Грозовой Перевал

Глава V

С течением времени мистер Эрншо начал выходить из строя. До этого он был деятельным и здоровым, но внезапно силы его покинули. Оказавшись прикованным к углу возле камина, он стал ужасно раздражителен. Любая мелочь выводила его из себя, а подозрение на пренебрежительное отношение к его авторитету вызывало припадки гнева. Часто это проявлялось, если кто-нибудь пытался наступать не его любимчика или брать над ним верх. Особенно болезненно он реагировал, если в его адрес было сказано дурное слово; казалось, он вбил себе в голову мысль, будто из-за того, что он сам так любит Хитклиффа, все остальные его ненавидят и стремятся всё обернуть против него. От этого пареньку было только хуже, так как те из нас, кто подобрее, старались не раздражать хозяина, а потому ублажали его, потакая его причудам. Такое отношение с нашей стороны стало богатой питательной почвой для развития у ребёнка гордыни и дурного нрава. Однако в каком-то смысле это было необходимо; дважды или трижды продемонстрированное Хиндли в присутствии отца пренебрежение вызывало у старика приступы гнева; он хватал палку, чтобы его ударить, и трясся от ярости, что не может этого сделать.

В конце концов, наш священник (у нас тогда был священник, который зарабатывал себе на жизнь тем, что учил маленьких Линтонов и Эрншо, и сам обрабатывал свой клочок земли) посоветовал отправить молодого человека в колледж. Мистер Эрншо согласился, но с тяжестью на сердце, ибо заявил: «Дело пустое, из Хиндли ничего не выйдет, куда его ни отправляй».

Я от всего сердца надеялась, что теперь у нас наступит мир. Мне больно было думать, что хозяин будет чувствовать себя плохо из-за своего же доброго поступка. Я вообразила себе, что его возрастное недовольство всем и его болезнь появились из-за семейных разногласий, да он и сам так считал. Однако на самом деле, сэр, причиной было его физическое угасание. Мы должны были относиться к этому с терпимостью, но это не было очевидным для двух людей: для мисс Кэти и Джозефа, его слуги, – думаю, вы там его встречали. Он был – да, похоже, таким же и остался, – самым занудным и самодовольным фарисеем, какой когда-либо рылся в Библии лишь для того, чтобы найти оправдание себе и повод проклинаять соседей. Ловко обращаясь к воспоминаниям и благочестивым рассуждениям, он придумывал, как произвести сильное впечатление на мистера Эрншо, и чем слабее становился хозяин, тем больше попадал он под его влияние. Джозеф неустанно вселял в хозяина беспокойство, убеждая его заботиться о душе и держать детей в строгости. Он внушал ему, что Хиндли безнравственный; он вечер за вечером выливал на хозяина длинный поток ворчливых рассказов, направленных против Хитклиффа и Кэтрин, всегда находя способ подольститься к хозяину и возлагая на последних груз вины за его немощь.

Кэтрин, конечно же, вытворяла такое, чего никогда я раньше не видела, чтоб так делал кто из детей. И она нас выводила из терпения пятьдесят раз в день, а то и чаще. С того момента, как она спускалась вниз, и до того часу, как шла в кровать, у нас не было ни минуты покоя из-за её проказ. Её настроение всегда было на подъёме; язык её работал без устали – она пела, смеялась, надоедала каждому, кто не делал то же, что и она. Диким, колючим росточком она была, зато её глазки были самыми красивыми, улыбка самой сладкой, и ножка самой лёгкой в приходе. И главное, я убеждена, что она никому не желала зла. Бывало, если уж и доведёт вас ненароком до слёз, так не отстанет от вас, пока вы не успокоитесь, а тем самым и её утешите. Хитклиффа она слишком уж любила. Самым большим наказанием, которое мы могли для неё придумать, это развести их в разные концы. И всё-таки ей из-за него попадало больше, чем всем нам. В игре ей нравилось изображать из себя маленькую хозяйку, давать волю рукам, командовать всеми остальными; она и со мной так поступала, да я не терпела шлепков и приказов и давала ей знать об этом.

Так вот, мистер Эрншо не понимал шутки своих детей: он всегда был с ними строг и серьёзен. Катрин, со своей стороны, никак не могла понять, почему её отец в его теперешнем, болезненном состоянии стал более злым и менее терпеливым, чем раньше. Она с озорным удовольствием провоцировала его на сварливые упрёки. Больше всего ей нравилось, когда мы все вместе начинали её отчитывать, а она дерзила нам со смелым, наглым видом, не стесняясь в выражениях, доводя религиозные проклятия Джозефа до абсурда, изводя меня и делая то, что больше всего не выносил её отец: демонстрировала, что она, со своим притворным наглым высокомением (которого на самом деле в ней не было) имеет больше власти над Хитклиффом, чем он, со своей добротой; как мальчик выполняет все её приказания без разбора, а его указания – только когда сам того пожелает. После самого что ни на есть плохого поведения в течение дня она иногда пыталась вечером приласкаться к отцу. «Нет, Кэти, – обычно отвечал старик. – Не могу я тебя любить. Ты хуже, чем твой брат. Иди и почитай молитву, детка, и попроси, чтобы Бог тебя простил. Я уж думаю, что нам с матерью впору сожалеть, что такой тебя вырастили!». Сначала девочка плакала из-за таких слов, но потом, будучи постоянно отвергаемой, очерствела и только посмеивалась, когда я говорила ей, что она должна признать свою вину и попросить прощения.

Но вот настал час, когда все земные тяготы для мистера Эрншо закончились. Он умер октябрьским вечером, тихо сидя в кресле около камина. Сильный ветер кружил снаружи и завывал в трубе; он бушевал, как при грозе, но было не холодно. Мы сидели там все вместе: я, с вязанием, на некотором расстоянии от камина, Джозеф за столом читал Библию (так как прислуга тогда обычно сидела в доме после того, как вся работа была закончена). Мисс Кэти ещё до этого заболела, а потому сидела тихо, опершись на отцовское колено, а Хитклифф лежал на полу, положив голову на её колени. Я помню, что хозяин, перед тем, как погрузиться в дрёму, поглаживал её красивые волосы (ему приятны были те редкие часы, когда она была спокойна) и проговорил:

– И почему ты не можешь всегда быть такой хорошей девочкой, Кэти?

И она повернула к нему лицо и, засмеявшись, ответила:

– Почему вы не можете всегда быть хорошим человеком, отец?

Но как только она увидела, что на лице его вновь появилось раздражение, она поцеловела его руку и сказала, что будет петь ему песенку, чтобы он заснул. Начала петь она очень тихо, и пела пока пальцы его не выпустили её пальчики, а голова не свесилась на грудь. Тогда я велела ей замолчать и не шевелиться, чтобы его не разбудить. Целые полчаса мы сидели тихо, как мышки, и сидели бы так ещё дольше, если бы Джозеф, закончив главу, не поднялся и не заявил, что мы должны разбудить хозяина для молитвы и отхода ко сну. Он сделал шаг вперёд, позвал хозяина по имени и тронул его за плечо, но тот не сделал ни одного движения. Тогда Джозеф взял свечу и посмотрел на хозяина. Когда он задул свечу, я поняла, что что-то случилось; я схватила детей за руки и прошептала им:

– Идите наверх и не шумите – можете сегодня помолиться сами; Джозефу нужно кое-что поделать.

– Я сначала пожелаю папе спокойной ночи, – заявила Кэтрин, и мы не успели её удержать, как она обвила руками его шею. Бедняжка сразу же поняла, что случилось.

– Ох, он же умер, Хитклифф! Он умер! – закричала она.

И они оба зашлись разрывающим сердце плачем. Я разрыдалась вместе с ними громко и горько стеная. Но Джозеф спросил, не думаем ли мы, что не подобает так реветь над святым на небесах. Он велел мне надеть плащ и бежать в Гиммертон за врачом и пастором. [7] Я не могла тогда понять, зачем они нужны, но отправилась под ветром и дождём и привела одного из них – врача. Пастор же сказал, что придёт утром. Оставив врача с Джозефом, чтобы тот всё объяснил, я побежала к детям. Дверь в их комнату была приоткрыта, и я увидела, что, хоть было далеко за полночь, они так и не ложились. Однако утешать мне их не пришлось, так как они были намного спокойнее. Милые создания успокаивали друг друга такими мыслями, до каких мне бы и не додуматься: ни один пастор в мире никогда не нарисовал бы картину небес прекраснее, чем они в своих невинных рассуждениях. Заливаясь слезами и слушая их, я не могла не пожелать, чтобы мы оказались там все вместе целыми и невредиными.

Глава VI

На похороны домой приехал мистер Хиндли. Была одна вещь, которая нас поразила, а соседей заставила распускать сплетни направо и налево: он привёз с собой жену. Кто она такая и откуда родом, не знал никто из нас. Вероятно, у неё не было ни денег, ни имени, чтобы о них заявить, а он, боясь отца, держал в секрете от него информацию об их союзе.

Жена его была не из тех, чье появление вызывает беспокойство у всех в доме. Как только она пересекла порог, каждый предмет, казалось, стал вызывать у неё восхищение, как и каждое событие, связанное с её появлением. Исключение составляла подготовка к похоронам и присутствие плакальщиков.

Потом, наблюдая за её поведением, пока продолжались похороны, я подумала, что она отчасти глуповата: она убежала к себе в комнату и заставила меня пойти вместе с ней, хотя мне нужно было одевать детей. И там в комнате она сидела и, дрожа и сжимая руки, постоянно спрашивала: «Они ещё не ушли?» Потом она с истеричными эмоциями рассказывала, какой эффект производит на неё вид чёрного цвета; она и вздрагивала, и начинала трястись, и, в конце концов, разрыдалась. Когда я спросила, что случилось, ответила, что не знает, что она просто очень боится умереть!

Я представляла её смерть столь же маловероятной, как и свою собственную. Хоть и молодая, она была довольной худой, и цвет лица у неё был свежий, а глаза блестели ярко, как бриллианты. Правда, я отметила, что поднявшись по лестнице, она начинала очень быстно дышать, что любой внезапный звук вгонял её в дрожь и что иногда она натужно кашляла, но тогда я не знала, что предвещают все эти симптомы, и потому у меня не возникало порыва её пожалеть. Незнакомые люди, в общем-то, появляются у нас очень редко, мистер Локвуд, если только они первые к нам не пожалуют.

За три года отсутствия молодой Эрншо сильно изменился. Он похудел, утратил живость, стал по-другому говорить и одеваться. И ещё в первый же день своего возвращения он заявил мне и Джозефу, что мы впредь должны располагаться сзади, на кухне, а дом оставить для него. Он даже хотел устелить коврами и оклеить обоями небольшую отдельную комнату, превратив её в гостиную, но его жена так восхищалась белым полом и огромным пылающим камином, оловянными блюдами и витриной с голландским фаянсом, и оборудованным для собак местом, и ещё тем, что вокруг места, где они обычно сидели, оставалось много свободного пространства, – что он отказался от своей затеи ради её комфорта.

Она также очень радовалась, что среди её новых знакомых появилась его сестра. И она болтала с Кэтрин, и целовала её, и бегала с ней повсюду, и поначалу дарила ей кучу подарков. Однако её восхищение быстро прошло, в ней развилась раздражительность, а Хиндли стал деспотичным. Нескольких слов жены, выражавших её неприязнь к Хитклиффу, было достаточно, чтобы разбудить у молодого хозяина прежную ненависть к мальчику. Он выдворил его из своей компании к слугам, лишил занятий с пастором, настоял на том, чтобы Хитклифф вместо этого трудился не в доме, а на ферме, и выполнял там такую же тяжёлую работу, как и другие работники.

Хитклифф поначалу переносил ухудшение своего положения очень спокойно, потому что Кэти учила его всему, чему учили её, и работала или играла в поле вместе с ним. Они искренне пообещали друг другу вырасти грубыми, как дикари.

Молодому хозяину не было никакого дела до того, как они себя ведут и что делают, поэтому они держались от него подальше. Он даже не следил за тем, ходят ли они в церковь по воскресеньям, и только Джозеф и пастор упрекали его за безразличие, когда дети отсутствовали. Это было напоминанием для него, что нужно приказать выпороть Хитклиффа, а Кэтрин оставить без обеда или ужина.

Для детей стало одним из главных развлечений убежать с утра в вересковую пустошь и оставаться там весь день, тогда и перенесённое наказание начинало казаться им ерундой, над которой можно посмеяться. Пастор мог дать Кэтрин учить наизусть сколько угодно глав, Джозеф мог пороть Хитклифа, пока рука не заболит, – они же забывали обо всём, стоило им оказаться вдвоём, или, по крайней мере, с того момента, когда им удавалось придумать какой-нибудь гадкий план мести. И сколько же я раз потихоньку плакала, когда видела, какими отчаянными они становятся день ото дня, но не могла сказать им ни слова из боязни, что утрачу и то небольшое влияние на этих раздружившихся со мной детей, которое у меня ещё оставалось.

Как-то раз воскресным вечером случилось, что их выгнали из гостиной за шум или за какую иную незначительную провинность, и когда я пошла звать их к ужину, то нигде не могла их найти. Мы обыскали весь дом, каждый уголок, обыскали и двор, и конюшни, – их не было нигде. В конце концов, Хиндли, в сердцах, велел нам закрыть на задвижки все двери и поклясться, что никто их не впустит в дом этой ночью.

Все домочадцы пошли спать, но я, чересчур обеспокоенная, чтобы ложиться, открыла своё окно и высунула голову под дождь, прислушиваясь, и намеревалась, несмотря на запрет, впустить их, если вернутся. Через какое-то время я различила звук шагов на дороге и свет фонаря, мерцавший у калитки. Набросив на голову шаль, я побежала предупредить их, чтобы не стучали в дверь и не разбудили бы мистера Эрншо. Я увидела одного только Хитклиффа и задрожала от страха.

– Где мисс Кэтрин? – вскрикнула я. – Надеюсь, с ней ничего плохого не случилось?

– В Трашкрос Грандж, – ответил он. – И я бы там тоже остался, если бы они были лучше воспитаны и предложили мне это сделать.

– Ну вот, теперь вы получите, – сказала я. – Никогда вы не успокоитесь, пока не сделаете, что задумали. И что занесло вас в Трашкрос Грандж?

– Дай мне только снять мокрую одежду, и я всё тебе расскажу, Нелли, – ответил он. Я наказала ему быть осторожным, чтобы не разбудить хозяина, и пока я ждала, чтобы он разделся и не задувала свечу, он продолжал: – Мы с Кэти сбежали из прачечной, чтобы побродить на свободе и взглянуть на огни в Грандж. Мы думали, что просто сходим и посмотрим, не проводят ли младшие Линтоны воскресные вечера, стоя и дрожа по углам, тогда как их отец и мять сидят и пьют, поют и смеются, и портят себе глаза у огня. Думаешь, они так и делают? Или, думаешь, их посылают читать проповеди, а прислуга проверяет, знают ли они катехизис, а потом отправляют их заучивать столбцы имён из Писания, если они плохо ответили?

– Видимо, нет, – сказала я. – Они, несомненно, хорошие дети и не заслужили такого обращения, какого заслуживаете вы за своё плохое поведение.

– Да нет же, Нелли, – сказал он. – Не говори ерунды! Мы бежали от самой вершины нашего Грозового Перевала до их парка без остановки. Кэтин едва выдержала такую гонку, потому как ей пришлось бежать босиком. Тебе завтра нужно будет поискать её туфли на болоте. Мы пролезли через дыру в изгороди, ощупью нашли дорожку и расположились на участке с цветами под окном гостиной. Оттуда проходил свет – ставен они не закрывали, а шторы были задёрнуты лишь наполовину. Мы оба смогли заглянуть внутрь, встав на фундамент и держась за подоконник, и что мы увидели… Ах, это было прекрасно! Великолепное помещение, устланное малиновым ковром, такие же, накрытые малиновым, стулья и столы, и чистый белый потолок с золотым обрамлением, целый дождь стеклянных капель, свисающих на серебряных цепочках в центре и мерцающих в мягком свете свечей. Стариков мистера и миссис Линтон там не было, Эдгар с сестрой были полностью предоставлены сами себе. Думаешь, они были счастливы? Нам бы на их месте казалось, что мы на небесах! А вот догадайся, что эти хорошие детки делали? Изабелла – думаю, ей уже одиннадцать, она на год младше Кэти – лежала в дальнем конце комнаты и кричала; она орала так, словно ведьмы втыкают в неё раскалённые докрасна иголки. Эдгар стоял у камина и беззвучно плакал, а посреди стола сидела маленькая собачонка, которая трясла лапой и скулила; эту собачонку, как мы поняли из их взаимных обвинений, они не могли поделить и потому чуть не разорвали её на части. Идиоты! Вот в чём они находили удовольствие! Ссорились из-за того, кто будет держать этот тёплый пушистый комочек, и каждый начал плакать, потому что ни он, ни она, после драки из-за этого, уже не хотели его брать. Мы вовсю расхохотались над такими избалованными детками, и мы их запрезирали! Ты когда-нибудь видела, чтобы я захотел того, чего хотелось Кэтрин? Или видела, чтобы мы, будучи предоставлены сами себе, кричали, рыдали и катались по полу по всей комнате, и таким вот манером развлекались? Да хоть и за тысячу жизней я бы никогда не променял те условия, в которых я здесь живу, на жизнь Эдгара Линтона в Трашкрос Грандж. Даже если бы у меня появилась тогда возможность сбросить Джозефа с самой высокой крыши или покрасить весь фасад дома кровью Хиндли!

– Тише, тише! – прервала его я. – Ты так и не рассказал мне, Хитклифф, как получилось, что Кэтрин там осталась?

– Я же сказал тебе, что мы смеялись, – ответил он. – Линтоны нас услышали и тут же оба стрелой вылетели из двери. Сначала наступила тишина, а потом крики: «О, мама, мама! О, папа! О, мама, иди сюда! О, папа! Ой!». Они и правда завывали что-то в этом роде. Мы стали издавать страшные звуки, чтобы испугать их ещё больше, а потом мы отпрыгнули от подоконника, потому что кто-то стал открывать засовы, и мы поняли, что нам лучше сбежать. Я держал Кэти за руку и помогал ей, но она вдруг упала. «Беги Хитклифф, беги! – прошептала она. – Они спустили бульдога, и он в меня вцепился!». Этот дьявол схватил её за лодыжку, Нелли. Я слышал его мерзкое фырканье. Кэти не кричала… нет! Она не опустилась бы до крика, даже если бы её подняла на рога бешения корова. Зато кричал я. Я прокричал столько проклятий, что можно было уничтожить любого злодея во всём христианском мире. И я взял камень и засунул его собаке между челюстями, и старался изо всех сил пропихнуть его ему в глотку. Наконец выскочил с фонарём злобгый слуга, кричавший: «Держи его крепко, Скалкер! Держи!» Однако, увидев, что происходит со Скалкером, он запел по-другому. Собаку оттащили; её огрормный бордовый язык вывалился на полфута, а изо рта струилась кровавая слюна. Мужчина поднял Кэти; она потеряла сознание, – я уверен, что не от страха, а от боли. Он внёс её в дом; я последовал за ними, бурча проклятия и обещая отомстить. «Кого поймали, Роберт?» – подначивал Линтон, стоя у входа. «Скалкер поймал маленькую девочку, – ответил слуга. – И с ней парнишка, – добавил он крепко меня схватив, – и выглядит он как самый отпетый! Очень похоже на то, что грабители решили запустить их в окно, чтобы они потом, когда все заснут, открыли двери для всей шайки, и тогда они могли бы запросто нас всех убить. Попридержи свой язык, ты, воришка с поганым ртом! За такое пойдёшь на виселицу. Мистер Линтон, сэр, не убирайте ружьё». – «Нет-нет, Роберт, – подхватил старый дурак. – Эти негодяи знали, что вчера я получил деньги за аренду; думали, что застанут меня врасплох. Заходи! Уж я устрою им приём. Джон, ты там закрой на цепочку. Дай Скалкеру воды, Дженни. Вломиться к судье в его цитадель, да ещё и в субботу! Есть предел их наглости? О, Мэри, дорогая, вы только посмотрите! Не бойтесь, это всего лишь мальчишка, однако в лице его уже явно видны черты злодея. Разве не будет это доброе дело для всей страны, если его сейчас же вздёрнут, уже до того, как натура его проявится в действии так же явно, как и черты его лица». Он потащил меня под канделябр, а миссис Линтон водрузила на нос очки и в ужасе всплеснула руками. Трусливые детки тоже подползли ближе. Изабелла шепелавила: «Страшилище! Посади его в подвал, папа. Он точно такой, как и сын гадалки, который украл моего ручного фазана. Правда, Эдгар?»

Пока они меня рассматривали, Кэти пришла в себя. Она услышала последние реплики и рассмеялась. Эдгару Линтону, внимательно к ней присмотревшемуся, достало ума её признать. Ты же знаешь, они видели нас в церкви, хоть мы и редко с ними где-либо встречались.

– Так это миссис Эрншо! – прошептал он матери. – И посмотри, как Скалкер её покусал… как сильно у неё кровь идёт из ноги!

– Миссис Эрншо? Ерунда! – выкрикнула дама. – Миссис Эрншо шастает по пустоши с цыганом! И всё же, мой дорогой, ребёнок в печальной ситуации… ну а как ещё… она ведь может остаться хормой на всю жизнь!

– Какая преступная халатность со стороны её брата! – воскликнул мистер Линтон, поворачиваясь к Кэтрин. – Как я понял из рассказов Шилдерса (это их священник), он допускает, чтобы она росла в абсолютной дикости. Ну а кто же это? Где она подхватила такого спутника? Ого! Могу с уверенностью заявить, что это то самое странное приобретение моего покойного соседа, сделанное во время его путешествия в Ливерпуль: отпрыск какого-нибудь индейца-матроса, либо брошенный американецами или испанцами.

– Как бы там ни было, злобный мальчишка, – заметила старая леди. – Ты обратил внимание, какой у него язык, Линтон? Я в ужасе, что моим детям прищлось услышать подобное.

Я снова принялся скверннословить – ты уж не сердись, Нелли, – и потому Роберт приказал меня увести. Я отказался уходить без Кэти. Он вытащил меня в сад, сунул мне в руки фонарь, заверил меня, что мистера Эрншо известят о моём поведении, и, приказав мне идти прямой дорогой, запер за мной дверь. Шторы в одном углу всё ещё не были опущены, и я остался, чтобы следить, что происходит, потому что, если бы Кэтрин выразила желание вернуться, а они бы этому воспрепятствовали, я готов был разбить их огромные стеклянные окна на миллион осколков. Она тихо сидела на софе. Миссис Линтон сняла с неё серый плащ, который мы позаимствовали для нашего путешествия у доярки, и, как я понял, дружески её отчитывала. Кэтрин всё-таки юная леди, и они не обходились с ней так, как со мной. Потом служанка принесла тазик с тёплой водой и помыла ей ноги, мистер Линтон приготовил ей глинтвейн, Изабелла высыпала ей на колени все пирожные из тарелки, а Эдгар стоял на расстоянии и глазел, разинув рот. После этого они высушили и расчесами её прекрасные волосы, и дали ей пару огромных домашних тапочек, и пододвинули её к огню. И так я оставил её такой весёлой, что дальше и некуда; а она делила свое угощение между маленькой собачкой и Скалкером, которого пощипывала за нос, пока тот ел, и благодаря ей зажигались радостные искорки в пустых голубых глазах Линтонов – слабое отражение её очаровательного личика. Я видел, что они все оказались во власти глупого восхищения – она ведь столь явно выше их… да и вообще, всех живущих на земле. Правда, Нелли?