Грозовой Перевал

– О, какое прекрасное дитя! – говорила она, задыхаясь. – Самый чудный парень, какие только являлись на свет! Но врач сказал, что госпожа наверняка умрёт: он сказал, что все эти месяцы у неё была чахотка. Я слышала, как он сказал мистеру Хиндли: «А теперь её здесь ничего не держит, и она не доживёт до зимы». Ты должна срочно пойти домой. Ты будешь его нянчить, Нелли: кормить его молоком с сахаром, смотреть за ним днем и ночью. Хотела бы я быть на твоём месте – ведь он будет совсем твой, когда не станет госпожи!

– Так что она, очень больна? – спросила я, отбросив грабли и завязывая шляпку.

– Полагаю, что да. Но вид у неё бодрый, – ответила девушка, – и говорит она так, будто не собирается умирать и доживёт до того, как он станет вдрослым мужчиной. Она потеряла от радости голову, малыш такой красавец! Будь я на её месте, я бы и правда не стала умирать – поправилась бы только от одного его вида, несмотря на Кеннета. Я от него просто без ума. Тётушка Ачер принесла этого херувима хозяину в дом, и лицо его просветлело, но тут выскочил вперёд этот старый ворчун и говорит: «Эрншо, это благословение, что жена одарила вас таким сыном. Когда она пришла, я сразу понял, что долго ей не продержаться; ну а теперь должен вам сказать, что зима её, вероятно, доконает. Не горюйте слишком сильно и не мучайте себя – здесь ничего не поделаешь. А кроме того, следовало бы вам лучше подумать, и не выбирать такую хрупкую тростинку!

– И что ответил хозяин? – поинтересовалась я.

– Думаю, он выругался; но мне было не до него, я всё так и смотрела на дитятко, – и она снова с восторгом начила описывать младенца.

Тут я не с меньшим рвением, чем она, поспешила домой, чтобы и самой им полюбоваться, хотя и очень опечалилась из-за мистера Хидли. В его сердце доставало места только для двух идолов: для его жены и для него самого; он обоих любил до безумия, а жену просто обожал, и я не могла себе представить, как он перенесёт утрату.

Когда мы добрались до Грозового Перевала, он стоял у входа, и я, проходя мимод, спросила:

– Как малыш?

– Ещё немного и побежит, Нелл! – ответил он, изображая весёлую улыбку.

– А хозяйка? – осмелилась поинтересоваться я. – Врач сказал, что она…

– К чёрту врача! – прервал он меня, краснея. – Фрэнсис права: через неделю она наверняка поправится. Ты идёшь наверх? Скажешь ей, что я приду, если она пообещает не разговаривать. Я ушёл от неё, потому что она не может угомониться, всё говорит и говорит, а она должна – скажи ей, мистер Кеннет так говорит, – она не должна разговаривать.

Я передала это послание миссис Эрншо. Она была, казалось, в весёлом расположении духа и радостно ответила:

– Да я почти и слова не сказала, Эллен, а он уж дважды выходил расплакавшись. Ну хорошо, скажи, я обещаю, что не буду разговаривать, но это не значит, что я не могу над ним посмеяться!

Бедняжка! Даже в последнюю неделю перед смертью весёлый нрав её не угасал, а её муж настаивал на своём с упрямством, – нет, даже с гневом, – утверждая, что здоровье её улучшается с каждым днём. Когда Кеннет предупредил его, что на данном этапе болезни любое лекарство бесполезно и что нет необходимости пускаться в расходы и платить за его визиты, Хиндли ответил: «Я и сам знаю, что не нужно… Она хорошо себя чувствует и больше не нуждается в ваших посещениях! У неё никогда не было никакой чахотки. Была лихорадка, и она прошла. Пульс у неё теперь такой же медленный, как и у меня, и щёки такие же холодные».

То же самое он рассказывал и жене, и она, казалось, ему верила. Но однажды ночью, когда она, склонившись на его плечо, делилась своими мыслями о том, что завтра уже сможет встать, у неё начался приступ кашля, довольно лёгкий, и Хиндли взял её на руки; она обвила руками его шею, лицо её изменилось и она умерла.

Как девушка и предполагала, ребенок, Гэртон, оказался полностью на моих руках. Мистеру Эрншо достаточно было видеть мальчика здоровым и не слышать его плача; но это только то, что касалось ребёнка. Сам же он впал в отчаяние; скорбь его была такого рода, что не выплакать слезами. Он не рыдал и не молился – он всех проклинал и всем бросал вызов: ненавидел и Бога, и человека, предавался безрассудному распутству. Прислуга не смогла долго выносить его тиранию и злость: мы с Джозефом оказалась единственными, кто остался. Сердце не позволяло мне бросить своего питомца; а кроме того, видите ли, я была его молочной сестрой, и потому могла простить его поведение с большей готовностью, чем посторонний человек. Джозеф остался, чтобы попрекать и бранить жильцов и работников, и потому что его призвание быть там, где творится много зла, чтобы всех попрекать.

Дурное поведение и плохие приятели хозяина стали плохим примером для Кэтрин и Хитклиффа, а его отношение к последнему даже святого сделало бы злодеем. А в тот период в парнишке, и право, появилось что-то дьявольское. Ему доставляло удовольствие быть свидетелем того, что Хиндли опускается дальше некуда, что он изо дня в день явственно погружается в мрачность и свирепую жестокость.

Я не могу описать даже половины того ужаса, что творился в нашем доме. Священник перестал нас посещать, и в конце концов, все порядочные люди стали держаться от нас подальше. Исключением, разве что, были визиты Эдгара Линтона к мисс Кэти.

В пятнадцать лет она стала королевой округи; ей не было равных, и она, по правде говоря, превратилась в надменное и упрямое создание! Признаюсь, она мне перестала нравиться после того, как детство её миновало, и я часто досаждала ей, стараясь сбить с неё спесь; однако зла она на меня никогда не держала. Она была удивительно постоянна в старых привязанностях: даже Хитклифф неизменно сохранял своё влияние на неё, и молодому Линтону, со всеми его достоинствами, трудно было произвести столь же сильное впечатление.

Он был моим покойным хозяином; вот его портрет над камином. Раньше его портрет висел на одной стороне, а портрет его жены – на другой. Но её портрет убрали; в противном случае вы могли бы посмотреть, какая она была. Вам хорошо видно?

Мисс Дин подняла свечу, и я разглядел лицо с мягкими чертами, очень сильно напоминающее молодую леди в Грозовом Перевале, но с выражением более печальным и добродушным. Портрет был очень мил. Длинные светлые волосы слегка завивались на висках, глаза – большие и серьёзные, фигура утончённая, даже слишком. Меня не удивило, что Кэтрин Эрншо могла забыть своего первого друга ради такого человека. Гораздо больше меня удивило другое: как мог он, с соответствующим складом ума, плениться Кэтрин Эрншо.

– Очень приятный портрет, – заметил я, обращаясь к экономке. – Он такой и был?

– Да, – ответила она. – Но он выглядел лучше, когда воодушевлялся. Таков был его повседневный вид; ему вообще не хватало вдохновения.

С Линтонами Кэтрин поддерживала отношения со времени своего пятинедельного пребывания у них. И так как она не имела намерения демонстрировать в их компании грубые стороны своей натуры и считала постыдным вести себя грубо там, где с ней неизменно обращались так вежливо, она своей искренней сердечностью очаровала престарелых леди и джентльмена, а также заслужила восхищение Изабеллы и покорила сердце её брата. Поначалу Кэтрин это льстило, так как она была очень честолюбива, а впоследстии она приспособилась к такой двойственности своего характера, явно не намереваясь кого-то обманывать. В том месте, где Хитклиффа называли «грубым молодым хулиганом» и считали, что он «хуже зверя», она следила за тем, чтобы не вести себя, как он. Однако дома Кэтрин не была склонна проявлять вежливость, за которую её просто высмеяли бы, равно как и демонстрировать несвойсвенные её натуре черты, ибо этим она не заслужила бы ни доверия, ни похвалы.

У мистера Эдгара редко хватало мужества посетить Грозовой Перевал в открытую. Его приводила в ужас репутауция Эрншо, и он боялся встречи с ним. Однако принимали его всегда как можно любезнее: хозяин сам старался его ничем не обидеть, понимая, зачем тот пришёл; а если уж у него не получалось вести себя любезно, то старался не показываться на глаза. Я склонна думать, что его появления там были неприятны Кэтрин; она никогда не хитрила, не строила из себя кокетку, и, по всеё видимости, была против того, чтобы два её друга вообще встречались. Когда Хитклифф выражал своё презрительное отношение к Линтону в присутствии последнего, она не могла хотя бы отчасти поддержать Хитклиффа, как она делала во время отсутствия Линтона. Когда же Линтон выказывал своё отвращение и презрение к Хитклиффу, она не могла воспринимать это с безразличием, словно унижение её друга детства ничего для неё не значит. Я частенько смеялась над её затруднительными положениями и многочисленными неприятностями, которые она тщетно пыталась скрыть из-за моих насмешек. Это походило на дурной тон: но она была так горда, что жалеть её среди этих её несчастий было просто невозможно, пока она не обратилась к смирению. Однако, в конце концов, она призналась мне во всем и стала полагаться на меня: больше не было ни единой души, к которой она могла бы обратиться за советом.

Однажды в полдень мистер Хиндли ушёл из дома, и Хитклифф надумал ради такого дела устроить себе праздник. Думаю, ему тогда уже было шестнадцать, и хоть черты лица у него были непрохие, и умом он не был обделён, он умудрялся производить отталкивающее впечатление и внешним видом и поведением, хотя в теперешнем его облике от этого не осталось и следа.

В первую очередь, он к этому времени растерял все преимущества, которые даёт раннее обучение; продолжительная тяжёлая работа, рано начинавшаяся и поздно заканчивавшаяся, лишила его того любопытства, которое раньше способствовало его тяге к знаниям, любви к книгам и учению. Детское чувство превосходства, развитое в нём поблажками старого мистера Эрншо, угасло. Он упорно и долго старался не отстать в учёбе от миссис Кэтрин, но сдался с горьким, хотя и молчаливым сожалением. Причём сдался он окончательно. Обнаружив, что неизбежно должен опуститься ниже прежнего уровня, он не постарался предпринять хоть какие-то шаги, чтобы идти вперёд. Затем его внешний облик стал соответствовать внутреннему разладу: походка стала неуклюжей, а взгляд – неприятный, исподлобья. Присущая его натуре скрытность увеличилась почти до идиотической угрюмой необщительности, и он, по всей видимости, стал получать мрачное удовольствие от того, что у немногих своих знакомых начал вызывать не уважение, а отвращение.

Они с Кэтрин всё ещё оставались постоянными спутниками друг друга, когда у Хитклиффа были сезонные передышки между трудами. Но он перестал выражать словами своё восхищение Кэтрин и со злобным подозрением уклонялся от её девчачьих ласк, словно думал, что, расточая на него такие знаки привязанности, невозможно испытывать удовольствия.

В вышеупомянутый день Хитклифф вошёл в дом с заявлением, что он сегодня не собирается ничего делать. Я в это время помогала Кэтрин с её платьем. До его заявления ей не приходило в голову, что он именно в этот день будет без дела, и она вообразила, что весь дом будет полностью в её распоряжении, а потому ей каким-то образом удалось известить мистера Эдгара об отсутствии своего брата, так что теперь она готовилась его принять.

– Кэти, ты занята сегодня после полудня? – спросил Хитклифф. – Ты куда-нибудь уходишь?

– Нет, идёт дождь, – ответила она.

– А почему ты тогда в этом шёлковом платье? – спросил Хитклифф. – Надеюсь, никто сегодня сюда не придёт?

– Насколько я знаю, нет, – запинаясь, проговорила мисс. – Но ты же сейчас должен быть в поле, Хитклифф. Уже час прошёл после обеда. Я думала, ты ушёл.

– Хиндли не часто избавляет нас от своего проклятого присутствия, – заметил мальчик. – Сегодня я больше не буду работать – останусь с тобой.

– О, Джозеф всё расскажет, – высказала она предположение. – Тебе лучше пойти!

– Джозеф грузит известь в дальнем конце Пенистон Крэгс. Он будет там до темна, и ничего не узнает.

С этими словами он подошёл к камину и там уселся. Кэтрин, сдвинув брови, поразмыслила с минуту – она считала необходимым сгладить вопрос внезапного появления гостей.

– Изабелла и Эдгар Линтон говорили о том, что сегодня заедут, – заявила она после минутного молчания. – Поскольку идёт дождь, навряд ли они появятся. Но если они всё-таки приедут, то ты рискуешь нарваться на неприятности.

– Прикажи Эллен сказать, что ты занята, – настаивал он. – Не выставляй меня из-за этих твоих жалких и глупых друзей! Иногда меня уж так и подмывает сказать, что они… но нет, не буду…

– Что они – что? – закричала Кэтрин, глядя на него с обеспокоенным видом. – О, Нелли! – капризно добавила она, дернув головой и отсраняясь от моих рук. – Ты так меня причесала, что все локоны пропали! Хватит уже. Оставь меня в покое.

– Тебя так и подмывает сказать, Хитклифф, что они – что?

– Да ничего… Ты только посмотри на этот календарь на стене. – Он указал на висевший около окна листок и продолжал: – Крестами отмечены все вечера, которые ты проводила с Линтонами, а точками – те, что со мной. Видишь? Я отмечал каждый день.

– Да. И очень глупо. Я и не замечала этого! – ответила Кэтрин капризным тоном. – Ну и какой в этом смысл?

– Показать тебе, что я всё замечал! – ответил Хитклифф.

– И что, я всегда должна была сидеть с тобой? – требовательно заявила она, ещё более раздражаясь. – Что мне от этого? О чём мы говорим? Всё, что ты говоришь, чтобы меня развлечь, да и всё, что делаешь, под силу любому глупцу или ребёнку!

– Ты никогда раньше не говорила мне, что я мало разговариваю, или что тебе не нравится моя компания, Кэти! – воскликнул Хитклифф в сильном волнении.

– Это и вовсе не компания, когда люди ничего не знают или ничего не говорят, – пробурчала она.

Её собеседник поднялся, но времени для дальнейшего выражения чувств у него не оказалось, так как прослышался топот копыт по мощёной дороге и, осторожно постучав, вошёл молодой Линтон. Лицо его светилось от радости из-за неожиданного приглашения, которое он получил. Несомненно, Кэтрин отметила разницу между двумя друзьями, когда один вошёл, а другой вышел. Контраст можно сравнить с тем, что возникает при виде бесцветной холмистой местности, где добывают уголь, или при виде прекрасной плодородной долины. Такова же была разница и в их голосах, и во фразах, ими произнесённых. Вошедший был приятен, говорил в спокойной манере и произносил слова вот как вы произносите – не так грубо, как мы здесь говорим, а мягче.

– Я не слишком рано пришёл? – спросил он, бросив взгляд в мою сторону.

Я начала вытирать тарелки и протирать ящики в дальнем конце кухонного шкафа.

– Нет, – ответила Кэтрин. – Что ты там делаешь, Нелли?

– Свою работу, мисс, – сказала я. (Мистер Хиндли дал мне указание не оставлять её наедине с Линтоном, если тот решит нанести визит.)

Кэтрин встала сзади меня и злобно прошептала:

– Убирайся отсюда вместе со своими тряпками. Когда в доме собирается компания, прислуга не должна убирать и мыть в комнате, где все собрались!

– Сейчас как раз хорошая возможность, когда нет хозяина, – громко заявила я. – Он терперь не может, когда я здесь кручусь в его присутствии. Не сомневаюсь, что мистер Эдгар меня простит.

– Зато я не могу терпеть, когда ты крутишься здесь в моём присутствии! – властно воскликнула молодая леди, не дав времени своему гостю что-либо сказать. После небольшой перепалки с Хитклиффом она никак не могла вернуться в спокойное состояние.

– Мне очень жаль, что это так, мисс Кэтрин, – отозвалась я и с усердием продолжила своё занятие.

Кэтрин, полагая, что Эдгар не видит её, выхватила из моей руки тряпку и ущипнула меня за руку, долго и злобно выкручивая. Я уже говорила, что не любила её и даже получала некоторое удовольствие, унижая её время от времени. Кроме того, она ушипнула меня очень больно, поэтому я встала с колен и закричала:

– О мисс, как это отвратительно! Вы не имеете права меня щипать, и я не собираюсь это выносить!

– Я не дотрагивалась до тебя, врунья! – выкрикнула она, протянув руку, чтобы опять повторить сделанное; уши у неё покраснели от злости. Она никогда не умела скрывать свои чувства – лицо её сразу так и вспыхивало.

– А что тогда вот это? – парировала я, показывая явное багровое пятно, чтобы опровергнуть её слова.

Она топнула ногой, на миг заколебалась, а затем, побуждаемая духом противоречия внутри неё, ударила меня по щеке таким жгучим ударом, что у меня на глазах выступили слёзы.

– Кэтрин, милая! Кэтрин! – вмешался Линтон, поражённый тем, что его идол совершил сразу два недостойных действия: обман и насилие.

– Выйди из комнаты, Эллен! – повторила Кэтрин, вся дрожа.

Маленький Гэртон, который следовал за мной повсюду и сейчас сидел около меня на полу, увидев мои слёзы, разревелся и сам и, всхлипывая, стал жаловаться на «злую тётю Кэти». Последняя в свою очередь направила свой гнев на его несчастную голову: она схватила его за плечи и стала трясти бедного ребёнка, пока он не посинел, и Эдгар, не раздумывая, схватил её за руки и освободил малыша. В тот же миг, как малыш был освобождён, изумлённый молодой человек почувствовал, как её рука приложилась к его собственному уху, да так, что на шутку это никак не походило. Он отпрянул в ужасе. Я взяла Гэртона на руки и ушла с ним на кухню, оставив дверь открытой, ибо мне было интересно понаблюдать, как они уладят это разногласие. Оскорблённый гость, бледный, с дрожащей губой, направился к тому месту, где положил перед этим свою шляпу. «Ну и хорошо, – сказала я сама себе. – Вот тебе предупреждение, и теперь – уходи! Добро ещё, что тебе дали возможность увидеть её подлинную натуру».

– Куда вы идёте? – требовательно спросила Кэтрин, направляясь к двери.

Он отступил в сторону и попытался пройти.

– Вы не должны уходить! – воскликнула она решительно.

– Я должен уйти и уйду! – ответил он приглушённым голосом.

– Нет, – настаивала она, схватившись за ручку двери. – Не сейчас, Эдгар Линтон. Садитесь. Вы не оставите меня в таком состоянии. Я буду чувствовать себя несчастной весь вечер, и всё из-за вас!

– Разве могу я остаться после того, как вы меня ударили? – спросил Линтон.

Кэтрин промолчала.

– Посте этого я вас боюсь, и мне стыдно за вас, – продолжал он, – и я больше сюда не приду!

У Кэтрин заблестели глаза и задёргались веки.

– И вы намеренно солгали! – добавил он.

– Нет! – закричала она, перекрывая его речь. – Я ничего не делала намеренно. Ну что ж, идите, если хотите. Убирайтесь! А я буду плакать, плакать, пока не заболею!

Она опустилась на колени около стула и разрыдалась по-настоящему. Эдгару хватило решимости исполнить свое намерение, но только в пределах двора. Там он замедлил шаги. Я решила подбодрить его.

– Мисс ужасно капризна, сэр, – прокричала я. – Как испорченный ребёнок. Лучше бы вам поехать домой, а то она ещё действительно разболеется, исключительно чтобы нас огорчить.

Жалостливый молодой человек искоса посмотрел на окно. Его силы воли удалиться было ровно столько, сколько у кота – оставить полуубитую мышь или недоеденную птичку. Ах, подумала я, ничто его не спасёт: он обречён и летит навстречу своей судьбе! Так оно и получилось: он резко обернулся, торопливо вошёл в дом и закрыл за собой дверь. А когда я, через какое-то время, пришла сообщить им, что мистер Эрншо пришёл домой пьяный и буйствует, прямо готов разнести весь дом (это было его обычное поведение в таком состоянии), то увидела, что ссора только ещё больше их сблизила – она разрушила оковы юношеской робости, позволила оставить позади маску дружеских отношений и признать, что они влюблены друг в друга.

Узнав о прибытии мистера Хиндли, Линтон поспешал к своей лошади, а Кэтрин в свою комнату. Я пошла прятать маленького Гэртона и вынуть пули из хозяйского охотничьего ружья, с которым он любил поиграть в состоянии крайнего возбуждения, что представляло опасность для любого, кто мог бы его спровоцировать, или даже просто привлёк бы его внимание; вот по этой-то причине мной был придуман план вынимать пули, на случай если он дойдёт до стрельбы.