Ген Дракона
- Теперь удержи это, - попросил он. - Пока мы не скажем остановиться.
И Ноктус держал. Чувствовал, как свет внутри камня становится частью его самого, как эхо голоса Йоркаса перекликается с этим тихим сиянием, и как пещера, наконец, перестаёт быть чужой. Она всё ещё была древней, холодной и огромной, но теперь она позволяла ему быть здесь. Позволяла учиться. Позволяла становиться тем, в ком застучит сердце дракона.
Ноктус всё ещё чувствовал, как свет пульсирует в камне, тёплый и ровный, как второе сердце, когда Дарий негромко сказал:
- Достаточно.
Свет угас. Камень снова стал просто камнем, но Ноктус знал: что-то изменилось. В нём. В камне. Между ними.
- Теперь - настоящая работа, - Дарий кивнул на железную чашку, в которой лежал янтарный Кристалл. - Ты видел, как держать свет. Теперь покажу, как возвращать жизнь.
Он положил ладонь над чашкой, не касаясь, и Кристалл начал меняться. Янтарь медленно потемнел, растаял, а потом смола вспомнила, что когда-то была жидкой. Тёплый, густой запах наполнил пещеру - сладковатый, с горькой нотой, как мёд, оставленный слишком долго на огне. Смола растекалась по чашке, словно уступая прикосновению, - тяжёлая, янтарная, она собралась на дне чашки тёплой лужицей, в которой дрожал отсвет лавы под камнем.
- Смола помнит, - сказал Антоний, подходя ближе. - Она запечатывает не форму, а суть. Если вложить в неё живое, она удержит его не как мумию, а как сон, из которого можно проснуться.
Ноктус достал из книги закладку, сухоцвет. Орхидея. Когда-то она была лиловой, но время высушило её до бледной, почти прозрачной белизны, лепестки стали хрупкими, как папиросная бумага, и прикасаться к ним казалось кощунством, одно неловкое движение, и они рассыплются.
Он осторожно положил цветок в чашку, на тёплую смолу, и та приняла его жадно, янтарь медленно обволок его, потёк по прожилкам листьев, заполняя каждый изгиб, каждое пересохшее волокно, будто смола искала дорогу к сердцу цветка.
- Теперь слушай, - голос Дария стал тише, почти шёпотом. - Цветок умер не сразу. Сначала он засох. Потом забыл, что был жив. Твоя задача, напомнить ему.
- Как? - Ноктус смотрел на цветок, погружённый в янтарь, и не понимал.
- Ты слышал камень. Слышишь пещеру. А цветок тоже живой. У него был голос, до того как он высох. Найди его. Он тихий, почти неслышный, но он есть, - Антоний положил руку ему на плечо.
Ноктус закрыл глаза и опустил ладони над чашкой. Он слушал.
Сначала ничего. Только гул пещеры, рокот лавы под камнем. Потом, голоса камней на стеллажах, каждый со своим звучанием, гулким или звенящим, как будто хор давно молчал, а теперь ему позволили запеть.
А потом, он услышал.
Это было похоже на последний вздох, на тончайшую ноту, которую издаёт струна, когда её уже отпустили, но она ещё дрожит. Не звук даже, намёк на звук. Тень звука. Словно кто-то очень далеко и очень давно произнёс одно-единственное слово и замолчал навсегда.
Ноктус потянулся к этой ноте, не мыслью, не усилием, а тем самым чувством, которому только что учился, как тепло руки встречается с холодом камня. Он не звал цветок. Он просто сказал ему: я знаю, что ты был. Я помню. Даже если ты сам забыл.
И нота дрогнула.
Сначала Ноктус почувствовал это ладонями. Потом он услышал, как хрупкая пульсация пробивается сквозь тишину.
- Открой глаза, - шепнул Антоний.
Ноктус открыл.
Орхидея в чашке менялась, она светилась лиловым светом, и янтарь заразился цветом цветка. Сухие, ломкие лепестки медленно наливались соком, разглаживая края, белизна уходила, и на её место возвращался цвет, тёмно-лиловый, как сумерки над полем лаванды. Прожилки на лепестках проступили рельефнее, как вены на тонкой коже.
Орхидея раскрылась.
Она была маленькой, несовершенной, один лепесток так и не распрямился до конца, а край другого слегка потемнел, будто обожжённый памятью о смерти.
Но она была жива.
Она дышала.
Пещера отозвалась.
Стены вспыхнули чуть ярче, лавовые жилки под прозрачным камнем забились быстрее, и гул, который Ноктус раньше слышал как далёкий рокот, стал ближе и теплее. Пещера признала то, что произошло. Не Ноктуса, а цветок. Она признала жизнь там, где её уже не должно было быть.
Дарий молчал. Потом посмотрел на Ноктуса, и впервые за всё время в его лице не было ни строгости, ни напряжения, только спокойная, тяжёлая серьёзность человека, который увидел то, чего не ждал.
- Ты не просто оживил цветок, - сказал он наконец. - Ты заставил смолу вспомнить, что такое жизнь. А смола, это память дракона. Ты заставил его память дышать.
Антоний склонился над чашкой, коснулся кончиком пальца раскрытого лепестка и улыбнулся, той же тёплой, усталой улыбкой, но теперь в ней было что-то новое: удивление.
- Это не малая магия, - тихо сказал он, не обращаясь ни к кому конкретно. - Малая магия так не пахнет.
И он был прав. Воздух в пещере изменился. К запаху смолы и горячего камня примешался новый, тонкий, нежный, почти невозможный в этом месте, среди лавы, запах живого цветка, настоящего, со всей его влажной, хрупкой, только что возвращённой жизнью. Запах, который не должен был здесь существовать и всё-таки существовал.
Ноктус смотрел на орхидею и думал о тёте Лариэлле, об её оранжерее, где пахло так же, её цветами, которые она выращивала с упрямой нежностью человека, способного вернуть к жизни всё.
Орхидея в чашке тихо светилась лиловым, и Ноктус понимал, если одна капля драконьей памяти может вернуть жизнь мёртвому цветку, что произойдёт, когда он соединится с Драконом по-настоящему?
От этой мысли стало одновременно тепло и страшно.
Глава 13. Там где застыло время.
Ноктус всё ещё смотрел на орхидею, когда заметил, что Фаэ Локо, тихо и незаметно для всех, отлетел к дальним стеллажам.
Он хоть и был магом. Но не слышал голосов камней и не чувствовал, как дышит пещера. У него было другое, тонкое, почти звериное чутьё на чужую боль. Он почувствовал, что в этой пещере есть что-то, что нельзя оставлять.
Полка, у которой он замер, стояла в самом конце хранилища, там, где свечение стен становилось тусклым и гул лавы под камнем затихал до едва различимого шёпота. Стеллажи здесь были старше времени, Кристаллы стояли ровно, как тогда, тысячелетия назад.
Локо провёл взглядом по ним, янтарные, медовые, тёмные, почти чёрные, один с зеленоватым отливом, как болотная вода в полдень. В некоторых застыли насекомые: стрекоза с прозрачными крыльями, муравей, застывший на полушаге, какая-то мелкая мошка, похожая на пылинку с ножками. Они были красивые и печальные, как всё, что умерло мгновенно и не успело понять, что умерло.
И тогда он увидел...
Кристалл на третьей полке, левее центра. Крупнее остальных, размером с человеческое сердце. Цвет, не янтарный, а глубже, темнее, как старый мёд, в который капнули каплю крови. Смола в нём была неровной, с воздушными пузырьками, которые шли от центра к краям, словно кто-то дышал в момент, когда смола затягивалась.
Внутри была фея.
Маленькая, размером с мизинец. Но различимая до последней детали, тонкие пальцы прижатые к груди, острые уши, прижатые к голове, распахнутые крылья в полёте и лицо. Лицо, искажённое не болью, а чем-то худшим, пониманием. Она знала, что происходит. Она была запечатана в тот момент, когда осознавала, что останется в смоле навсегда.
Фаэ Локо замер.
Не так, как замирают от страха. Не так, как замирают от удивления. Он замер так, как замирает сердце, когда оно встречает что-то, чего не может вместить, и на одно мгновение просто отказывается биться.
Его руки повисли вдоль тела. Пальцы, которые минуту назад машинально перебирали край рукава, застыли. Дыхание стало мелким, неглубоким, как у человека, который боится выдохнуть, потому что выдох может всё разрушить и Кристалл, и фею в нём, и ту тонкую, невозможную нить, которая протянулась между ними через тысячелетия застывшей смолы.
Фаэ Локо узнал её.
Он помнил её имя.
- Эй, - позвал он, - и его голос прозвучал странно, как треск сухой ветки. - Ноктус. Дарий. Антоний. Идите сюда..
Его не услышали. Или услышали, но не придали значения. Локо часто отходил в сторону, рассматривал, трогал, задумывался над тем, что другим казалось мелочью. Но что-то в его голосе, может быть, та самая тишина между слогами, та пустота, которая бывает только у увидевших что-то, чему нет названия, заставило Ноктуса поднять голову.
- Локо? - позвал он.
- Идите сюда, - повторил эльф, и на этот раз в его голосе не было ничего, кроме просьбы. Тихой, настойчивой.
Ноктус переглянулся с Дарием и Антонием. Дарий двинулся первым, он всегда двигался первым, Антоний за ним, и Ноктус. Всё ещё держа в ладонях тепло от янтаря.
Они подошли. Фаэ Локо стоял, не двигаясь, и смотрел на Кристалл. Его лицо было бледным, бледнее, чем обычно, бледнее, чем лица эльфов, привыкших к подземному свету. Он указал на Кристалл рукой, медленно.
- Смотрите, - сказал он.
Ноктус подошёл ближе. Дарий склонился к полке. Антоний прищурился.
Сначала молчали все. Потом молчание нарушил Дарий, и его голос, обычно ровный и холодный, как сталь, дрогнул, едва, на одну ноту, но дрогнул.
- Это не насекомое, - сказал он.
- Нет, - подтвердил Фаэ Локо. - Это фея.
Антоний протянул руку к Кристаллу, но не коснулся. Его пальцы зависли в воздухе, в нескольких сантиметрах от поверхности, и он смотрел на маленькое лицо, запечатанное в смоле, с выражением, которое Ноктус раньше не видел у него. Это была не усталость, не теплота, не та мягкая, всепонимающая улыбка, к которой он привык. Это было что-то тяжёлое, идущее из глубины, из того места, где Антоний хранил то, о чём не рассказывал ученикам.
- Это янтарь Дракона, - сказал Антоний, и его голос стал тихим, как голос человека, который говорит в храме. - Не смола. Не магия запечатывания. Память, которая решила не отпускать.
- Что значит - не отпускать? - спросил Ноктус.
- Смола, которую ты плавил, помнила жизнь и могла её вернуть, - Антоний не отрывал взгляда от Кристалла. - Но этот янтарь не совсем смола. Это слеза. Драконья слеза. Она застывает от горя. Она здесь и жива, и мёртва, и ни то, ни другое, уже тысячелетия.
Фаэ Локо стоял неподвижно. Он не слышал объяснений Антония или слышал их где-то на краю сознания, как шум дождя за стеной. Всё его внимание было приковано к лицу феи в Кристалле. К этим рукам, прижатым к груди. К этим прижатым ушам. К этому выражению лица. Знанию, что всё кончено, и что с этим ничего не сделать, и что единственное, что осталось, встретить конец.
- Она была жива, когда смола затянулась.
Тишина в пещере стала другой. Тишиной, где кто-то умер.
- Дракон запечатал её, - сказал Дарий, - Не как врага. Не как пленника. Как того, кого не мог потерять. И не мог сохранить.
- Это значит, её можно вернуть? - Ноктус повернулся к Антонию. - Если смола помнит жизнь, если я смог оживить цветок…
Антоний покачал головой, медленно.
- И всё же, мы должны ее вернуть - Фаэ Локо впервые повернулся к ним.
Никто не ответил. Пещера молчала вместе с ними. Лава под камнем текла ровно и спокойно.
Фаэ Локо стоял у полки, и ему казалось, что Кристалл стал больше. Что пещера стала глубже. Что воздух между ним и феей в янтаре не пуст.
Ноктус посмотрел на свои руки. Руки, которые минуту назад вернули жизнь цветку. Руки, в которых ещё теплилась магия. И впервые с тех пор, как вошёл в эту пещеру, он не знал, что делать. Потому что вернуть жизнь цветку было чудом.
А вернуть жизнь тому, кто не хотел умирать и не мог жить, это было чем-то, для чего ещё не придуманы слова.
- Мы заберём её - сказал Фаэ Локо. Не попросил. Не предложил. Сказал. И его голос не допускал возражений.
Дарий посмотрел на него. Антоний посмотрел. Ноктус посмотрел.
И никто не возразил.
***
Вейнмар расположился в кресле своих покоев с той ленивой грацией хищника, которая бывает у существ, забывших, что такое страх.
Откинув голову, он медленно покачивал хрустальный бокал, наблюдая, как бордовое вино стекает по стенкам густыми, тягучими дорожками.
Из перезревшей ягоды лунной костянки, выдержки тысячелетней марки « Elio Vael’nor » - вино города Эльфов, которое помнит вкус мира до его разлома.
Каждый глоток был роскошью, которую мог себе позволить лишь тот, кто распоряжался временем.
Он отпил из бокала, смакуя терпкий вкус, с горечью косточек и в дверь постучали.
- Войдите, - пригласил Люктор уставшим голосом.
На пороге возник новый лекарь.
За прошедшую неделю их прибыло не то что десятки, сотни. Они шли чередой: одних он прогонял, других уводила стража, третьи сами сбегали, не выдерживая его взгляда. И ни один не мог внятно сказать, что творится с Анаис.
Она лежала в его кровати, там, где когда‑то спал только он, и бредила жаром седьмые сутки. Лицо осунулось, заострилось, плечи и ключицы проступили сквозь кожу, натянув её на каркас из тонких, хрупких прутьев. Жизнь угасала в её теле медленно, по‑прежнему капризно цепляясь за каждый вдох, но всё слабее, всё тише, как свеча, догорающая в пустой мрачной комнате.
Лекарь, седой, жилистый, с цепким взглядом, склонился над подопечной, пощупал пульс, приподнял веко, прислушался к дыханию. Потом выпрямился и повернулся к Люктору Мрака.
- Верховный, - поправляя очки на переносице, произнёс он негромко, но твёрдо, как подобает человеку, который видел достаточно смертей, чтобы не дорожить осторожностью. - Она умирает. Боюсь, через пару дней вам уже не с кем будет заключать договор. Либо вы выполните её условие сделки, либо она умрёт. Решайте.
Тишина в покоях стала осязаемой.
- Ты видел, что эта девчонка натворила, когда была в Сером Кристалле? - голос Люктора сорвался на крик. Он рванулся вперёд, и бокал в его руке дрогнул. - По всем границам пошли трещины и разломы!
Врачи, которые не видели его без маски, привыкли к монстру, к железному лицу, голосу из‑под рёбер доспеха, чудовищу с нечеловеческой осанкой. Но сейчас, без брони, Люктор выглядел иначе. Почти уязвимым.
Лицо его и впрямь было встревоженным, и оттого по‑настоящему живым. Красивые, тонкие черты, вырезанные скулы, пепельный блондин, кожа - бледный фарфор, почти светящаяся изнутри. Глаза цвета неба, когда среди грозовых туч рвётся раскат молнии, серо‑голубые, холодные, со стальным блеском, который то угасал, то вспыхивал. Голос, бархат, который убаюкивал, если не вслушиваться в слова. Маска искажала восприятие о нём, и без неё он казался тем, кем не должен был быть: красивым мужчиной, который боится потерять.
- Я плачу вам временем, - процедил он сквозь зубы, и рука сжала бокал.
Хрусталь в его руке хрустнул, тихо, почти интимно, и алая жидкость расплескалась по тёмному полу, как кровь. Осколки разлетелись веером, вино потекло медленно, словно наслаждаясь моментом.
Лекарь не отступил.
- Верховный, а есть ли смысл тогда спасать девчонку? - он чуть наклонил голову, словно взвешивая слова на невидимых весах. - Если она угроза. Если наделить её силой…
Он замолчал. Под испепеляющим взглядом Люктора Мрака закончить фразу было так же трудно, как дышать под водой.
Анаис была его новым увлечением.
Уж слишком дерзкой она была, смотрела на него не как на Верховного, а как на помеху. Не льстила, не отворачивала взгляда, не трепетала. Именно это его зацепило, непочтительность, которая в его мире ценилась дороже золота.
Он снова бросил взгляд на кровать. Угасающее тело почти не подавало признаков жизни. Только грудь чуть‑чуть вздымалась, и ресницы подрагивали, словно она пыталась вырваться из бреда или из его цепких рук.
Люктор Мрака, впервые за тысячу лет не знал, какую цену готов заплатить.
- Угроза… повторил он почти шёпотом, будто пробуя слово на вкус, и в нём не было ни злости, ни презрения, только холодная, отточенная годами привычка делить мир на полезное и мешающее.
- Она угроза, потому что не подчиняется. А всё, что не подчиняется, опасно.
Лекарь хотел было что‑то возразить, но замер, увидев, как Верховный медленно провёл ладонью по лицу, стирая с него привычную маску безразличия. На миг в его глазах мелькнуло что‑то, чего не должно было быть у того, кого называли Мраком, усталость, почти человеческая, тяжёлая.
- Выполните её условие, - снова произнёс лекарь, но уже тише, понимая, что сейчас перед ним не Верховный, а мужчина, который не хочет смотреть, как угасает то, что ему почему‑то стало дорого. - Иначе…
- Иначе я её потеряю, - закончил за него Вейнмар, и в этом признании не было слабости, только голая, неудобная правда.
Он шагнул к кровати, осторожно отодвинул прядь волос, прилипшую к горячему лбу, и пальцы его дрогнули, совсем чуть‑чуть, так, что заметил бы только тот, кто смотрел очень внимательно.
Анаис вдруг распахнула глаза. Они были не ясными, а мутными, затянутыми лихорадочной дымкой, но в них вспыхнул тот самый дерзкий огонь, который так бесил и одновременно завораживал его.
- Не смей… - прошептала она скорее себе, чем ему, - Не смей сдаваться…
Её рука, тонкая, почти прозрачная, метнулась вперёд и вцепилась в его запястье с неожиданной силой.
Люктор замер. В груди что‑то сжалось и тут же растворилось. Он наклонился ближе, почти касаясь её лица своим, и тихо, чтобы слышала только она, произнёс:
- Я не сдаюсь. Я просто… выбираю, чем платить.
Он выпрямился, резко повернулся к лекарю и бросил:
- Принесите во дворец всё, что нужно. Любые травы, любые зелья, даже те, что запрещены в трёх королевствах. Если через сутки она не откроет глаза сама, я сделаю то, о чём она просила. Но не раньше.
Лекарь кивнул, в его взгляде мелькнуло облегчение, смешанное с тревогой. Он уже понимал: Верховный не просто спасал инструмент для сделки. Он спасал кого‑то, кто успел стать больше, чем «условие договора».
Когда дверь за лекарем закрылась, Люктор снова сел в кресло, но теперь уже не вальяжно, а напряжённо. Он смотрел на Анаис, и думал о разломах на границах, о Сером Кристалле, о трещинах проступивших в стенах дворца венами. Он смотрел как они пульсируют при каждом её вздохе. И впервые в жизни он не был уверен, что готов заплатить любую цену.
***
Прошло три дня.
Анаис открыла глаза и некоторое время просто лежала, глядя в потолок. Он был тёмным, почти черным, как ночное небо без звёзд. На стенах, едва заметно пульсировали тонкие багряные нити, вены самого замка.
Она не сразу поняла, где находится.
Воспоминания возвращались медленно, как туман. Серый Кристалл, трещины. Последнего кого она видела, был Люктор Мрака Вейнмар. Обещание, которое она ему дала в гневе: “ я буду дышать твоим льдом”....и прежде чем потерять сознание и провалиться в забытье, вибрации, сильные, мощные...как землетрясение на ее родном острове Таху, когда вулкан просыпался разгневанный на богов.
Она приподнялась на локтях. Перед глазами поплыли черные круги. В горле саднило, в висках стучало. Кто-то заботливо укрыл её тёплым одеялом, под голову подложил подушку. Она скомкала руками простынь, возвращая себе реальность.
На прикроватном столике стоял графин с розовой водой и тарелка с сушёными ягодами.
Она сделала жадно глоток воды, и холодная влага обожгла горло. Вкус был странным, травянистым, чуть горьковатым. Лекарство. Она помнила этот привкус: такие же отвары готовили жрицы, когда она болела в детстве.
- Ты уже не умираешь, - раздался голос откуда-то справа. - Это обнадёживает.
Анаис повернула голову. В кресле у камина, где мягко потрескивали дрова, сидел мужчина в тёмной рубашке, с расстёгнутым воротом и растрёпанными пепельными волосами. Бордовое вино в хрустальном бокале мерцало, от отблеска пламени в камине. На столике рядом с ним, стоял хрустальный графин, уже почти полупустой.
Он не смотрел на неё. Он смотрел на огонь. Голос показался каким то знакомым, но она ни как не могла вспомнить, где она его слышала раньше.
- Сколько я спала? - спросила она. И её голос звучал хрипло.
- Десять дней, - ответил он спокойно. - Ты металась в бреду, кричала, звала кого-то. Иногда - меня. Иногда, ненавидела меня так, что дрожали стены.
Анаис сглотнула. Она не помнила своих снов. Не знала кто этот мужчина. И только тени. Бесконечные серые тени, которые тянулись к ней во сне, обвивали руки, шею, пытались затянуть в бездну. И голос, тёплый, почти ласковый голос, который шептал: «Держись, я не дам тебе погаснуть». Голос Дракона Вей Мориса.
- Вы заботились обо мне, - сказала она тихо.
Он наконец повернулся к ней, в его серо- голубых глазах, танцевали блики и отражался огонь.
- Ты, мой актив, Анаис, - ответил он, и в голосе мелькнула знакомая ласковая ирония. - Активы нужно беречь. Они приносят прибыль. Я выполнил условие договора, хрустальный Кристалл - твой.
И тут до нее дошло, перед ней возле камина, сидел сам Люктор Мрака Вейнмар.
Она распахнула глаза, не веря им.
Верховный поднялся. Подошёл к кровати. Остановился на расстоянии вытянутой руки, и его тень упала на неё, закрывая свет от камина.
Он протянул руку, и его пальцы коснулись её лба, легче, чем она ожидала. Кожа у него была прохладной, Анаис невольно прикрыла глаза, чувствуя, как жар отступает под этим прикосновением.
- Ты всё ещё горишь, - заметил он, и в голосе проскользнуло что-то похожее на беспокойство. - Твоя магия нестабильна. Серый Кристалл изменил тебя. Но не сломал.
Он стоял и смотрел на неё, и в его взгляде было столько всего, что Анаис растерялась. Она привыкла видеть в нём врага, монстра, тень, которая охотится за ней и пытается выпить её душу. Но сейчас перед ней был мужчина, который не спал десять ночей, который пил вино в одиночестве и смотрел на огонь, потому что боялся смотреть на неё.
- Почему ты не дал мне умереть? - спросила она осторожно.
Люктор медленно убрал руку. Его лицо снова стало непроницаемым, но она успела заметить, как дрогнули его пальцы.
- Потому что я ещё не наигрался, - ответил он, и в голосе снова зазвучала привычная ласковая ирония. - Ты, самая интересная партия за последние тысячу лет, Анаис. Я не собираюсь её проигрывать из-за какой-то лихорадки.
Он отвернулся, сделал шаг к камину, но замер, услышав её голос:
-Тогда сыграй со мной ещё раз, - с дерзостью в голосе выпалила она.
Анаис села, упираясь руками в матрас. Голова закружилась, но она удержала себя, не давая слабости победить.
- Сейчас? - он обернулся, и в его глазах мелькнуло удивление.
Люктор замер. А потом уголки его губ дрогнули в той странной, почти человеческой улыбке, которую она видела лишь однажды, когда он понял, что она рискнула всем ради одного хода.
Он не двинулся с места. Секунду он стоял неподвижно, разглядывая её, будто видел впервые. Потом медленно покачал головой, в его взгляде мелькнуло что-то тёплое, почти нежное, что она не могла объяснить.
-Я не буду играть с тобой, пока ты не здорова. Это нечестно.
- Ты хочешь честной игры? - рассмеялась она.
- С тобой - да, - ответил он.
- Потому что ты, первый противник, который заставил меня усомниться в своей победе. Я хочу, чтобы ты была в форме. Тогда моя победа будет слаще.
Он развернулся и направился к двери, но на пороге остановился. Почти шопотом, не оборачиваясь, тихо сказал :
- Отдыхай. И не смей умирать, пока я не сказал тебе, что можно.
Дверь закрылась за ним, оставив её одну в комнате с мерцающим камином и графином воды. Она откинулась на подушки, глядя в потолок с бордовым венами. И снова провалилась в сон.
***
Три недели спустя Анаис стояла у окна в покоях Люктора и смотрела на бескрайнее багряное небо. За это время она почти полностью восстановилась. Каждое утро к ней приходил лекарь, каждую ночь она просыпалась от того, что чувствовала его присутствие, он сидел в своём кресле у камина, читал книгу, пил вино или просто смотрел на огонь, и она постепенно свыклась с его присутствием.
Он действительно ждал. Ждал, пока она станет сильной.