Княжна для викинга. Книга 1
И все же в этой на вид неуправляемой буре разрушения чувствовалась расчетливая рука вождей: отряды нападающих не растекались беспорядочно, а двигались клиньями, захватывая перекрестки дорог и поджигая лишь то, что мешало продвижению или могло стать укрытием для врага. Это не была слепая варварская ярость - это была военная хитрость. Ударить внезапно, взять самое ценное, посеять страх - и отступить, пока главные силы города не успели собраться для ответного удара.
****
Над головой Гостомысла чернела пропасть звездного неба. Но вокруг князя было нетемно. Огни пожаров рвали тьму, вспыхивая ярче солнца. Крики и плач растревожили эту ночь. Столь оживленно здесь прежде бывало лишь в дневные часы.
Заложив руки за спину, старый князь ступал по дороге, по сторонам от которой полыхали домишки. Его взгляд остановился на лице молодой гречанки. В слезах прижимая к сердцу заливающегося плачем младенца, она что-то лепетала на своем языке, обращаясь к косматой тени с мечом в руке, нависшей над ней и ее малышом.
Но жестокий воин не внял мольбе и замахнулся. Однако его мощная длань была остановлена.
- Пожалей. Тебя же просят, - Гостомысл крепко придержал запястье варяга, возвышающегося над женщиной с ребенком.
Варяг ничего не ответил. Возможно, не знал языка, на котором к нему обратился князь. А может, посчитал неправильным противоречить главе похода. Сплюнув под ноги, воин развернулся и пошел к следующему дому, будто и не было этой короткой заминки.
- К чему сие показное милосердие? - прозвучало за спиной хозяина Новгорода.
- Это не милосердие…А здравый смысл, - спокойно ответил Гостомысл, не сводя взгляда с полыхающей крыши какого-то сарая. - Женщина и ребенок не представляют опасности. И нечего тратить на них время, пока имеются более опасные противники.
- Женщина и чадо – самые опасные противники, - возразил тот же непримиримый глас. Это был суровый предводитель поморян, Изок. - Ребенок – это будущий муж. Он вырастит и сделается тем опасным противником, о котором ты глаголешь…А его мать нарожает ему братьев, которые встанут вместе с ним!
- Ты слишком кровожаден, друг мой, - из уст Гостомысла замечание прозвучало не столько с укором, сколько с усталой снисходительностью. Ему всегда не нравился этот один из самых дальних его соседей. Слишком скорый на кровь и слишком медленный на разум. - Не будь столь ярым. Может, и твою дочку пожалеют однажды…
- Не пожалеют. Посему и я не пожалею ни того врага, что на коне, ни того, что в колыбели, - отрезал Изок. - А кстати, не ты ли призывал наше войско разить греков без жалости?!
- Это всеконечно, я, - кивнул Гостомысл. - Но каждый воин сам определяет ту грань, которую не станет переступать.
- Это для твоего воина есть грань. А для моего нет! - хорохорился Изок, словно оправдывая перед самим собой жестокость своего свирепого войска.
- Мое дело – вдохновить на победу. А уж ее цену каждый назначит сам, - подмигнул Гостомысл. Он не впервые видел зарево чужих пожарищ и разбегающихся в страхе жителей. Он знал это горе. Но не упивался им. Его не захватывало то всемогущее безумие, когда чужая жизнь оказывалась в его руках.
****
Гостомысл понял, что задремал в своем походном шатре, лишь тогда, когда пронзительный голос помощника выдернул его из сонной неги. Подняв голову, князь огляделся, пытаясь определить, которое нынче время суток.
- Ужели утро, Горыня? - зевнул хозяин Новгорода, поглаживая седую бороду.
- Вечереет, княже, - отозвался слуга. А потом заговорил тише, - тут такое дело...В гавани стояло несколько торговых кораблей. Их захватили. Но они не греческие…
- А чьи же? - вновь зевнув, Гостомысл потянулся. Спина и шея затекли, хотя спал он недолго. Первые дни осады самые трудные. Не время сладко почивать.
- Пока не знаю…Но варяги уже расценили эти суда как добычу…
- Расхитили? - поинтересовался князь, протягивая изрытую морщинками длань к корзине, где грудилась еда.
- Всех переубивали. А корабли захватили…- пояснил слуга.
- Чьи хоть суда? - спросил Гостомысл, и его сонливость будто рукой сняло.
- Неизвестно пока…Но точно не греки, княже.
Гостомысл отломил ломоть хлеба, добытого намедни кем-то для своего князя, и только собрался откусить, как смысл сказанного ударил его, словно ледяной водой. Сторонние ладьи. Непричастные купцы. И варяги, которые видят в этом лишь добычу. Сиюминутная выгода может порушить годами налаженные связи. А это в свою очередь ударит не по одному отряду, а по всем славянским землям сразу.
Гостомысл медленно положил хлеб обратно.
- Пригласи ко мне Сверре, - произнес князь уже без зевков, голос его стал твердым, будто и не было дремы вовсе.
Тут же Гостомыслу представилось дерзкое лицо предводителя варягов – Сверре. Молодой заносчивый тип, который и родную матушку пришьет, если посчитает, что сия мера необходима. И вот с этаким человеком пришлось идти в поход. И с ним же придется договариваться. Хотя, кажется, обо всем условились заранее. На берегу, что называется. Никого не трогать, кроме греков. По крайней мере, не получив на то разрешения главы похода, коим вроде считается Гостомысл. «Вроде» потому что на деле тут каждый сам себе глава и воевода. Станешь разве слушать чужие приказы, обладая собственной ратью? И все же возвращаясь к Сверре и его необузданности, бросающей тень на все славное войско…Разграбив чью-то дырявую посудину, можно не столько приобрести, сколько потерять! Но варяжскому хаму до того дела нет, разумеется.
****
Густые сумерки окутали землю. Объятый легкой дымкой берег подрагивал под храп усталого войска. Но не всех сморил ночной сон. Некоторые персоны позволили себе отдохнуть в обеденные часы, тем самым освободив вечер. И теперь костры, разложенные по кругу, облизывались жгучими языками пламени, освещая сход.
В совете сидели посланцы со всех концов славянского мира: суровые вятичи из лесов у Ростова, где реки текут медленно и холодно; быстрые поморяне Изока, привыкшие к морским ветрам; и южные воины — уличи и тиверцы, что знают степи и живут у Скифского моря, кое издревле звалось морем русов. Ибо скифы, что когда-то владели этими степями, и русы, что пришли после, - все они один народ в глазах греков, одна сила, один страх.
Гостомысл скользнул взглядом по лицам князей. Нынче случилось почти невообразимое: все славянские народы сошлись под одним стягом. Если такой разброс земель способен стать единой силой, то не устоять даже великому Царьграду, как бы хорошо он ни был укреплен. Ибо не дикари собрались у его стен, а наследники великих народов, чьи имена врезаны в сами названия рек, морей и гор. И если они сумеют держаться вместе и впредь, не устоять никакому врагу.
И все же не так цельно было это единство, как требовалось. Не только в мирное время, но даже в походе, где сами обстоятельства заставили объединиться.
- Сколько еще нам тут сидеть?! Не сегодня так завтра вернется император с войском, - гневился Изок. - Мы должны успеть отчалить до этого события!
- Мы, и взаправду, рискуем…Каждый последующий рассвет может обернуться для нас потерей добычи и новыми схватками…- поддержал глава вислян.
- Тихо, тихо, - Гостомысл потряс ладонями, призывая князей успокоиться. Пока утомленное воинство дремало под звездами, командование вело оживленные споры о дальнейшей судьбе похода. Гостомысл умышленно устроил собрание в поздний час. Он не желал, чтобы рядовые воины слышали распри вождей. - Если все вы позабыли, то я напомню. Мы не уйдем, пока не получим от греков более, чем просто добычу. Нужно соглашение, обеспечивающее нам всякого рода благоприятствия…
- А если греки не заключат с нами мира? - сдвинул брови владыка полян.
- Заключат, брат. Куда же они денутся, - усмехнулся Гостомысл. Его уверенный взгляд вселял решительность и в окружающих. - А посему, дабы это произошло скорее, мы должны продолжать приступ Царьграда.
- Мы уже несколько дней ведем подкопы и насыпаем валы к стенам, - напомнил Ярополк из Полоцка. Этот князь слыл осторожным и расчетливым правителем. Его город был хоть и не самым большим, но зато одним из преуспевающих.
- Все верно, нам следует продолжать и подкопы, и насыпи, - подтвердил Гостомысл, понимающий, что должен найти как можно больше общего в тех, кто разрознен. И начинать следует со слов и рассуждений. Соглашаясь, а не опровергая.
- Ты можешь продолжать, а мы уходим! - рявкнул глава поморян, коего волновала немедленная выгода, и которую он уже получил. Впереди долгий путь в родные земли. И этот путь его беспокоил больше, нежели то, что будет происходить тут.
- Ну, разумеется, ты можешь идти…- Гостомысл никогда на людях не расставался со своим степенством. Хотя на самом деле каждый миг ощущал себя как на раскаленной печи, готовой вот-вот рвануть. Между князьями не водилось согласия. И он, конечно, не был над ними главным. Он являлся теперь лишь отцом похода, которого никто не слушался, если не имелось веских причин. - Твои люди разорили множество монастырей и церквей. Их котомки трещат от количества золотых чаш и прочей ценной утвари. Ты получил, что хотел. А мы все останемся, дабы завершить начатое. Добиться мирного соглашения на наших условиях! Мы заставим греков уважать наш славянский народ.
- Пока мы изображаем бурную осаду и ждем переговоров, идет и время, - подчеркнул практичный предводитель гоплян. - В город может вернуться греческая армия. И заявляю – я также отплываю со своими людьми вскоре.
- Ты тоже можешь отплывать. Однако я советую тебе задержаться, друг мой, - напоказ прощаясь и с этим воеводой, Гостомысл в действительности осознавал, что если хоть один его соратник свернет шалаши, то под ударом окажется все начинание. Грек увидит, что враг снимается и уже не будет щедр при заключении мира. - Не сегодня так завтра нам пришлют переговорщика, который будет умолять нас о мире...На наших условиях, вестимо…
- Если его не присылают, значит, с нами не хотят договариваться! - предположил воевода радимичей.
- Может, мы сами должны отправить переговорщика?! - осенился мыслью смекалистый предводитель уличей и тиверцев.
- Но к лицу ли нам это? - засомневался правитель Ростова.
- Не к лицу, брат, ты прав, - согласился Гостомысл. - И мы не станем никого отправлять. Греки сами придут к нам и сами попросят о мире, - невозмутимо повторил Гостомысл. - Наша задача напугать их зело сильно. Пусть слагают легенды о нашей свирепости…И пусть не сомневаются в том, что города им не отстоять.
- На кой ляд нам их город?! - проснулся дремавший до сего момента воевода веси. - Если мы его разрушим, то с кем будем торговать?!
- Мы не будем его рушить, - подсказал Изяслав очнувшемуся хозяину Белоозера. - Токмо создадим видимость опасности…
- А буде греки вообще не напугаются нас?! - протестовал муромский воевода.
Споры разгорелись с новой силой и велись в основном вокруг одной и той же темы. Кто-то предлагал поскорее убраться, удовольствовавшись лишь добычей. Кто-то настаивал на выгодном мирном соглашении, но таких было меньше. В разгар очередной словесной перепалки к уже порядком растревоженному Гостомыслу подошел Бойко и, склонившись, что-то прошептал тому на ухо.
- Князья…- Гостомысл несколько раз хлопнул в ладоши, дабы привлечь внимание к своей речи. - Всех нас беспокоит то, о чем сейчас думает наш враг. И мы немедленно узнаем его мысли. Но прошу вас, проявите терпение. Мы не должны предстать пред нашим нежданным гостем разрозненными крикунами…
В ночной мгле вырисовались неясные силуэты. Двое дружинников вели под руки нарядно одетого мужчину. Он не пытался вырваться, не кричал и, возможно, шел бы самостоятельно, если б ему позволили.
- Синьор Флавио - знатный человек, купец и советник дожа Венеции…- представил гостя Бойко.
Участники совета принялись перешептываться, с недоверием поглядывая на пришельца и оценивая его богатый наряд.
- Я помню о Венеции лишь то, что там варят соль! - с самодовольным и одновременно возмущенным видом сообщил Изок. - Зачем нам нужен на нашем совете этот чужак?!
- Прошу, Синьор Флавио, - не обращая внимания на ворчание своих собратьев по оружию, Гостомысл жестом указал на свободное место возле костра, приглашая гостя принять участие в беседе. Расторопный слуга тут же постелил на землю кусок шкуры, на которую затем усадили обескураженного венецианца. - Не бойтесь нас, Синьор Флавио…- неожиданно продолжил Гостомысл на языке гостя, чем немало подивил присутствующих. Никто из них не говорил на венецианском наречии. - Итак…Вы действительно советник дожа?
- Иногда помогаю ему в вопросах торговли…- уклонился от прямого ответа гость, опасливо оглядываясь по сторонам.
- Как же получилось так, что вы оказались захвачены, Синьор Флавио? - продолжал Гостомысл допрос, пока остальные с любопытством разглядывали новое лицо.
- Я тайно покинул город, хотел вернуться в Венецию…- ответил гость. Он пытался казаться солидным и важным, но было видно, что его пугает то положение, в котором он очутился.
- На чем? На жар-птице? - пошутил Гостомысл.
- Я не ожидал, что мои корабли уже захвачены…- на самом деле Синьор Флавио опасался этого, но надеялся, что, тем не менее, его суда, груженные товаром, каким-то образом уцелели. Поскольку потерять за раз столько ценностей для него было сравнимо лишь с потерей головы.
- Все суда захвачены! - рявкнул Изок, которому не понравилось упоминание о кораблях, у которых нашелся хозяин. Невзирая на то, что предводитель поморян не понимал слов гостя, он сразу смекнул, о чем речь, поскольку гость жестикулировал и несколько раз указал в сторону моря, где на волнах покачивались суда.
- Разделите с нами вечернее винопитие, синьор Флавио…- предложил Гостомысл, попутно приказывая слуге подать гостю чашу.
Вино, взятое в монастырях Византии, было ароматным и крепким. Никто из присутствующих не считал нужным разбавлять его водой так, как полагалась в обычных обстоятельствах. В какой-то мере именно это расточительство помогло развязать язык сконфуженного гостя. И уже вскоре он разговаривал с Гостомыслом много свободнее, а глаза его заблестели от выпитого.
- Вчера на проповеди патриарх Фотий сказал, что город окружен варварами…- вспоминал гость, делая очередной глоток напитка, помогающего ему преодолеть страхи. - Однако я представлял варваров иначе…
- Для нас нет ничего оскорбительного в слове «варвар», Синьор Флавио…Так греки называют тех, с кем не могут договориться, кто сильнее их и кого они опасаются…Для нас же это слово означает отвагу, - Гостомысл вел речь от лица всех присутствующих. Он умышленно не прибегал к помощи талмача и говорил сразу на венецианском языке, поскольку остальные воеводы не знали последнего. А значит, не могли влезть в беседу и уж тем более контролировать ее. Видя, как нетерпеливы его соратники, мудрый Гостомысл решил попросту не дать им возможности проявить себя взбалмошными и неуправляемыми. - Синьор Флавио, вы видите опустошенные и обезлюдевшие земли окрест вас. Это сделали наши руки. Но не мы ответственны за это беду. К сожалению, на этот шаг нас толкнули греки. Вы должны понимать это.
- Мне это ведомо…- неожиданно согласился гость. - Кстати…Вчера на проповеди патриарх Фотий призвал жителей града к покаянию и молитве. Среди прочего он назвал сей набег «народа от краев земли» карой небесной. Город погряз в грехе и беззаконии…
- Ужели? - удивился Гостомысл. - Разумные слова из уст мудрого человека. Который отчего-то не желает договориться с нами.
- Как это «не желает»? - гость поперхнулся напитком. Откашлявшись, он продолжил. - Желает. Разумеется. Но кто может вести такие переговоры в отсутствии императора?
- А император разве не в городе? - изобразил показное удивление Гостомысл. Разумеется, будучи опытным дипломатом, он знал все о своем противнике. И не только его местонахождение.
- Нет, он не в городе. Но ему отправили гонца, - проговорился гость.
- Вот беда…Кто же защищает город? - Гостомысл спросил столь участливо, что гость даже забыл, кто перед ним.
- Патрикий. Никита Оорифа, - гость вновь отхлебнул вина. Оно придавало ему сил и смелости. - Храбрый человек. Император доверил ему защиту столицы в свое отсутствие…
- Если Никита Оорифа столь храбр и искусен, странно, что он до сих пор еще не здесь…- схитрил Гостомысл, пытаясь выведать истинные причины промедления греческой стороны.
- Силы в городе совсем невелики, - вздохнул гость. - Они едва ли сгодятся для обороны. Их не хватит и для успешной вылазки. Так что храбрость тут бессильна.
- А быть может, патрикий не видит опасности для города, потому и не идет к нам навстречу.
- О нет, он видит! - заверил гость. - Городом завладели страхи. Люди напуганы. Молятся целыми днями. Патриарх Фотий пытается успокоить и приободрить население, но это почти невозможно.
- Коли патрикий и Фотий не могут сражаться, то отчего же они не силятся спасти свой город иным путем…Хотя бы переговорами…Зачем не пришлют к нам посланника?
- Посланника? - гость почесал затылок, задумавшись. - Императора нет на месте, чтобы высочайшим указом назначить такого человека. А никто из знати не решается выступить в качестве посла добровольно…- выразил свое мнение гость.
- Это почему же? - Гостомысл сдвинул брови. Неужели переговоры затягиваются лишь оттого, что никто не осмеливается покинуть осажденный город? А тем временем, чем дольше греки сомневаются, тем более неуправляемым становится сей набег. Того гляди, славные воеводы сговорятся да и отбудут от этих стен, оставив повелителя Новгорода одного на чужих берегах.
- В городе полагают варваров нещадными и жестокими. Особенно после того, как в жертву их кровавым богам были принесены захваченные пленные, - вспомнил гость.
- Ах да, - для порядка согласился Гостомысл, который хоть и слышал о таком происшествии лишь мельком, но все же расценил его положительным. Стало быть, греки все-таки напуганы. В жертву и правда были принесены пленные. Сей ритуал затеяли варяги, которые пожелали умилостивить своих суровых северных богов. Гостомысл не стал вмешиваться в дела Сверре, лично пролившего кровь греков на сооруженный наспех алтарь. Для несчастных пленников любой конец оказался бы печален. Вопрос состоял лишь в том, насколько близок был этот конец.
- К тому же, говорят, что разграблены и близлежащие острова…- продолжал гость. - Поговаривают, патриарх Игнатий, который был отправлен в ссылку на Принцевы острова, убит…
- Патриарх в плену у Сверре, - шепнул сообразительный Бойко на ухо князю. Друг Гостомысла так же, как и остальные присутствующие, не понимал речи гостя, но зато различил имя важного заложника. - Варяг полагает получить за него выкуп.
- Патриарх жив и здоров. Он наш гость, - сообщил Гостомысл венецианцу. - Мы не злодеи, Синьор Флавио. И избегаем бессмысленных жертв.
- Разумеется, - поддакнул гость, который в действительности считал напавших жестокими безбожниками. Впрочем, его мнение постепенно менялось. Глядя на их лица, он находил их разумными и вдумчивыми, на головах не было рогов, а сами они не разорвали его до сих пор.
- О чем же еще шепчутся в городе? - Гостомысл желал знать сплетни не просто так.
Венецианец на миг замер, будто слова застряли у него в горле. Он опустил взгляд на чашу, провел пальцем по резному ободку, словно выискивая там ответ. В этой паузе уместилось столько душевной муки, что даже угрюмый Изок невольно подался вперед, уперев ладонь в колено. Дым костра ударил в нос горьким жаром. Флавио медленно приподнял чашу, сделал еще один глоток. На сей раз уже не для смелости, а чтобы выиграть время. Взгляд его скользнул по лицам воевод, задержался на Гостомысле.
- О цепи…- произнес венецианец после промедления. И голос его прозвучал непривычно глухо.
- И что же говорят о ней? - усы Гостомысла дрогнули, спрятав улыбку.
Золотой Рог был узкой бухтой, его ширина не превышала тысячи шагов. Стены города же со стороны моря были невысокими и сравнительно слабыми. Если вражеский флот попадал внутрь залива, он получал спокойную воду, удобную стоянку и прямой выход к воротам. Защитой от этого стало изумляющее инженерное решение - гигантская цепь. Ее натягивали поперек входа в бухту - от башни Кентенарион на стороне Константинополя до Галатской башни на северном берегу. Звенья состояли из громадных кованых колец. При этом цепь не висела в воздухе и не лежала на дне. Она опиралась на восемь больших деревянных пирсов. Поплавки держали цепь на поверхности воды и не давали ей утонуть. Внутри башен имелся мощный механизм: огромное колесо с противовесом. Противовес наполнялся морской водой - и цепь поднималась или опускалась.
В обычное время цепь лежала под водой, опираясь на каменные опоры или понтоны. При угрозе - поднималась на поверхность и натягивалась между башнями. Прорвать с налету эту упругую цепь было нельзя - корабль, врезавшийся в нее на полном ходу, не разрывал звенья, а запутывался. Кроме того, враг оказывался под тройным огнем: с обеих башен по цепи били катапульты и лучники, а за цепью стояли византийские дромоны с греческим огнем.
Когда цепь была поднята и охранялась, она была практически непреодолима. И до прихода Гостомысла ни один флот не смог ее прорвать.
- В основном люди недоумевают...- продолжал Флавио, который тоже недоумевал. - Они не понимают, как вы вошли в бухту. И почему цепь не остановила вас…
- И что думают по этому поводу в городе? - все еще скрывая улыбку, спросил Гостомысл. Он бы не был прозван Велемыслым, если бы не позаботился о цепи задолго до того, как ладьи подплывут к бухте.
- Ну…Думают, что это чья-то оплошность. Возможно, стража просто не успела поднять цепь…- озвучил гость самую ходовую версию. И самую простую. - Или не сумела…Ведь флот императора отправлен на Крит, а сухопутная армия сражается против арабов…Может, в башнях просто не нашлось знающих механиков...
- О, - кивнул Гостомысл в знак понимания.
- Также злые языки говорят, что кто-то из знати – то есть кто-то из противников Фотия - не дал поднять цепь…- продолжал венецианец. - Но есть и другая догадка…- голос гостя стал тихим. Хотя по большому счету здесь он мог говорить не стесняясь. - Говорят, что у русов…То есть у вас…Имеются тайные сообщники в самом городе…Так ли это, синьор князь? - обратился венецианец вежливо. - Вы вошли без боя, без прорыва…Просто вошли…
- Все верно, мы просто вошли в бухту. Хваленая греческая цепь не в силах остановить славянское единство, - произнес Гостомысл торжественно. И все же уклонился от прямого ответа на вопрос.
Зато Бойко довольно заулыбался. Несмотря на внешнее легкомыслие, он был надежным соратником Гостомысла, посвященным во все тайны и замысла того. И теперь старый дружинник восхищался своим князем. Ведь тот не откровенничал, не спорил и не хвастался, а, словно опытный рыбак, терпеливо и верно вытягивал из гостя каждое нужное слово.
Флавио дернулся, будто от удара, и крепче сжал чашу. Его пальцы побелели.
- Но цепь…- прошептал он. - Цепь через Золотой Рог…Ее не могли не поднять. Механизм отлажен. Он исправен уже второе столетие Башни всегда наготове. Даже если стража замешкается, то противовесы сработают сами! Но цепь не поднялась. Как это возможно? Это…Это невозможно.
- Вы говорите «невозможно», Синьор. Но мы здесь, мы вошли, - Гостомысл чуть склонил голову, не подтверждая и не отрицая. - И не встретили ни дромонов, ни греческого огня, ни даже сторожевых лодок. Бухта была пуста, будто боги оставили ее нам в дар. А что же думаете вы сами, Синьор Флавио?
Венецианец покачал головой, словно пытался стряхнуть дурной сон.
- В народе шепчутся, что это кара небесная…- гость запнулся, поднял глаза. - Но я не верю в случайности. И в небесное правосудие. Если цепь не встала на пути, значит, кто-то не позволил ей встать. Или дал приказ не поднимать ее. Или…- голос гостя дрогнул, - или по чьей-то воле в самих башнях не оказалось тех, кто должен был крутить колесо.
- А кто там должен был быть? - спокойно спросил Гостомысл.
Флавио помолчал, собираясь с мыслями. Раньше он мало смыслил в военном деле. То ли дело теперь. Всего за несколько дней он выучился до такого уровня, что мог поддерживать беседу даже со знатоком.
- Два десятка обученных людей, - ответил венецианец наконец. - Мастера, знающие противовесы. Стражники, готовые к сигналу. И командир, который принимает решение. Но в тот день…- Флавио снова понизил голос до шепота. И даже подался к Гостомыслу всем корпусом. - В тот день колокол не ударил. Или ударил слишком поздно. А когда люди прибежали, оказалось, что ворота башен заперты изнутри!
- Заперты изнутри? Ничего себе, - в голосе Гостомысла мелькнуло что-то похожее на удовлетворение, но он тут же спрятал это за маской внимательного слушателя.
- Да. Заперты. И никто не знает кем! Одни говорят, что стража разбежалась. Другие - что ее увели по ложному приказу. А третьи…- Флавио понизил голос, - третьи шепчут, что в городе есть те, кто хотел, чтобы русы, то есть вы, вошли. Дабы Фотий и его сторонники почувствовали, как хрупок их порядок.