был между нами, она обнюхала моё лицо и отпрыгнув в сторону, похрустывая мягкими лапами по серебристому снегу, неспеша скрылась в лесу.

Поднявшись на ноги я продолжил свой путь в ночь, который вывел меня к заброшенной лачуге. Растопив камин, я улегся в одежде прямо на полу у огня и сразу же уснул…

***

— Просыпайся, просыпайся, просни-ись.

Услышал я сквозь утренний сон.

Очень тихий, ласковый женский голос пробуждал меня ото сна. Несмотря на неожиданное появление постороннего человека, я не испытал ни малейшего страха или тревоги. Даже напротив, её голос дарил спокойствие и негу. Открыв глаза, я приподнялся на локте подперев голову ладонью и посмотрел в направлении голоса. Сквозь окно пробивались утренние лучи розовой зари, в свете которых сидела обаятельная девушка с голубыми глазами. Она улыбнулась тёплой улыбкой и сказала.

— Просыпайся, я хочу поговорить с тобой о любви!

Я будто бы знал её уже раньше. Конечно сейчас, в таинстве зарождающегося рассвета, казалось она и сама была соткана из лучей восходящего солнца. Но если откинуть прочь, отсечь эту сказочную мишуру… ах как знакомо было её лицо, глаза и эта улыбка.

— Я следую за тобой из нашего поселения. — Пояснила она. — Я была в толпе людей изгоняющих тебя. В том поселении не было любви и я ушла из него вслед за тобой.

— И ты хочешь говорить о любви, с человеком из поселения в котором нет любви?

— Ты был чужд для них из-за любви в тебе. Как яркий цветок, неблагоразумно высаженный глупцом в долине песков. Пустыня укроет его иссохший стебель еще до полудня. Но ты выжил благодаря изгнанию, расскажи мне как ты любил?

В мыслях сразу же появился жалостливый но ни сколь не сочувствующий мне взгляд моей супруги. В день моего исхода из города она стояла на улице держа за руку городского пекаря. То и дело, она поглядывала на него глазами исполненными кротости и восхищения и затем снова смотрела на меня брезгливо и презрительно. Но не этот взгляд отвращения беспокоил мои мысли, а понимание того что она никогда в жизни не смотрела на меня так, как сейчас смотрит на пекаря. Как заблуждался я думая что она любит меня, но просто не умеет правильно выражать свои чувства. — Я люблю тебя! — Часто слышал я от неё, но лишь теперь наконец-то видел это в её искреннем взгляде, обращенном к другому.

В день нашего с ней знакомства она изнемогала от несчастной любви и неудавшихся попыток отыскать своё счастье. И потом, еще много лет я безудержно старался дать ей так много тепла и любви, для того чтобы она почувствовала себя любимой. Но не любви как оказалось ждала от меня она, а финансового успеха.

И вот наконец, она стояла на площади в модном платье на зависть подруг, сочувствуя мне, но лишь как не сбывшемуся проекту. Я же открыл для себя очередную мудрость. Человек, всегда счастлив или несчастлив сам по себе. И если ты счастлив, то никогда не выбирай себе в пару несчастливого человека, потому что счастливым его ты не сделаешь, а вот он непременно испортит тебе всю твою жизнь. Счастливыми же как и несчастными можем сделать себя только мы сами. Счастье зарождается глубоко внутри сердца как перламутровая жемчужина в волнистой раковине, а не насаждается извне.

— Невозможно любить в городе, где нет любви. — Грустно ответил я наконец. — Ведь не пишут же музыку для глухих и не танцуют перед слепыми.

— Любовь не требует доказательств, усилий и завоеваний. Это три звезды путающие следы на пути к любви. Так записано в моем дневнике.

— Да, любовь — она похожа на плод взращенный бережливой природой. Зарожденный в кружевном бутоне, выросший в колыбели шелестящей листвы он наливается сладким соком и становится вкусным сам по себе, не требуя ни приправ ни термической обработки. — Задумчиво проговорил я ей в ответ и тут же спросил. — А почему не требует завоеваний?

— Потому что любовь, это не война, а союз. Завоёванная любовь, как город на который напали с желанием обладания его богатствами. Город взяли в осаду, окружив его неприступные стены, чтобы задушить и заставить сдаться. Затем долгое время вели переговоры, предлагая крохотные уступки. Но когда город падет и откроет свои ворота сдаваясь победителю, это будет насилием, а не любовью. И город непременно будет пытаться заключить договор с любым иным союзником, лишь бы избавиться от узурпатора, все его жители будут учтиво кланяться завоевавшим их солдатам, но любые попытки освободиться от их власти или переговорить с кем-то извне, будут жесточайше пресечены. И не будет никакой любви к завоеванному городу, потому что он во власти завоевателя и потому ему предписано любить новоиспеченными законами, а в ответ его любить никто не обязан. И особо извращенным завоеванием является то, в котором сам город желает быть завоеванным. Чтобы потом, будучи осажденным пытаться выторговать для себя наиболее комфортные условия собственной капитуляции, за хранившиеся в своих ларцах сокровища. Безудержно преувеличивая их натуральную ценность.

— Какие интересные наблюдения, несомненно не в моём поселении ты познала эти мудрости. Я знаю многое о людях, но о любви пожалуй не знаю ничего. Ты будто бы слепцу рассказываешь о солнце.

— И слепцы порой прозревают. Я странствую и прожила в твоём поселении недолго. Только в тебе одном я видела любовь, и она была похожа на белоснежную балерину, выступающую в безобразном свинарнике.

Меня сразили её слова о странствии. И что значит — недолго прожила в моём поселении? Есть ещё поселения? Она — одна из тех самых богов, живущих в лесу? Страх от незнания овладевал мной, но вместе с ним сердце заколотилось как бешеное от возможности узнать ответы на эти вопросы. В любом случае, я не мог пошевелить парализованными губами, чтобы задать ей хотя бы один из интересующих меня вопросов. Осторожно присев, обхватив руками свои колени я ещё какое-то время просто всматривался в её нежное, молодое лицо, с глупым выражением лица. И спустя какое-то время она задала мне вопрос.

— Ты любил однажды? — вопрос прозвучал не совсем вопросительно, она будто утверждала это задавая его.

— Любил — ответил я неуверенно. Потому что и ощущение было неоднозначным. Я понимал что говорю о своей бывшей жене, и в то же время сердце билось иначе. Где-то внутри оно словно подсказывало мне что в сравнении с тем чувством которое я начинал ощущать сейчас, которое было уже откуда-то в его глубинах, любовь к своей бывшей жене не шла с ним ни в какое сравнение. Откуда во мне всплыло это чувство?

— Что для тебя значит — любить? — снова спросила она меня, тихим вкрадчивым голосом.

Хруст тлеющих в камине дров заполнял собой всю тишину хижины, и я — когда-то способный ответить на этот вопрос легко, обдумывал его сейчас словно изучая заново, словно переосмысливая все свои познания о ней сызнова. В моём поселении я знал что любить — значит жить ради другого человека и быть готовым умереть за него, делать подарки не требуя ничего в замен, делать жизнь любимого человека прекрасней… Но и эту идею любви мне нужно было переработать по новому, как и те другие — привитые мне моим поселением. И тут я вдруг ответил совершенно противоположно своим познаниям.

— Любить целостно можно лишь когда ты любим!

— То есть ты говоришь, что любовь, это не когда любишь ты, а когда любят тебя? — она усмехнулась, но почему-то сразу же замолчала и призадумалась.

— Наверное это было тем самым единственным, чего мне недоставало в своей любви. Ох как бы воспламенилось моё сердце тогда, когда бы она хоть раз взглянула на меня с такой же любовью, с какой я смотрел на неё. Как бы увеличилось оно в объёме от приумножения нежности. Но откуда я могу это знать, и в то же время я будто знаю это наверняка, как будто у меня уже когда-то случалась такая вот любовь?

— Может быть и случалась. — улыбаясь довольным взглядом ответила она — в любом случае такого описания я еще ни от кого не слышала.

Она открыла блокнот и стала судорожно в него что-то записывать прикусив свой розовый язычок как ребенок. Я словил себя на мысли что любуюсь ей. Мне вообще нравились женщины во время работы, их сосредоточенные лица приобретали естественность и теряли маски. Она резко закончила писать, захлопнула блокнот одной рукой и сразу же взглянула на меня серьёзным лицом. Улыбнулась.

— Ну что, идём? — позвала она меня, вставая на ноги.

Я поднялся с теплого пола, лишенный уверенности в том, пойдёт ли она со мной. Мне этого очень хотелось, но хотелось ли ей? Что она имела ввиду говоря мне идём? Мы вышли из тёплой хижины на мороз облаченные в тёплые шубы и остановились на пороге. Она словно ждала моего первого шага. Я взглянул на неё и сделал свой первый шаг в направлении противоположном своему поселению. К моему счастью она последовала за мной. Мне было приятно продолжить путь вместе с ней. На душе стало светлей. Любой путь интересней проделывать в приятной компании. Она очень мило улыбалась, иногда поглядывая на меня с какой-то хитрецой во взгляде. Я был разбит и полностью пуст душей, она же светилась внутренним счастьем. Жемчуг в её душе был бережно выращен ей самой, и теперь казалось что и моя испачканная жемчужина сбрасывала свой груз и осторожно мерцала в пустой груди.

Даже человеку избравшему одиночество, нужен рядом человек избравший одиночество. Как бы парадоксально это не было, но и великолепием одиночества хочется иногда с кем-то поделиться. Снег за ночь напрочь стёр наши вчерашние следы. Он всё ещё падал крупными хлопьями в полном безветрии укрывая собой всё вокруг. Он словно хотел скрыть весь прошлый мир от меня чтобы потом, растаяв унести его в небытие. Он хотел смыть всех паразитов из моей головы. По пути я вспомнил сливовое дерево из своего прошлого. Оно было захвачено паразитом и его красивые доселе ветки опухли собирая влагу для ненасытного монстра. Плоды его из года в год становились все кислее и мельче, потом утратили синеву и в последствии исчезли вовсе. Паразит требовал всё больше и больше влаги, неустанно разрастаясь во все доступные стороны. Слива была дикой и никому не было до неё дела. Я срубил сливу и сжег паразита, чтобы он выпив сливу не перелез на соседние деревья. Спустя годы, у пенька я заметил старую сливовую косточку, она ощетинилась острыми краями обороняясь от хищников и беспомощно пыталась спрятаться в зеленой траве. Проделав глубокое отверстие в разбухшем от дождей пеньке, оставшемся от убитого дерева, я углубил в него острую и перепуганную косточку. Год спустя мертвый пенёк удивил меня свежим ростком торчащим из него. Каковым же было моё удивление, когда я потянув за росток вытащил его наружу и увидел лопнувшую косточку из которой проросла новая жизнь. Белые корни висели на кончике ростка в моей руке. Я посадил этот росток и годы спустя он убежал ввысь, став намного выше меня. Сейчас я был одновременно и мёртвым пеньком и лопающейся косточкой в его увядающем чреве.

6

Обугленные стены домов поросшие сочным мхом, мертвыми руинами торчали из земли густого леса. Мы забрели в павший город людей. Дорог и аллей ровно высаженных деревьев здесь уже не было. Столетиями, труд человеческих жизней обмениваемый на бесконечное упорядочивание природы, превратился в миф и оброс необъяснимыми тайнами. Лес вернулся на своё законное место и бережно убирая симметрии начерченные под линейки урбанистов разучившихся мечтать, спокойно разрастался и оживал новыми жизнями птиц и зверей.

Был полдень, однако день был тёмным, каким часто бывает зимний день в полумраке дневных серых тучь. Природа была наполнена холодным, молчаливым спокойствием стальных оттенков, хотя снега уже нигде не было видно, а лес тихо шелестел желтыми листьями. Наступала осень. С деревьев падали капли прошедшего недавно дождя, пахло свежестью и лёгкой прелью. Мы аккуратно ступали по промерзшей земле, хрустя сухими ветками под ногами. Всё вокруг было усеяно пятнистыми оранжевыми листьями.

Мы шли с пол часа, когда наконец вышли к центру уничтоженного города. Здесь пока не было деревьев, но широкое место, называемое раньше городской площадью уже во многих местах проросло юными стеблями пока еще неуверенных но смелых кленов, ещё так не похожих на деревья.

В дальнем от нас углу бывшей площади у тёплого костра сидел сгорбившийся мужчина. Он был такой же заросший как и лес, и пристально смотрел на нас. Было странно видеть его, совершенно одного в этом заброшенном месте. Он тоже явно давно не встречал здесь людей и с опаской смотрел на нас из под тяжелых, густых бровей. Он пощупал свой карман, словно проверяя на месте ли то что он ожидал там найти. Нащупав то что он искал, мужчина выразил спокойствие на своём лице и встал на ноги. Интересно, что было в его кармане — нож для защиты, кинжал для убийства или всего лишь яблоко..? Незнание сильно настораживало.

— Подходите, п-п-подходите ближе. — настойчиво и странно заикаясь позвал он. — идем, идем, идем, идите сюда.

Мы подчинились, и с напряженной недоверчивостью пошли навстречу странному человеку. Он руками указал нам на листья у костра предлагая присесть. Мы подчинились и только после этого, он тоже сел на красочные листья на земле и расслабился.

— Мы странники — начал разговор я.

Мне показалось правильным, начать разговор с такой фразы, она не выражала претензий на чью либо собственность и ясно давала понять что мы всего лишь проходим здесь мимо и скоро покинем это место.

— А я, я… я рожден в этом мире. Я хранитель. Я природа. — сбиваясь и судорожно подбирая слова ответил он нам. Было видно, что общения не было у него довольно давно и его уставшая голова, потея и тужась старалась справиться с построением напрочь забытых уже предложений.

— Что произошло с твоим городом? — спросила моя спутница.

— Мир погиб — ответил человек и на его губах вздогнула и сразу поникла неуловимая улыбка.

— Какая стихия могла уничтожить целый город?