ШЁЛК И ПОРОХ

6. Дорога к Венсену

Автомобиль, большой, чёрный, с открытым верхом и откинутым тентом, стоял у самого крыльца, и мотор его работал вхолостую, выпуская из выхлопной трубы лёгкие облачка пара, которые тут же таяли в холодном воздухе. Рядом стояли ещё две машины — для офицеров, для доктора, для сестры Леониды, для священника. Какой-то человек в штатском, придерживая шляпу, засовывал в карман блокнот — журналист, которого, кажется, не прогнали, а просто не заметили; она поймала его взгляд и подумала, что завтра все газеты мира напишут об этом утре, и что ни одна из них не напишет правды, потому что правда неудобна, как неудобна голая женщина на плацу, — и что это, пожалуй, единственное, что её ещё задевает: не смерть, а то, что историю её сошьют другие, как шьют платье на чужую фигуру, и будут мучить её имя, перекраивать его, выворачивать наизнанку.

Она села в автомобиль. Сестра Леонида села рядом, близко-близко, как в них и полагалось, прижавшись плечом, и взяла её руку, — и рука эта была тёплая и влажная, как у ребёнка. Мать (а Мата Хари была матерью, была матерью погибшего сына и живой, но потерянной дочери, — и материнство это, как теперь казалось, было единственным её грехом, который она не могла ни замолить, ни объяснить) — мать в ней шевельнулась, и она сжала пальцы сестры в ответ, крепко, по-дружески, как сжимают руку при прощании.

— Не бойтесь, сестра, — сказала она. — Я сумею умереть. Обещаю вам.

Эти слова она потом повторит в камере, и в машине, и у столба, — если только вообще будет их повторять; слова были простые, а простые слова, как известно, лучше всего и запоминаются.

Автомобиль тронулся.

Он ехал быстро — на запретно-высокой скорости, по спящим улицам Парижа, мимо закрытых ставен, мимо редких прохожих, спешивших к ранней мессе, мимо булочных, откуда тянуло свежеиспечённым хлебом, — и запах хлеба был, пожалуй, самым мучительным, потому что он был запахом жизни, запахом утра, запахом тех простых утренних радостей, которые ей больше не будут нужны никогда, — и она почувствовала, как сжимается у неё горло, и дала себе слово, что не заплачет, что выдержит, что не доставит им этой радости — увидеть её сломленной.

Венсен. Серая громада форта, разрушенного немцами в далёком семьдесят первом году, — теперь она видела её сквозь вуаль, сквозь слёзы, которые всё-таки навернулись, и сквозь холодный рассвет, занимавшийся над лугами. Автомобиль въехал в ворота, миновал башню карцера четырнадцатого века, часовню шестнадцатого, аркады, — и вот перед ними открылся плац, мокрый от дождя, поросший по краям жухлой травой, с жёлтыми пятнами листвы, — плац, на котором уже было всё приготовлено.

Протрубила труба.

Ей показалось, что звук этот — горький, пронзительный, как плач, — она слышала когда-то давно, в другой жизни, на яванском дворе, когда на заре трубили побудку и служанки начинали топотать босыми ногами по циновкам, а за окном вставало такое же безжалостное, такое же медное солнце. Труба — и солнце. Труба — и смерть. Всё это было связано, хотя она не могла бы сказать, как именно.

Сестра Леонида помогла ей выйти из автомобиля. Земля под ногами была сырая, холодная, и она почувствовала сквозь тонкую подошву лучших своих туфель, как мёрзнет грязь, как хрустит гравий, как уходит тепло из тела через подошвы, через эти красивые, изящные, совершенно неподходящие туфли, в которых она когда-то танцевала, — и от этого ей сделалось почти смешно: она умирала в лучших своих туфлях, и это было как нельзя более в её духе.

Она шла к столбу.

7. Двенадцать зуавов

Столб — невысокий, деревянный, с железной скобой наверху, тёмный от дождей, — стоял в центре плаца, на расстоянии, которое было точно выверено, как и всё в этом деле: слишком близко — и солдаты увидят слишком много, слишком далеко — и промахнутся. От столба до лини зуавов было ровно столько, чтобы двенадцать штыков смотрели в одну точку, а точка эта — её сердце, её грудь, её шёлковое платье — то самое место, где под тонкой тканью билось то, что они называли «целью».

Двенадцать зуавов Второго полка. Два ряда по шесть. Они стояли, как влитые — молодые, смуглые, в тёмно-синих мундирах с красными кушаками, с винтовками у плеча; лица у них были застывшие, как маски, и только у одного, самого молодого, вздрагивал кадык, да другой, стоявший с краю, не мигая, смотрел ей прямо в глаза — смотрел так, будто хотел запомнить её лицо, будто это было самое важное, что он увидит в своей жизни.

За ними, дальше, построились войска: кавалеристы на дрожащих конях, артиллеристы у походных лафетов, пехота, — несколько сот человек, которых пригнали сюда, чтобы они видели, чтобы запомнили, чтобы впредь не сомневались: такова цена, такова судьба, такова война, — и она, глядя на эти сотни лиц, обращённых к ней, как к единственной точке, подумала, что вот так, наверное, выглядит божество в час своего праздника: сотни глаз, одна жертва.

Четыре офицера стояли справа от команды. Среди них она узнала капитана Бушардона — он стоял прямо, сцепив руки за спиной, и лицо его было белее мела. Она посмотрела на него — коротко, без укора, без благословения, — просто чтобы он знал, что она его видит и что она его не ненавидит, — и он, встретив её взгляд, не отвёл глаз, и это был, быть может, самый честный обмен взглядами за все эти восемь месяцев.

Священник, преподобный Жюль Арбу, протестантский пастор, буро-красное лицо которого было мокрым, — стоял в двух шагах, раскрыв служебник, но не читал, потому что губы его тряслись; он пробовал молиться, но слова выходили тихие, рваные, как его дыхание. Она пожалела его — бедный старик, которому, наверное, придётся отвечать перед Богом за то, что он видел; и, чтобы избавить его от необходимости выбирать между молитвой и криком, она сама сделала шаг к пастору и, наклонившись, прошептала:

— Не надо, отец. Поберегите силы. Мне они сейчас нужнее вам.

Он смотрел на неё, не понимая, и губы его продолжали беззвучно шевелиться — «Господь милостивый, Господь милостивый», — и она вдруг поняла, что за годы этой войны он, должно быть, провожал так не первую и не последнюю душу, и что каждую из них он провожал с этой вот мукой — беспомощный, бессильный, с грязным блокнотом в руках и с ужасом в глазах.

Офицер с саблей прочитал приговор.

Она слушала его, опустив глаза, и звуки складывались в слова, а слова — в строки, а строки — в то самое длинное, шуршащее, как бумага, «Именем французского народа…», которое она слышала уже однажды, — три месяца назад, в душном зале Третьего военного суда, — и которое, как теперь казалось, она слышала всю жизнь, потому что вся жизнь, оказывается, вела к этой строке.

Когда он кончил, она подняла голову и посмотрела на него. Лейтенант — командующий командой, тот самый молодой, с жёстким лицом, — стоя через шаг от неё, и в руке у него был кусок белой ткани.

— Сударыня, — сказал он. — Если вы позволите, я завяжу вам глаза. И мы… мне велено спросить.

Она посмотрела на белую ткань — маленькую, чистую, угол которой трепал ветер, — и почувствовала, как внутри, в самой глубине, что-то поднимается и растёт: не страх, нет, — что-то упрямое, что всю жизнь помогало ей выживать, — та самая ослиная гордость, которая не позволяла ей сдаться ни мужу, ни суду, ни целой империи.

— Это обязательно? — спросила она.

Лейтенант посмотрел на неё, потом на мэтра Клюне, который стоял у автомобиля, глядя в землю, потом на капитана Бушардона, который стоял, как изваяние, сцепив руки за спиной, — и в глазах у него промелькнуло что-то живое, что-то человеческое, та самая жалость, которую он прятал за жёсткостью.

— Нет, — сказал он тихо. — Не обязательно. Только если вы сами пожелаете.

Она подняла руку и сняла шляпу с вуалью. Волосы её, чёрные, иссиня-чёрные, густые, рассыпались по плечам, упали на грудь, на шёлковое платье, — и она провела ладонью по ним, приглаживая, как делала всегда перед выходом на сцену, — жест, знакомый тысячам людей, жест, который теперь увидели триста солдат, — и улыбнулась лейтенанту тёплой, странной, почти ласковой улыбкой, от которой у него сжалось сердце.

— Благодарю вас, — сказала она. — Я хочу видеть, как встаёт солнце.

Её не привязали к столбу. Веревку — грубую, пеньковую — лишь слегка накинули ей вокруг талии, не затягивая, так, чтобы она не упала после залпа, — и она стояла, свободная, прямая, в шёлковом платье, с открытыми глазами, глядя на восток, туда, где над крышами казармы, над мокрыми лугами, над всем этим бледным октябрьским миром поднимался холодный, бледный, бесцветный рассвет.

Ей не связали руки.

Она стояла, и в кулаке её, незаметно для всех, было зажато то единственное, что она успела взять с собой, — маленькое ожерелье из чёрных бусин, которое она сняла у себя с шеи в камере и зажала в ладони, когда никто не видел: чёрные бусы, чуть тронутые временем, гладкие, тёплые от её руки, бусы, которые были ей дороже всех её диамантов, потому что она не помнила, откуда они у неё, — а память её, цепкая до мелочей, до платьев, до лиц, до названий отелей, здесь, на этих бусах, спотыкалась и уходила в туман, как будто бусы эти пришли в её жизнь не через дверь памяти, а через какую-то другую, потайную дверь, — но она знала, что они — её тайна, её амулет, её «око дня» — маленькое, тёплое, личное, — и с ним, только с ним, она и пойдёт навстречу свету.

Над плацем, над зуавами, над её открытыми глазами, вставало солнце.

8. Залп

«Готовьсь!»

Голос лейтенанта прорезал утреннюю тишину, как треск материи, и двенадцать зуавов разом выпрямились, и двенадцать винтовок взметнулись к плечам, и металл щёлкнул — сухо, коротко, на всю жизнь.

Она не пошевелилась.

Она стояла, глядя на восток, и думала о том, что это, наверное, самый красивый рассвет в её жизни; и о том, что ей сорок один год, и что она за свою жизнь видела — сколько встающих солнц? — сотни, тысячи, а запомнила только одно: то, которое встало над Явой в день, когда она увидела танец девятерых синих танцовщиков, танец, остановивший её сердце; и то, которое встало над Парижем в день, когда она шла по Тюильри, и цилиндр какого-то господина ветром прибило к её ногам; и вот это — последнее. Это солнце она запомнит навсегда. Это солнце — её.

«Цельсь!»

Щёлкнули затворы. Она слышала, как за её спиной кто-то из офицеров вполголоса произнёс «Господи», и как сестра Леонида, стоящая у стены, начала громко, навзрыд, читать молитву — ту самую, которую читают над умирающими, — и как молитва эта захлебнулась, разорвалась, умерла.

Она не закрыла глаза.

Она смотрела на солнце — на то самое бледное октябрьское солнце, которое, выкатившись из-за кромки казармы, вдруг вспыхнуло, залило плац, залило её лицо, залило чёрные волосы, шёлк платья, золотые пуговички перчаток, — и в этом свете всё стало другим: зуавы с их винтовками, офицеры с их саблями, мокрый гравий, жёлтая листва, столб, — всё это стало частью какого-то огромного, завершённого, осмысленного полотна, которое она видела целиком, — и она вдруг поняла, что ей это нравится. Что умереть на рассвете, в лучших туфлях, в шёлковом платье, с открытыми глазами, глядя, как встаёт солнце, — это не так уж плохо. Это, пожалуй, даже красиво.

Сабля со свистом описала дугу.

«Пли!»

Залп был как один выстрел: двенадцать вспышек, двенадцать дымков, один звук — сухой, чудовищный, который она, как ни странно, почти не услышала, потому что в тот же миг боль ударила её в грудь — не острая, как она ожидала, а какая-то глухая, тяжёлая, растекающаяся, — и мир качнулся, и она, не понимая, что случилось, — она всё ещё стояла! она всё ещё стояла! — почувствовала, как пол уходит из-под ног и как колени её подгибаются, и как она оседает — медленно, как гаснет свеча, — вниз, на сырой гравий, в холод, в темноту, которая пахла порохом, шёлком и мокрой листвой.

Она не рухнула. Она осела — как оседают те, кто держал голову высоко до самого конца, — и голова её, лёгкая, будто пустая, всё ещё была поднята, и глаза её, открытые, смотрели туда, где только что было солнце, но солнце уже ушло, ушло вместе с болью, вместе с звуком, вместе с этим мокрым холодным миром, — и последнее, что она увидела, был свет — огромный, тёплый, золотой, — и в этом свете, как ей показалось, стояла женщина с чёрными бусами на шее и протягивала ей руку, и улыбалась ей той самой улыбкой, какой улыбаются только матери, — и она, Маргарета Гертруда Зелле, по прозванию Мата Хари — «Око дня», — шагнула в этот свет, улыбаясь, в лучших своих туфлях, по лучшему своему рассвету.

Тело её, уже безжизненное, завалилось вправо, и длинное пальто накрыло подобранные ноги. Один из зуавов, самый молодой, тот, что смотрел ей в глаза, упал без чувств, и товарищи подхватили его, не дав удариться о землю.

Третий офицер вынул из кобуры револьвер и, сопровождаемый лейтенантом, подошёл к безжизненному телу. Наклонился. Приставил ствол к виску — так, чтобы дуло не коснулось кожи, — и нажал на спуск. Выстрел был короткий, бытовой, как хлопок двери.

Офицер выпрямился.

Он обернулся к присутствующим — к сёстрам, к пастору, к мэтру, к сотне замерших людей — и сказал, не без торжественности, те слова, которые потом будут повторять во всех книгах и во всех фильмах, и которые, как ни странно, были чистой правдой:

— Мата Хари мертва, господа.

Взошедшее солнце стояло над плацем, над мёртвым телом, над шёлковым платьем и чёрными бусами, над лужами, в которых отражались облака, — стояло высоко и спокойно, как ни в чём не бывало, и было — что тут скажешь — очень красиво.

9. Что она увидела

Сестра Леонида не помнила, как подошла к телу.

Она помнила запах пороха, который не выветривался, и влажный холод гравия сквозь туфель, и то, как у неё дрожали руки, когда она опустилась на колени рядом с женщиной, ещё тёплой, ещё пахнущей кофе, как они обе пили пятью часами раньше, — и как кто-то из врачей попытался отвести её, и как она отстранила врача, потому что должна была, просто обязана была сделать то, что она сделала: закрыть ей глаза.

Она наклонилась, коснулась лица — бледного, спокойного, с полуоткрытыми губами, на которых не было ни боли, ни страха, ни упрёка, — и подумала, что вот это, наверное, и есть то, что в Священном Писании называют «миром, который превыше всякого ума», — и попробовала сомкнуть ей веки.

Глаза не закрывались.

Они смотрели на неё — огромные, тёмные, живые, как будто женщина видела сквозь неё, сквозь плац, сквозь утро — туда, куда сестра Леонида не могла заглянуть, — и она, стараясь не смотреть в них, отвела взгляд — и увидела её руку.

Кулак был сжат.

Мёртвая рука, судорожно сжатая, как сжимают в последний миг то, что дороже всего, — и сестра Леонида, повинуясь какому-то тёмному, древнему, материнскому инстинкту, разжала пальцы.

На ладони лежало ожерелье.

Чёрные бусины — отполированные, гладкие, чуть тёплые, — нанизанные на двойную нить, перекрученную узлом; бусины размером с горошину, с тёмным, как ночь, стеклом, в котором дрожал и переливался отражённый свет восхода; несколько бусин отломилось и теперь лежало на ладони, среди тех, что были целы; одна скатилась, блеснула на сыром гравии у самых её колен, и сестра Леонида подхватила её — она не позволила никому из этих мужчин, из этих военных, из этих приличных, по-долгу своему, людей коснуться того, что было её.

Она сжала бусы в ладони и почувствовала, как они жгут ей кожу — тёплые, тяжёлые, живые, — и подумала: откуда? Откуда у этой женщины, у которой по описи не было ни одного украшения, — у той, у которой при аресте отобрали все колье, серьги и кольца и переписали их в длинную канцелярскую опись, — откуда у неё в руке эти бусы, чёрные, простые, не из одной описи?

Она подняла глаза.

Солнце стояло над плацем — огромное, уже не бледное, уже золотое, — и сестра Леонида вдруг поймала себя на том, что улыбается. Она не знала, чему улыбается. Она не знала, почему у неё на глазах слёзы и почему в груди у неё, вместо горя, — странное, светлое, почти радостное чувство, какое бывает, когда долго ждёшь и наконец дожидаешься.

— Она улыбнулась, — сказала сестра Леонида вслух, ни к кому не обращаясь. — Перед тем как всё кончилось. Она улыбнулась. Как будто что-то увидела.

Она стояла на коленях в сыром гравии, сжимая в ладони чёрные тёплые бусы, и смотрела, как встаёт солнце над Венсеном, — и ей казалось, что это солнце она будет помнить всегда, до конца своих дней, и что оно будет сниться ей по ночам, — солнце, вставшее в шесть часов одиннадцать минут, за четыре минуты до залпа, — солнце, которое успело.

«Око дня», — подумала она. — «Око дня».

И эти два слова, подхваченные ветром, улетели над плацем, над лужами, над жухлой травой, над шёлком и порохом, — над всем тем, что было и что никогда уже не будет, — и остались висеть в холодном утреннем воздухе, как обещание, как вопрос, как ниточка, на которую нанизаны все те, кто ещё придёт, кто ещё будет искать, кто ещё будет спрашивать: что она увидела? что она успела разглядеть в этом свете? кто она была на самом деле — шпионка, куртизанка, жертва, героиня?

Бусы жгли ладонь. Бусы были тёплые, как живая рука.

И где-то далеко, в Париже, за стенами Сен-Лазара, в кабинете Второго бюро, на столе капитана-дешифровщика среди прочих бумаг лежала радиограмма, перехваченная с Эйфелевой башни, — радиограмма, в которой говорилось о неком агенте, чей кодовый номер был «H-21», — и человек, читающий эту радиограмму, ещё не знал, что ему предстоит узнать в те самые четыре минуты, на которые солнце успело взойти раньше залпа.

Ибо «Око дня» видит всё.