ШЁЛК И ПОРОХ

— Месье Равель, — сказала она, переводя взгляд с управляющего на остальных мужчин и останавливаясь наконец на комиссаре, — вы пришли погасить свет? Разбудили меня в неурочный час.

Голос у неё был низкий, спокойный, с чуть заметным не-французским оттенком — той неуловимой песчинкой в произношении, по которой сразу понимаешь: человек родился не здесь и никогда здесь не будет до конца.

Комиссар Приоле достал бумагу. Он делал это медленно, без театральности, — просто человек, у которого приказ, час и очередь дел, — и, развернув лист, прочитал, так же ровно, как читал описи:

— «Лицо женского пола Зелле, Маргерит, известная как Мата Хари, проживающая в Палас-Отеле, протестантка, иностранка, родившаяся в Голландии седьмого августа тысяча восемьсот семьдесят шестого года, рост один метр семьдесят восемь сантиметров, умеющая читать и писать, обвиняется в шпионаже, частично в форме выдачи государственных тайн или в форме сбора сведений, составляющих государственную тайну, с целью передачи их врагу, с намерением помочь ему в осуществлении его операций».

Он дочитал до конца и поднял глаза. В коридоре стало очень тихо — так тихо, что было слышно, как за окном, на лестнице, кто-то из горничных протёр мокрой тряпкой пол, и как внизу, в вестибюле, звякнул колокольчик портье.

Женщина не изменилась в лице. Она стояла в проёме двери, чуть придерживая полы халата, и смотрела на комиссара, и на секунду ей показалось — а может быть, ей просто почудилось, — что где-то очень далеко, в другом мире, за этим коридором и за этой бумагой, хлопнула дверь, и что эта дверь была та самая, которую она сама когда-то открыла, шагнув в Париж, и что теперь её отдают ключами от той двери.

— Шпионаж, — повторила она задумчиво, пробуя слово на вкус, как пробуют незнакомый фрукт. — Господин комиссар, вы уверены, что это ко мне? Я не знаю никаких государственных тайн. Я знаю только, как танцевать, и, поверьте, государственные тайны от этого очень далеки.

— У вас будет возможность объяснить это следователю, — сказал комиссар. — А сейчас я попрошу вас одеться. Вам надлежит проследовать с нами.

— Одеться, — сказала она. — Да, конечно. Вы позволите мне одеться? Мне кажется, это разумно, — А она уже сделала шаг назад, в комнату, и дверь, не закрываясь, осталась приоткрытой, как приглашение, как незавершённая фраза, — и шестеро мужчин стояли в коридоре, глядя на эту приоткрытую дверь, и ни один из них не шагнул вперёд, чтобы придержать её, хотя приказ, казалось, требовал именно этого: войти и взять.

Она одевалась не спеша.

Она делала это нарочно — не потому, что надеялась на что-то: не было уже ни надежды, ни страха в том обычном смысле, в каком эти слова понимают люди, которым не приходит в голову, что все двери в жизни закрываются в одно утро, — а потому, что одевание было её профессией, её ритуалом, той единственной вещью, которую она умела делать так, что мир вокруг замирал и переставал существовать. Семь лет сцены, десять лет салонов, вся её жизнь — настоящее и будущее — были выстроены вокруг этого: как женщина одевается, как она выбирает ткань, как она затягивает шнуровку, как она стремится, чтобы платье легло так, а не иначе, — и вот теперь, в этой комнате, где пахло её духами, «Герленом» и чем-то ещё, горьковатым, неуловимым, как дым, — она делала это в последний раз: для себя, для них, для того чувства собственного достоинства, которое было всем, что у неё осталось.

На ней был халат, потом сорочка из белого шёлка, потом корсет — она затянула его туго, как всегда, хотя в последние месяцы ела мало и корсет болтался, — потом платье из тёмно-синего бархата, строгое, с высоким воротником и длинными рукавами, платье, в котором она ходила на скачки и в оперу и в котором теперь, наверное, поедет в тюрьму. Она не стала надевать украшения — ни жемчуг, ни серьги, ни кольца; она оставила их лежать на туалетном столике — рассыпанные, ненужные, как чешуя, — и в этом отказе от украшений было что-то более торжественное, чем любая молитва.

— Я готова, — сказала она, выходя в коридор.

Она сказала это так, как говорила перед выходом на сцену, — и на секунду шестеро мужчин, стоявших в коридоре с протоколом и карандашом, почувствовали, что они — зрители, что эта женщина вышла к ним не из ком