Ген Дракона

Анаис уже чувствовала, как холод, который сковывал её мысли, на мгновение отступил, будто сам боялся той силы, что предлагалась ей.

- А если я откажусь?- с вызовом спросила она.

- Тогда ты станешь экспонатом. Самым красивым и самым редким. Твоя душа будет выставлена в центральном зале, и каждый посетитель будет приходить, чтобы посмотреть, как в Кристалле из чёрного льда медленно угасает искра того, кто когда-то был человеком, искра того самого Дракона...

Тишина повисла между ними.

Скрипки снова заиграли, и на этот раз мелодия звучала не как стон, а как обещание.

Люктор наклонился чуть ближе, и в прорези его железной маски мелькнуло что-то похожее на интерес, не к её страху, а к её решению.

- Время идёт, Анаис. Холод не ждёт. Сила или забвение. Выбирай.

Она медленно выдохнула. Что то внутри неё менялось, пассивность жертвы, на драконью дерзость.

Он сказал “откроешь врата”.

Она подняла глаза на Люктора и впервые за весь разговор не отвела взгляда от багровых углей его глаз.

- Я согласна, но при одном условии, - решительно и твердо сказала она.

В маске дрогнула тень, не то удовлетворение, не то удивление.

Анаис подняла ладонь, останавливая его прежде, чем он успел протянуть Кристалл.

- Если сделка свершится, то на моих условиях, я приму твою силу. Но я не возьму твой Кристалл. Ты вложишь его в меня сам, своей рукой, прямо сюда. - выговаривая по слогам каждое слово и маленьким кулачком ударяя себя в грудную клетку имитируя биение сердца.

Люктор замер. Впервые за весь вечер повисла пауза, в которой не было его власти.

- Зачем? - и в голосе проскользнуло изумление и настоящая настороженность.

- Затем, - Анаис говорила чётко, - что если я возьму его сама - это будет мой выбор. И тогда ты получишь мою волю. А если ты вложишь его в меня сам, это будет твой дар. И тогда открывать врата придётся тебе. Через меня. Я стану ключом, но не тем, кто поворачивает его.

Она шагнула вперёд, маленькая, хрупкая, дерзкая, почти ему по грудь и холод раступился перед ней.

- Ты хотел заполучить меня в вечность? Так получи. Я буду жить в твоём мире, дышать твоим льдом, носить твою силу в груди. Но когда настанет час, ты сам повернешь ключ.

Багряный свет в стенах дрогнул. Скрипки взяли фальшивую ноту и замолкли.

Люктор долго смотрел на неё. Кристалл в его руке пульсировал, будто живой, и в нём, казалось, боролись два оттенка: золото и пепел.

- Ты пытаешься переписать договор, - произнёс он, и в голосе послышалось нечто, похожее на уважение. Или на опасность. - Ты предлагаешь мне новый сценарий и стать архитектором собственного портала, а себе оставляешь роль камня в стене?

- Я предлагаю тебе то, чего ты не учёл, - ответила Анаис, чувствуя, как внутри разгорается ярость, крови Вей Мориса. - Ты сказал, что я частичка Дракона.

Драконы не служат, Вейнмар.

Драконам поклоняются.

Драконы, это границы и миры.

Я согласна быть границей, стеной, порталом. Но не твоим сторожевым псом. Выбирай: хочешь ли ты ключ, который сам повернёшь. Или сделка не состоится и я вернусь в свой Кристалл.

В зале стало тихо настолько, что слышно было, как дышит лёд.

Люктор поднял Кристалл, и в его пламени на миг отразилось что-то, чего Анаис не могла разобрать: может быть, улыбка. Может быть, предвкушение.

-Ты не вершешся в Кристалл, - цинично проговорил он, - ты отправишся в серый лёд и когда он вывернет твою душу, ты будешь умолять меня, позволить тебе открыть портал для нас, - он отступил на шаг.

- Ты забыла одну вещь, маленький Дракон, он смотрел на нее вновь переоценивая.

- Дверь можно сломать. Или замуровать. Выбирая роль, ты не выбираешь безопасность. Ты выбираешь, как именно тебя используют или сломают.

- Ты может делать со мной ,что угодно. Или может ты забыл, кто я? Я ПРЕДНАЗНАЧЕННАЯ. Или ты думаешь, я дрогну перед тем как меня принесут в жертву? - с вызовом проговорила она.

Его глаза, вспыхнули, красными углями.

- В серый лёд её.

Прислужники рванулись, но Анаис сама шагнула .Она вошла в грань без сопротивления, не дав им прикоснуться к себе.

- Я даю тебе время подумать ,Вейнмар, я подожду.

Музыканты очнулись и музыка заиграла

Серый лёд принял её беззвучно.

Сомкнулся, как вода и багряный дворец исчез за мутной гранью. Последнее, что увидела Анаис, Люктора застывшего в изумлени, его лицо через маску, которая тоже была неким подобием портала .

Серый лёд был везде. Ощущение, для которого у тела нет органа чувств. Кожу вывернули наизнанку, а внутрь залили то, что не должно касаться живого. Грани не замораживали , они усиливали. Каждую эмоцию, каждый страх, каждую радость, он брал и растягивал до размеров, которые человеческое сознание не должно вмещать.

Сначала пришёл ужас. Чёрный, абсолютный, первобытный, тот, что живёт в младенческом плаче, в тишине и последнем вдохе. Анаис закричала и не услышала собственного голоса, голосовых связок больше не существовало.

Именно так он и работал. Не разрушал, а раздувал. Брал семя страха и выращивал целый лес. Брал искру боли и превращал в бущующий пожар. Лёд не ломал душу, он давал ей возможность самой сломать себя, выворачивая каждое чувство до предела, пока предела не останется.

Анаис чувствовала, как растворяется. Не тело, тела в сером льду не было. Растворялось её Я. Тонкая нитка самоощущения, на которой держалось всё, имя, память, воля натягивалась, истончалась, и ещё мгновение и останется только серое….

Но.....

Храм жриц Богини Анаиты был спрятан в самой глубине джунглей, там, где воздух был таким чистым, что hurting лёгкие. Анаис помнила. Не вспоминала, а помнила, как она тысячу раз входила в зал жертвоприношений.

Не в страхе. Не в нирване. В холодном, как сталь спокойствии, которое жрицы называли "состоянием белого огня". Они учили её этому с детства, входить в состояние, где боль и страх перестают быть личными и становятся инструментом. Не подавлять, а использовать. Не бежать от ужаса, а проходить сквозь него, как игла проходит сквозь ткань.

И серый лёд делал то же, что жрицы делали намеренно. Усиливал. Растягивал. Выворачивал. Но жрицы знали, что делать с вывернутым.

Анаис знала.

Она перестала сопротивляться и сделала то, чему её учили.

И тогда пришёл запах.

Корни драконьего Агатиса.

Жрицы жгли их на углях в каждом ритуале, и дым был не дымом, а ключом к подсознанию и переходом между мирами, тяжёлым, сладковатым, с привкусом древней смолы и чего-то, чему нет названия в человеческом языке. Сознание, вдыхавшее этот дым, не расширялось вширь, оно обнажалось. Как луковица, с которой снимают слой за слоем, пока не дойдёшь до сердцевины, до того, что остаётся, когда снято всё лишнее.

В сером льду не было воздуха, но Анаис вдохнула. Не лёгкими, чем-то глубже, тем, что жрицы называли “внутренним оком”, а серый лёд,не знал, как это назвать, потому что никогда не встречал того, кто дышит там, где нет воздуха.

И мир раскрылся.

Не тот мир, не багряный дворец, не серая тюрьма, другой. Тот, что всегда был рядом, за тонкой плёнкой привычной реальности, скрытый от человеческого взгляда. Анаис видела его так, как видела в храме, когда дым Драконьего Агатиса открывал внутреннее око: миры, наслаивающиеся друг на друга. Разломы. Нити силы, связывающие их. И тёмные места, где нити рвутся, и мир по ту сторону рвётся тоже.

И в этом многослойном пространстве - ОН

Дракон Вей Морис.

Не образ. Не воспоминание. Тень, живая, тёплая, огромная, стоявшая так близко, что Анаис чувствовала тепло, которое не могло существовать в сером льду. Крыло, полупрозрачное с красными венами, сотканное из того, что было старше льда и старше времени. И её накрыло , серое пространство под ним стало не серым, а тихим. Тихим, как бывает тихо под крышей во время грозы, когда снаружи ревёт, а внутри покой.

Вей Морис не смотрел на неё. Он смотрел сквозь, туда, где серый лёд смыкался стенами, где Люктор считал свои ходы, где порталы дрожали, ещё не зная, что дрожат уже не от его воли. Дракон молчал, но молчание его было не пустотой, а присутствием, тяжёлым, древним, как корень Агатиса, уходящий в землю на тысячу лет.

Она ударила.

Не кулаком, нечем было бить в сером льду, где нет тела. Она ударила собой, тем, что осталось, когда снято всё - яростью. Драконьей, тёмной, горячей, которую Вей Морис оставил в её крови, как наследство, которым она дорожила, потому что оно вшито в каждую клетку её ДНК.

Первая ударная волна пошла от стен серого льда внутрь и вернулась, усиленная, как всё здесь усиливалось. Но теперь усиливание работало на неё. Лёд не различал, чью силу раздувать, он просто раздувал то, что ему давали. А ему давали драконью ярость и тысячу репетиций " белого огня."

Вторая волна, и стены серого льда треснули.

Третья, и вибрация вырвалась за пределы тюрьмы.

Она прошла сквозь багряный дворец, как землетрясение проходит сквозь тело земли, не разрушая поверхность, но сотрясая основание. Музыканты замолкли, не от страха, от того, что звуковая волна прошла сквозь них и заглушила всё, кроме себя. Багряный свет в стенах дрогнул, померк, вспыхнул и в этом мерцании Люктор впервые не выглядел ни скучающим, ни расчётливым. Он выглядел так, как выглядит человек, услышавший в стене, которую он считал глухой, ответный стук.

Вибрация пошла дальше.

Она проникла в разломы, тонкие, как волос, которые Люктор годами расширял и держал открытыми. Трещины задрожали, и из них полыхнуло не светом, не тьмой,звуком, низким, утробным, из тех, что слышат не уши, а кости.

Она прошла в открытые порталы, те, что уже стояли, готовые...Порталы взвыли, их грани пошли рябью, и то, что было откалибровано и настроено, вдруг перестало слушаться.

И дальше и ещё дальше, через все слои, через все миры, наслоённые друг на друга. Вибрация драконьей ярости, усиленная серым льдом, открытая дымом Агатиса, укрытая крылом Вей Мориса, шла и шла, как эхо в горах, которое не затихает, а находит новый пик и отражается снова, громче, чем в первый раз.

Люктор стоял в центре своего багряного дворца, и трещины, которые он считал своими, дрожали от чужого голоса. Он улыбнулся. Впервые за тысячу лет, не ценично, а с тем самым уважением, которое испытываешь к сопернику, когда понимаешь, он только ,что стал сильнее, чем был минуту назад. И это делает игру интересной.

А в сером льду маленькая, хрупкая, дерзкая Анаис била о стены и “стены были за неё..”

Ударная волна прошла сквозь стены, она прошла сквозь миры.

В мир Драконов. Гнездо Изумрудного Пика.

Там не было ночи. Там не было дня. Там было золотое марево, вечный рассвет, который драконы называли “Часом Между”, потому что в нём границы между сном и явью становились тоньше, чем крыло новорожденного.

Великая Мать Изумрудного Гнезда, драконица по имени Вгаэрис, дремала, свернувшись вокруг своего самого древнего яйца, того, что не вылуплялось уже три тысячи лет. Она чувствовала его сердцебиение раз в столетие, и это было для неё музыкой.

А потом пришла вибрация.

Не звук. Не дрожь земли. Что-то глубже, резонанс, который прошёл сквозь чешую, сквозь марево, сквозь само время. Яйцо под ней дрогнуло. Впервые за три тысячи лет, не сердцебиение, а содрогание и скорлупа треснула.

Вгаэрис распахнула глаза, зрачки сузились до точек.

- Кто посмел коснуться границ?

Но ответа не было. Только трещина в воздухе в десяти крыльях от гнезда. Тонкая, как волос, золотистая, с багровым отливом. Из неё пахнуло не жаром драконьих миров и не холодом пустоты, а чем-то чужим. Слезами, живыми, как кровь.

Трещина пульсировала. И в ней, на мгновение, мелькнул силуэт, женский, хрупкий, но с глазами, в которых горел тот же огонь, что и в древних драконах.

Вгаэрис подняла голову. Впервые за тысячу лет она почувствовала его присутствие.

- Вей Морис, -прошептала она. - Ты нашёл себе странную наследницу.

Трещина закрылась. Но на чешуе драконицы остался след, багровая искра, которая не гасла.

40.

Вибрация шла дальше.

Она миновала Изумрудный Пик, прошла сквозь слои миров, где гнёзда драконов спали в золотом мареве, и докатилась до края, где карта реальности рвалась, как старая ткань, и за рваными краями начиналось то, что даже Драконы называли не иначе как «место, где всё живое становится вопросом».

Багряные Пустоши.

Не пустыня. Песок здесь был не песком, а пеплом. Небо над Пустошами не менялось ни ночью, ни днём: багряное тяжёлое, будто кто-то прижал к миру потолок из расплавленного железа и держал, пока оно не застыло.

В самой глубине Пустошей, там, где трещины смыкались в кольцо, а пепел лежал так густо, что казался снегом, стоял дом, в котором жили ведьмы. В доме из зеркал...

Их было семь. Семь порталов, вмурованных в стены, в пол, в потолок. Поверхность зеркал была не гладкой, а живой, рябила, как вода, на которую упала капля, и капля не переставала падать. В рябящей глубине двигались миры: одни медленно, как льдины в весеннем половодье, другие быстро, как рыбы в мутной воде, а третьи замерли, застывшие, мёртвые, и от них шёл такой холод, что зеркало покрывалось инеем по краям.

Их было три. Три молодые эльфийки, и каждая была старше любого народа, который считал себя древним, потому что в Багряных Пустошах время текло не так, как в мирах, где люди рождались, старели и умирали, успевая за одну жизнь забыть собственное имя. Здесь время было рекой, которая текла вверх, и тот, кто жил у её истока, помнил больше, чем тот, кто жил у устья.

Сэлария. Высокая, тонкая, с волосами цвета меди, которые в багряном свете казались живым пламенем, стекающим по плечам. Глаза, два жёлтых янтаря, не тёплых, а тех, что горят в лампах, оставленных кем-то очень давно. Она стояла перед центральным зеркалом и держала ладони у самой поверхности, не касаясь, потому что касаться означало войти, а входить без вызова было законом, который нарушали однажды и помнили, каково это.

Миррэн. Полная противоположность Сэларии. Невысокая, с крепкими плечами и крепкими руками. Цвет волос теплый, медово рыжий. Лицо как открытая книга,где сразу всё, гнев, любопытство,ярость,жалость,они сменяют друг друга так быстро, будто в одном лице живёт несколько разных людей Красота Миррэн не в безупречности, а в энергии.

Илисс,самая тихая из трёх, но тишина обманчива Волосы цвета осеннего пламени. Лежат свободно,спутанные волнами, и кажется что в них запутались обрывки миров. Кожа Илим светлая, почти прозрачная, сквозь внутренне сияние пробивается янтарный свет. Черты лица мягкие ,округлые, в её красоте есть что то не земное.

. Она сидели у огня и перебирала бусы из корней Драконьего Агатиса, которые щёлкали в пальцах, как кости.

Они были в доме, когда пришла вибрация.

Она пришла не как звук. Не как дрожь. Как знание.

Сэлария первой почувствовала, как зеркало задолжало и стало горячим. Не от тепла, а от правды, потому что зеркало показывало правду, и правда эта была настолько мощной, что стекло не могло её вместить и нагревалось от натуги.

— Миррэн. Илисс. Сюда.

Голос её не дрогнул, но обе услышали в нём то, что было страшнее крика: интерес. Не страх. Любопытство. То самое, что три тысячи лет назад привело их в Багряные Пустоши, и то, что держало здесь, когда все остальные ушли или погибли.

Миррэн поднялась, бусы рассыпались по полу.

Илисс подошла так близко, что кончик её носа почти касался ряби.

В зеркале двигалось..

Бесконечное.

Стерильное.

Мёртвое.

Серый лёд, который Миррэн знала по названию и по запаху, потому что корни Агатиса, которые она перебирала в пальцах, иногда хранили обрывки чужих воспоминаний, и один из них был запахом серого льда. Запахом, от которого тошнит не желудок, а душу.

— Это драконья кровь, — прошептала Миррэн, и бусы в её руке замерли, потому что корни Агатиса откликнулись. Тихо, едва слышно, но откликнулись — щёлкнули, как пальцы, которые щёлкают не от боли, а от узнавания.

— Нет, — сказала Сэлария, и голос её стал таким, каким становится ветер, когда он перестаёт дуть и начинает нести. — Это не кровь. Это ярость. Драконья ярость, прошедшая через серый лёд.

Илисс не сказала ничего. Она смотрела.

В зеркале маленькая фигура — девочка, хрупкая, почти прозрачная в сером мареве — била. Не кулаком, не оружием, а собой, и от каждого удара серый лёд трескался, и трещины светились алым, как вены в теле, которое просыпается.

— Она не дракон, — тихо произнесла Илисс, и голос её был таким мягким, что слова падали, как пух на камень. — И не эльф. И не человек. Она — врата.

— Врата? — Сэлария обернулась

.

— Канал. Граница. Точка, через которую проходит то, что не должно помещаться в одном теле. Она несёт в себе частицу Дракона Вей Мориса.

Миррэн присвистнула — звук, который в эльфийском языке не значил ничего, но который она переняла у людей, потому что иногда только свист мог выразить то, что слова не могли

.

— Вей Морис. Тот, кто лежит в корне всех миров, как кость в земле. Тот, чьи корни — Агатис. — Она подняла бусы к свету. Корни мерцали. — Ты понимаешь, что это значит?

Сэлария понимала.

— Это значит, что Люктор Мрака совершил ошибку, которую он не сможет исправить. Он посадил драконью искру в серый лёд. Серый лёд усиливает. Он не спросил, что именно усиливать.

— Он думал, что усиливает страх, — добавила Миррэн, и лицо её на мгновение стало одним — серьёзным, собранным, как стальной клинок перед ударом.

— Он усилил драконью ярость, — закончила Сэлария.

Илисс медленно подняла руку и коснулась зеркала. Пальцы её прошли сквозь рябь, как сквозь воду, и зеркало не взбунтовалось, не отвергло, а приняло, как принимает дверь того, у кого есть ключ.

— Я вижу дальше, — сказала она, и голос её стал далёким, как голос человека, который говорит во сне, но говорит правду. — Резонанс от её ударов прошёл не только сквозь серый лёд. Он пробил слои. Все. До основания. До Корня.

— До Агатиса? — Миррэн сжала бусы так, что корни хрустнули.

— До корня миров. Того, что держит реальности, как дерево держит ветви. Вей Морис не просто оставил в ней кровь. Он оставил в ней голос. И этот голос только что крикнул так, что услышали все, кто умеет слушать.

Сэлария опустилась на колени перед зеркалом. Медленно, как опускаются перед тем, чему невозможно противиться, и что бесполезно бояться.

— Древняя сила дракона в хрупкой девочке колотит по серому льду в царство Люкторов, — произнесла она, и слова её звучали как пророчество, потому что были им. — И резонанс от ударов прокатился волной по всей Вселенной.

Молчание.

Огонь из трещин в полу дрогнул, словно и он услышал.

Миррэн разжала кулак. Корни Агатиса, потемневшие и тёплые, легли на пол кругом. Она положила их так, как кладут монеты на глаза мертвецу, — не как подношение, а как плату.

41.

- Но, почему?

— Потому что дракон не может пробить серый лёд, — ответила Сэлария. — Драконья сила прямая, как молния. Серый лёд гасит прямую силу, гасит и усиливает. Нужен был кто-то, кто сначала сдастся. Пройдёт насквозь. А потом ударит не снаружи, а изнутри.

— Жрицы Анаиты, — вдруг сказала Илисс, и рука её в зеркале дрогнула. — Я вижу храм. Джунгли. Дым корней Агатиса. Её учили. Не драконы учили — жрицы учили. Состояние" белого огня." Они знали, что однажды серый лёд возьмёт её, и она должна будет знать, что делать.

— Значит, это не случайность, — Миррэн встала, и лицо её снова стало многоликим, но все лица были одинаково острыми. — Это план. Чей?

— Того, кто видит дальше Люктора, — Сэлария поднялась. — Того, кто посадил Агатис. Того, кто вложил каплю драконьей крови в человеческое дитя и ждал, пока оно вырастет достаточно, чтобы ударить.

— Вей Морис, — прошептали все три, и слово повисло в воздухе дома, как трещина в зеркале.

Сэлария подошла к стене, где камень был чернее всего, и положила ладонь на прожилку, которая светилась тусклым неровным светом. Прожилка вспыхнула, и из неё, как из щели, потёк свет — не багряный, не алый, а золотой, тёплый, древний, как корень, который питает дерево, не спрашивая, хочет ли дерево пить.

— Нам нужно решить, — сказала она, не оборачиваясь. — Резонанс дошёл до нас. Он дойдёт дальше. До тех, кто спит. До тех, кто забыл. До тех, кто считал, что драконов больше нет. И каждый, кто услышит, задаст себе один и тот же вопрос: на чьей стороне стоять, когда врата откроются.

— Врата? — Миррэн нахмурилась. — Она ещё не открыла врата. Она только ударила по стене.

— Она уже открыла, — тихо сказала Илисс, и вынула руку из зеркала. На ладони её, на самой середине, горела крошечная искра. Не алая, не золотая, а серебряная, и от неё шло тепло, которое не должно было существовать в Багряных Пустошах, где всё было пеплом и тлением. — Не те врата, о которых думает Люктор. Не врата между мирами. Врата внутри. Она открыла то, что было заперто в ней самой. И теперь каждый, кто несёт в себе хоть каплю драконьего, услышит.