Ген Дракона

Глава 15. Молчание нити.

Утро наступало мрачными багряными тенями. Они ползли по стенам, как кровь по камню — медленно, неумолимо, просачиваясь сквозь витражи и ложась на пол длинными полосами. Анаис открыла глаза, когда в дверь постучали.

Стук был негромким, но в тишине покоев он прозвучал как приговор. Три удара. Ровно. Без спешки.

Она не ответила сразу. Лежала неподвижно, глядя в потолок, где в полумраке угадывались очертания резных сводов: змеи, цветы, чужие лица. За неделю она так и не привыкла к этим лицам. Они смотрели на неё каждое утро, и каждое утро она чувствовала себя в западне.

Неделя. Ровно неделя прошла с тех пор, как ей отвели отдельные покои.

Тогда, в первую ночь, она не поверила своему счастью. Своя комната. Своя дверь. Своя тишина. Никаких рук Люктора на плечах, никакого его голоса в темноте, никакого присутствия, от которого стыла кровь. Она просидела до рассвета, прижавшись спиной к стене, и слушала тишину так, словно та могла исчезнуть в любой момент.

Но тишина не принесла покоя.

Потому что в этой тишине не было его.

Анаис закрыла глаза. Пальцы сами собой скользнули к груди, туда, где под тканью сорочки лежал маленький холодный флакон. Слёзы Ундины. Она не расставалась с ним ни днём, ни ночью. Прятала в складках платья, в кармане, под подушкой, и всё равно каждую минуту чувствовала его тяжесть. Как напоминание. Как обещание. Как единственную нить, ведущую прочь отсюда.

Старик сказал: не пей, пока не услышишь зов. Не раньше.

Она ждала. Прислушивалась к себе каждую ночь, каждое утро, каждый вздох. И ничего не слышала. Только море за стенами, далёкое, глухое, отчуждённое. Оно звало, но не так. Не её.

А может, она просто не хотела слышать.

Анаис повернулась на бок. Простыни были холодными, хотя под ними было тепло. Она снова думала о нём. О Ноктусе.

Это случалось всё чаще. Сначала редко, урывками, как случайная мысль. Потом — каждый день. Теперь — каждую минуту, стоило только закрыть глаза. Его лицо. Его голос. Тепло его ладони над сердцем. Запах его волос — дым, соль, что-то ещё, неуловимое, родное.

Она больше не чувствовала его.

Нить, что связывала их, — та самая, что пульсировала когда-то в венах, отзывалась на его присутствие, тянулась сквозь миры, — молчала. Анаис касалась её мысленно, тянулась, звала — и натыкалась на пустоту. Глухую, ровную, как стена.

Может, из-за браслета. Может, Люктор нашёл способ оборвать их связь. Может, нить порвалась сама — там, в Сером Кристалле, когда она сделала свой выбор.

А может, он просто забыл её.

Анаис стиснула зубы. Нет. Не думать так. Не сейчас.

— Увижу ли я его когда-нибудь?.. — прошептала она в подушку. — Или наша нить оборвалась?

Ответа не было. Только море за окном, глухое, далёкое, чужое.

В дверь постучали снова. На этот раз настойчивее.

Анаис села. Волосы упали на лицо, спутанные, тяжёлые. Она сбросила одеяло, и холод сразу пробрал до костей. В покоях было сыро, дворец дышал морем, и это дыхание пропитало стены, ткань, её кожу.

Дверь приоткрылась без разрешения.

Вошли прислужницы — трое, молодые, в серых платьях, с лицами, лишёнными выражения. Они двигались тихо, слаженно, как тени. В руках у первой было платье, алое, глубокого тёмного оттенка, почти винного. Ткань переливалась в полумраке, как нежнейший бархат, и казалась живой.

Анаис смотрела на него, и внутри всё сжималось.

Алое. Цвет крови. Цвет дворца. Цвет Люктора.

— Верховный просил вас оповестить, — сказала молодая девушка, та, что держала платье. Голос у неё был ровный и пустой. — Сегодня вечером состоится ужин.

Она помолчала, опустив глаза, и добавила тише, почти извиняясь:

— Он не любит, когда задерживаются. Мы придём ко времени, чтобы вас сопроводить.

Анаис не ответила. Смотрела на платье, на алый бархат, на то, как он ловит багряный свет из окна, и чувствовала, как под рёбрами поднимается что-то холодное, тяжёлое.

Ужин. С ним.

Она подняла взгляд на прислужницу. Та стояла неподвижно, ожидая. Ждала ответа. Ждала, что Анаис покорится, как покорялись все в этом дворце.

Анаис медленно кивнула.

— Я буду готова, — сказала она. Голос прозвучал хрипло, но ровно.

Прислужницы переглянулись. Кажется, они ждали другого: сопротивления, слёз. Но Анаис уже научилась не показывать слабость. Не здесь. Не перед ними.

Они положили платье на кресло у окна и вышли так же тихо, как вошли, бесшумно притворив за собой дверь. Стук шагов растворился в коридоре.

Анаис осталась одна.

Она встала, подошла к окну. За ним лежало море — тёмное, беспокойное, в алых отсветах Мирель. Волны бились о скалы внизу, и их рёв доносился даже сюда, сквозь толстые стены.

Она положила ладонь на холодное стекло. Пальцы дрожали, то ли от холода, то ли от чего-то другого.

Флакон под сорочкой отозвался лёгким холодом. Как будто напомнил о себе.

Анаис закрыла глаза.

— Ноктус, — прошептала она в стекло. — Где ты?

Море ответило ей молчанием. Только ветер ударил в окно, и где-то далеко, за стенами дворца, за скалами, за горизонтом, может быть, в другом мире, что-то дрогнуло. Слабо. Едва слышно. Как отголосок.

Или ей показалось.

Анаис открыла глаза. Взяла платье. Алый бархат потёк между пальцами, мягкий, тяжёлый, чужой.

Вечером будет ужин.

Она должна быть готова.

Зеркала дрогнули.

Ноктус обернулся.

Семь отражений Анаис поплыли, теряя чёткость, как рябь по воде. Потом тьма в зеркалах всколыхнулась изнутри, и вместо застывших лиц, вместо семи осколков её души, в глубине стекла проступило другое: зал.

Багряный зал.

Свечи. Золото. Тяжёлые драпировки, алый камень. И она.

Анаис.

В алом платье.

Бархат облегал её, тёмный, винный, почти чёрный в тенях, и струился к полу, как кровь. Плечи открыты. Шея открыта. Волосы убраны вверх, и в причёске — тонкая алая нить, как порез. Она сидела за столом, спиной к колонне, лицом к зеркалам. К нему. И не видела его.

Анаис, в алом платье, в зале.

Ноктус застыл. Дыхание остановилось. Сердце ударило один раз, тяжело, глухо, и провалилось куда-то вниз.

Зеркала дрожали сильнее. Тьма в них расходилась волнами, и сквозь эти волны просачивался звук. Музыка.

Скрипки.

Они играли в нишах вдоль стен; полуобнажённые скрипачки, их плечи и спины блестели в свете свечей, как воск. Волосы распущены, руки ведут смычок медленно, чувственно, и музыка льётся — тягучая, томная, чужая — льётся через зеркала прямо в разум Ноктуса. Мелодия была не просто звуком. Она была прикосновением. Она была голодом. Она была страстью, обнажённой, как тела скрипачек, и она лилась, обволакивала, входила в кровь.

Ноктус смотрел.

И в глазах его вскипала ярость.

Дракон в кристалле на груди дёрнулся, заворочался, обжёг рёбра. Дрожь прошла по рукам. Пальцы сжались в кулаки. Он смотрел, как она сидит за шахматным столом, как её пальцы касаются чёрной фигуры, как она наклоняет голову, обдумывая ход, и не мог дышать.

Его женщина.

В зале.

С мужчиной.

Под эту музыку.

Мужчина сидел напротив. Он был красив той отточенной, опасной красотой, что не знает отказа: пепельные волосы, тонкие губы, глаза, в которых горел холодный ум. Он не сводил с Анаис взгляда. Он смотрел на неё так, как смотрят на то, что уже считают своим.

Шахматы. Доска между ними. Белые фигуры, чёрные фигуры. И эта музыка, интимная, тягучая, обвивала их обоих, как шёлк.

Ноктус видел, как мужчина протянул руку. Медленно, не спеша. Взял её ладонь, ту самую, что касалась фигуры, и поднёс к губам.

Поцеловал.

Долго. Не отрывая глаз. Губы к коже, взгляд — в её лицо. И музыка в этот миг всколыхнулась, поднялась, застонала скрипками, и полуобнажённые скрипачки качнулись в такт, и их смычки прошли по струнам так, что воздух в зале стал плотным, влажным, как дыхание.

Ноктус рванулся вперёд.

— Нет, — сказал Дарий. Его рука легла на плечо Ноктуса, тяжёлая, как камень.

Ноктус не слышал. Он смотрел. Смотрел, как губы мужчины касаются её кожи, как Анаис не отнимает руку, как она смотрит на него, на этого мужчину, и в её глазах… он не мог разобрать. Не мог. Из-за музыки. Из-за зеркал. Из-за этой проклятой музыки, что лилась в него, как яд, и поднимала в груди что-то тёмное, жгучее, первобытное.

Ревность.

Дракон в нём вскинулся, зарычал, и рык этот прокатился по хижине, дрожью отозвался в зеркалах, и Селария вздрогнула, отступила на шаг.

— Он видит её, — прошептала Илисс, и в её глазах зажглось что-то похожее на страх и восторг одновременно. — Он видит её через зеркала.

— Остановите это, — выдавил Ноктус. Голос был хриплый, чужой. — Остановите.

— Мы не можем, — сказала Селария. — Зеркала показывают то, что есть. Не то, что мы хотим.

Музыка лилась. Скрипачки играли. Мужчина всё ещё держал её руку у губ. Ноктус видел, как он улыбнулся — медленно, уголком рта, — и что-то сказал Анаис. Она склонила голову. Может, улыбнулась в ответ. Может, нет.

Ноктус не мог смотреть. И не мог отвести взгляд.

— Кто он? — спросил он. Голос сорвался. — Кто этот мужчина?

Антоний подошёл ближе. Посмотрел в зеркала. Его лицо потемнело.

— Это Верховный Люктор, — сказал он тихо. — Вейнмар.

Ноктус медленно повернул голову. Глаза его были чёрные, как море перед штормом.

— Он играет с ней, — сказал Антоний. — Как играет в шахматы. Это его ход. Не более.

— Он целует её руку, — повторил Ноктус, и в голосе его не было ни вопроса, ни сомнения. Только тьма, ровная, глубокая, как бездна под балюстрадой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.