Goodbye, light

Наверху, в парадной гостиной, Уилкс уже раздвигал шторы. Себастьян Уилкс, дворецкий, был единственным мужчиной в штате прислуги, если не считать Бриггса, который совмещал обязанности водителя и садовника и в дом без особого приглашения не заходил. Уилксу было пятьдесят восемь. Он служил у Карлайлов пятнадцать лет, а до этого двадцать лет в Королевском флоте. Выправка у него была такая, что даже миссис Хэтэуэй иногда забывала о своем скепсисе и почтительно понижала голос. Он двигался по дому бесшумно, как подводная лодка в режиме «тишина» и обладал редким талантом появляться именно в тот момент, когда требовалась помощь и исчезать ровно за секунду до того, как его присутствие переставало быть необходимостью.

— Доброе утро, Уилкс, — произнесла миссис Хэтэуэй, проходя через гостиную с подносом для завтрака (миссис Карлайл предпочитала завтракать в постели, когда у нее не было утренних репетиций).

— Доброе, миссис Хэтэуэй. — Он чуть наклонил голову. — Сегодня ожидается снег. Я распорядился, чтобы Бриггс проверил шины на «Ровере».

— Снег? В декабре? Какая неожиданность.

Уилкс позволил себе тень улыбки — настолько мимолетную, что, моргни вы в этот момент, вы бы ее пропустили.

— Именно так я и сказал Бриггсу, миссис Хэтэуэй. Он ответил, что я чертов оптимист и ушел проверять антифриз.

Экономка фыркнула. Бриггс, шестидесятипятилетний йоркширец с лицом, напоминавшим печеное яблоко и лексиконом портового грузчика, был единственным человеком в доме, кто позволял себе разговаривать с дворецким в такой манере. Они дружили. Насколько вообще могут дружить два человека, которые пятнадцать лет спорят о том, как правильно подстригать тисы.

На кухне тем временем кипела основная работа. Месье Лоран (вообще-то он был Лоуренс, но родился в Марселе, и титул «месье» прилип к нему намертво, как запах чеснока к старой разделочной доске) готовил завтрак для мистера Карлайла. Джеймс Карлайл завтракал в восемь ноль-ноль, всегда в одно и то же время, всегда одно и то же: два яйца «пашот» на тосте из цельнозернового хлеба, половина грейпфрута, черный кофе. Никаких экспериментов. Месье Лоран, в прошлом шеф-повар мишленовского ресторана в Лионе, разорившегося в кризис 2008-го, готовил эту простую еду с таким выражением лица, словно его заставили играть гаммы на «Стейнвее». Он был толстоват, лысоват и обладал взрывным темпераментом, который компенсировался только его же добродушием. Четыре года назад, когда миссис Карлайл попросила его приготовить вегетарианский ужин для гостей, он швырнул сковороду в стену, а потом извинялся три дня, прислав в спальню хозяйки корзину фиалок и собственноручно испеченный лимонный торт.

— Чертова погода, — проворчал он, разбивая яйцо над кастрюлей с кипящей водой. — В Марселе сейчас солнце. Мимоза скоро зацветет. А здесь — Он сделал неопределенный жест рукой, охватывающий все за окном: серое небо, мокрый сад, далекий силуэт крыш Кенсингтона. — Туман. Сырость. Утка и та простудится.

— Вы простудитесь, если будете стоять у открытого окна, — заметила Анна, не отрываясь от сервировки. — Закрыли бы.

— Я проветриваю! — возмутился повар. — У меня тут соус!

— Какой соус? Вы яйца варите.

— Вот именно! К яйцам нужен соус! Ты понимаешь что-нибудь в кулинарии, девочка? Или у вас в Кракове яйца едят просто так?

— У нас в Кракове их едят с майонезом, — невозмутимо ответила Анна.

Месье Лоран хотел ответить что-то едкое, но его перебила Мария, которая как раз выглянула в окно:

— О, Бриггс уже выгнал машину из гаража. Наверное, мистер Карлайл скоро спустится.

Джеймс Карлайл действительно спускался. Его шаги раздались на лестнице ровно в семь пятьдесят. Это был крупный мужчина с квадратной челюстью, песочного цвета волосами, уже тронутыми сединой на висках и взглядом человека, который привык к тому, что его приказы исполняются еще до того, как он их озвучит. Он носил костюмы от Anderson & Sheppard, галстуки от Hermes и часы Patek Philippe. Он построил свою империю с нуля, начав с небольшой фирмы по ремонту крыш в Бирмингеме и теперь его компания выигрывала тендеры на строительство мостов, больниц и правительственных комплексов. Джеймс Карлайл был олицетворением редкого типа британского богатства, которое не кричит о себе, но при этом видно за версту.

— Доброе утро, Уилкс, — произнес он, проходя в столовую и беря со стола «Файнэншл Таймс».

— Доброе утро, сэр. Письмо с Даунинг-стрит сегодня наверху.

— Опять? — Карлайл хмыкнул, разворачивая газету. — Надеюсь, на этот раз они не будут просить меня спонсировать ремонт их чертовой канцелярии. Я не раздаю милостыню.

— Я не вскрывал, сэр. Но конверт толще обычного. Возможно, это приглашение на рождественский прием.

— Посмотрим. — Он отхлебнул кофе и поморщился. — Уилкс, передайте Лорану, что кофе сегодня горчит.

— Передам, сэр.

Дворецкий, разумеется, ничего не передал. Он знал, что кофе не горчит, а утро мистера Карлайла просто началось не с той ноги. Возможно, из-за вчерашнего телефонного разговора с министром транспорта, который Уилкс случайно услышал, проходя мимо кабинета. Фраза «срыв сроков» прозвучала трижды. Этого было достаточно, чтобы испортить настроение любому строительному магнату.

За окном, в саду, Бриггс протирал лобовое стекло «Ровера» замшевой тряпкой и ворчал себе под нос. Он ворчал всегда — это был его способ общения с миром. Даже когда он был доволен, он ворчал. Даже когда миссис Хэтэуэй угощала его своим фирменным лимонным кексом, он ворчал («слишком много сахара, Пат, ты меня в могилу загонишь»), хотя съедал три куска. Сейчас его волновал снег, который обещали синоптики. Снег в Лондоне Это катастрофа. Два сантиметра осадков и город встает в пробках, поезда опаздывают, а клиенты нервничают. А у Карлайлов сегодня был запланирован вечерний прием. Не большой. Человек на сорок, но важный: партнеры из Дубая, пара пэров, директор Национальной галереи и кто-то из «Ковент-Гардена» по линии миссис Карлайл. Бриггс должен был развезти приглашения еще вчера, но три из них вернулись с пометкой «адресат не найден» и теперь он переживал, не напутал ли чего с индексами.

В доме тем временем проснулась Тереза Карлайл. Она появилась на лестнице легкая, почти невесомая, как и подобает бывшей приме-балерине. В сорок девять лет она все еще двигалась так, словно пол под ее ногами был не наборным паркетом, а сценой «Ковент-Гардена». Хореограф — это не профессия. Это диагноз. Она видела мир в движении: ветер за окном был не просто погодой, а танцем листьев, официант, несущий поднос, — па-де-де с гравитацией, ее собственная дочь, спускающаяся по лестнице... Кстати, о дочери.

Тереза обернулась к Уилксу:

— Белль уже встала?

— Мисс Арабелла еще у себя, мадам. Горничная доложила, что она проснулась в семь и попросила чай. Сейчас, вероятно, читает.

— В семь утра? — Тереза удивленно приподняла бровь. — Что читает?

— «Грозовой перевал», мадам. В третий раз.

Миссис Карлайл вздохнула. Ее дочь была умна, начитанна и красива: длинные каштановые волосы, лазурно-голубые глаза, точеная фигура, но с некоторых пор Терезу беспокоило в ней что-то такое, чему она не могла подобрать названия. Белла не была бунтаркой. Она не была замкнутой или депрессивной. Она была... отсутствующей. Словно часть ее мыслей всегда находилась где-то еще, за пределами этого безупречного особняка, за пределами этого сада, этого города, этой жизни.

Тереза прошла в комнату для завтраков, где уже сидел Джеймс, уткнувшись в финансовый раздел «Таймс». Она легко коснулась губами его виска и опустилась на стул напротив. Анна немедленно налила ей чай эрл грей без молока с двумя каплями лимонного сока и подвинула тарелку с тостом.

— Сегодня репетиция? — спросил Джеймс, не поднимая глаз.

— Да. Младшая группа в двенадцать, потом взрослые в три. И вечером прием. Ты не забыл?

— Я ничего не забываю. — он перевернул страницу.

— Конечно. — она улыбнулась уголком губ. — Именно поэтому ты в прошлый вторник забыл, что у нас ужин с епископом.

Джеймс поднял глаза от газеты и посмотрел на жену. Его взгляд смягчился.

— Я не забыл. Я решил, что епископ подождет. У меня были дела поважнее.

— Какие?

— Я смотрел, как ты спишь.

Тереза моргнула. Она не ожидала такого ответа. Это было так не в стиле Джеймса Сентиментальность он обычно оставлял за дверью спальни и даже там она была дозированной, как дорогой коньяк. Она не сразу нашла что сказать. А когда нашла, момент уже прошел. Джеймс снова уткнулся в газету, допил кофе и поднялся из-за стола.

— Я уехал. Уилкс, скажите Бриггсу подавать машину.

— Уже подана, сэр.

— Отлично. И передайте Лорану, что яйца сегодня были почти идеальны. Почти.

— Передам, сэр.

Наверху, в своей комнате, Арабелла Карлайл перевернула страницу и зевнула. За окном начинался снег. Первый в этом декабре. Она этого еще не видела. Она была в Йоркшире, на вересковых пустошах, вместе с Хитклифом и Кэтрин. Реальность подождет.

Стук в дверь был тихим, почти извиняющимся. Так стучала только Мария, младшая из сестер-горничных. Анна позволяла себе два четких, деловитых удара. У Марии же выходило что-то нерешительное, словно она до последнего сомневалась, имеет ли право беспокоить.

— Мисс Арабелла? — голосок просочился сквозь дверь тоненькой струйкой. — Миссис Карлайл просит вас спуститься к завтраку.

Арабелла нехотя оторвалась от книги. За окном и правда шел снег. Первые робкие хлопья кружились над садом, цепляясь за голые ветки деревьев и мгновенно тая на каменной чаше фонтана. Она сунула ноги в мягкие балетки, валявшиеся у кровати, накинула на плечи кардиган крупной вязки (единственную вещь в ее гардеробе, которая стоила меньше трехсот фунтов), которым она дорожила больше, чем всеми платьями от Вивьен Вествуд вместе взятыми и вышла в коридор.

Малая столовая встретила ее запахом тостов и легкого разочарования. Джеймс Карлайл уже уехал, его стул сиротливо пустовал во главе стола, а на тарелке, прикрытой серебряной крышкой, лежал нетронутый грейпфрут. Тереза сидела у окна с чашкой чая и просматривала какие-то бумаги.

— Доброе утро, мам.

— Доброе, дорогая. — Тереза отложила листы и жестом указала на стул напротив. — Садись. Яйца скоро совсем остынут, а ты знаешь, как Лоран ненавидит то, что его работу недооценивают в этой семье.

Арабелла усмехнулась, усаживаясь и наливая себе чай.

— Я дочитывала главу. Хитклиф как раз собирался сбежать. Не могла же я бросить его на середине.

— Ты читаешь эту книгу в третий раз. Могла бы и бросить.

— В четвертый, если быть точной. И нет, не могла. — она взяла с тарелки тост и принялась намазывать его абрикосовым джемом, сваренным лично месье Лораном прошлым летом. — О чем ты хотела поговорить?

Тереза чуть склонила голову, разглядывая дочь с тем особым, изучающим выражением, с которым она обычно смотрела на новых учениц в балетном классе, оценивая осанку, пластику, потенциал.

— Сегодня вечером прием. Ты помнишь?

— Трудно забыть. Бриггс третий день ворчит про какие-то индексы, а Уилкс ходит с таким лицом, будто ожидает визита королевы.

— Королева, увы, не придет. — Тереза сделала глоток чая. — Но будут Эшфорды. И лорд Блэквуд с племянником. И, кажется, сын виконта Девоншира, что учится в Кембридже на факультете международных отношений.

Арабелла перестала жевать. Ее лазурно-голубые глаза сузились, как у кошки, заметившей что-то подозрительное на горизонте. Она слишком хорошо знала этот небрежный, светский, с легкой поволокой тон. Тон, которым ее мать сообщала о вещах, которые на самом деле были тщательно спланированы за несколько недель.

— И почему, — произнесла она медленно, — мне кажется, что ты сейчас скажешь что-то, что мне не понравится?

Тереза улыбнулась краешком губ. Улыбка была теплой, материнской.

— Я просто подумала, что тебе стоит расширить круг общения. Ты целыми днями сидишь с книжкой... Это прекрасно, но-..

— Но? — Арабелла отодвинула тарелку. Аппетит внезапно пропал.

— Но тебе семнадцать. Через год ты окончишь школу и перед тобой откроется много возможностей. Новые люди, новые знакомства. Сын виконта, говорят, очень хорош собой. И умен. Играет в поло.

Арабелла издала короткий смешок. Поло. Разумеется. Все они играют в поло. Или в регби. Или занимаются греблей в Оксфорде. У всех безупречные манеры, правильные галстуки и будущее, расписанное до пенсии: сначала Итон, потом Кембридж, потом место в семейном бизнесе или в Парламенте, потом выгодная женитьба и дом в Котсуолдсе.

— Мам, — она отодвинула чашку и сложила руки на столе, — ты ведь не пытаешься устроить мою личную жизнь?

— Боже упаси. — Тереза прижала ладонь к груди в жесте оскорбленной невинности. — Я просто хочу, чтобы ты не пряталась. Ты красивая, умная девушка. Ты умеешь поддерживать разговор на трех языках и цитируешь Шекспира. Почему бы тебе не показать это кому-то, кроме меня, прислуги и детей-сирот из младшей балетной группы?

— Мне нравятся дети из балетной группы. Они хотя бы не обсуждают процентные ставки и не хвастаются, чей папа купил более длинную яхту.

— Белль.

— Мам. — она посмотрела на Терезу долгим, спокойным взглядом. — Я спущусь. Я надену платье, которое ты выбрала, туфли, которые мне жмут и буду улыбаться всем этим как ты их назвала? Знатным мальчикам. Я даже поговорю с ними о погоде и об Ирландском вопросе, если потребуется. Но ты не можешь заставить меня влюбиться в кого-то из них. Это не балет. Здесь ты не хореограф.

Повисла пауза. Тереза молча смотрела на дочь. В ее глазах мелькнуло что-то, чего Арабелла не ожидала. Не раздражение. Даже не огорчение. Скорее странная, почти неуловимая тень узнавания. Словно она смотрела не на дочь, а на собственное отражение двадцатипятилетней давности. — Знаешь, — произнесла она наконец, — когда я познакомилась с твоим отцом, я тоже не хотела иметь с ним ничего общего. Он был строителем. Грубым, прямолинейным, совсем не из моего мира. Моя мать пригласила его на прием. Он тогда выиграл тендер на реконструкцию театра в Бирмингеме и я должна была быть с ним любезна. Просто любезна. Ничего больше.

— И что случилось? — спросила Арабелла, хотя она слышала эту историю десятки раз.

— Он рассмешил меня. — Тереза пожала плечами. — Все вокруг говорили о пустяках, а он посмотрел на люстру в фойе и сказал: «Если бы я строил этот театр, я бы повесил ее на полметра левее. Иначе балка не выдержит». И оказался прав. Через три года люстра рухнула. К счастью, не во время спектакля.

Арабелла улыбнулась. Она любила эту историю. Но сейчас она слышала в ней другой подтекст.

— Ты хочешь сказать, что я могу встретить своего будущего мужа сегодня вечером?

— Я хочу сказать, — Тереза встала и легко коснулась плеча дочери, проходя мимо, — что жизнь удивительнее любого балета. И иногда партия, которая кажется тебе скучной, оборачивается чем-то совсем иным. А теперь доедай тост. У меня репетиция, так что я должна уехать. Буду только к вечеру.

Она вышла из столовой, оставив Арабеллу наедине с остывающим чаем и странным, тревожным чувством. Снег за окном усилился. Он валил до самого полудня, а потом внезапно перестал, будто кто-то там, наверху, захлопнул люк. Оставил после себя аккуратный белый слой в два пальца, припорошивший тисы и карнизы.

К двум часам дня дом гудел, как растревоженный улей перед роением. Миссис Хэтэуэй курсировала между этажами со скоростью гоночного болида, раздавая указания направо и налево. В парадной гостиной уже расставили дополнительные столики для канапе, проверили электрические подсвечники, а Уилкс лично проинспектировал каждую рюмку на предмет разводов от воды. Месье Лоран оккупировал верхнюю кухню и прилегающую к ней буфетную. Оттуда доносились звуки: что-то взбивали, что-то обжаривали во фритюре, что-то с пылом и страстью толкли в ступке. Один раз грохнуло так, что Анна, убиравшая в библиотеке, подпрыгнула на месте.

— Ничего страшного, — прокомментировала миссис Хэтэуэй, не отрываясь от списка гостей. — Лоран просто уронил противень с профитролями. Будет еще как минимум два раза.

Бриггс, который зашел в дом через черный ход, чтобы забрать термос с чаем, пробурчал:

— Лучше б он уронил свои улитки. Терпеть их не могу. Скользкая гадость.

— На сегодня улиток не будет, — сухо ответила экономка. — У нас не французский ресторан, а приличный английский дом.

— Вот и славно. — Бриггс водрузил на нос запотевшие очки и удалился обратно в гараж, где ему предстояло до блеска надраить автомобиль на случай, если кого-то из гостей придется встречать у ворот или отвозить домой.

Арабелла тем временем сидела у себя в комнате и рассматривала платье, которое для нее приготовила горничная. Платье висело на дверце гардероба, как гость, которого не звали, но который все равно пришел. Темно-синее, из тяжелого шелка, с открытыми плечами и юбкой. Красивое. Бесспорно.

Она уже приняла ванну, высушила волосы и теперь сидела перед зеркалом в шелковом халате, лениво перебирая украшения в шкатулке. Жемчуг? Слишком по-бабушкински. Бриллианты? К такому платью? Перебор. В итоге она остановилась на простых серебряных серьгах, которые подарил отец на шестнадцатилетие, которые ничего особенного из себя не представляли, но хотя бы не оттягивали мочки ушей.

Снизу донесся знакомый звук открывающейся входной двери и приглушенный голос Уилкса:

— Добрый вечер, сэр. Миссис Карлайл еще не вернулась. Прикажете подать аперитив?

— Позже, Уилкс. Сначала душ.

Джеймс. Вернулся раньше обычного, значит, совещание с подрядчиками прошло либо очень хорошо, либо очень плохо. По звуку его шагов Арабелла определила, что, скорее, первое. Она вздохнула, встала и принялась натягивать платье. Молния на спине заела ровно посередине. В том самом месте, до которого невозможно дотянуться самой, как ни выворачивай руки. Пришлось вызывать Марию.

Горничная явилась через минуту, раскрасневшаяся от беготни, но довольная: ей нравилась предпраздничная суета.

— Ой, мисс, какое красивое! — выдохнула она, ловко справляясь с молнией. — Вам очень идет. Прямо как

— Как манекен в каком-нибудь бутике? — подсказала Арабелла с кривой усмешкой.

Мария смутилась.

— Я хотела сказать как принцесса.

— Это одно и то же, Мария. Принцессы — это просто куклы, которым разрешают выходить из витрины по особым случаям.

Мария не нашлась что ответить и тихо выскользнула за дверь. Арабелла еще раз оглядела себя в зеркале. Принцесса. Ну-ну.

В половине пятого к дому подъехал черный «Бентли». Тереза вышла из машины и даже видавший виды Бриггс, открывший ей дверцу, на секунду замер, забыв про свое обычное ворчание. Выглядела она действительно ослепительно. Серебристо-серое платье, струящееся, с глубоким декольте и длинным рукавом, расшитым мельчайшим бисером, который переливался при каждом движении, словно чешуя рыбы, сидело на ней так, будто было создано не портным, а каким-то высшим существом. Волосы, уложенные в сложную, но небрежную на вид прическу, открывали шею и подчеркивали скулы. От нее пахло чем-то цветочным и одновременно терпким. Новые духи, которые она привезла из салона.

— Бриггс, — произнесла она, заметив его ошарашенное лицо, — закройте рот.

— Виноват, мадам, — пробормотал он, приходя в себя. — Просто вы Снег на улице, а вы как весна.

— Бриггс, вы становитесь поэтом. Это все чай миссис Хэтэуэй?

Она прошелестела в дом, оставляя за собой шлейф аромата и ощущение того, что воздух в холле стал чуть более разреженным. Уилкс, стоявший у дверей с обычным своим невозмутимым видом, чуть заметно приподнял бровь.

— Добрый вечер, мадам. Мистер Карлайл уже наверху, переодевается. Мисс Арабелла также готова.

— Чудесно. Уилкс, скажите Лорану, что канапе с копченым лососем должны быть поданы не раньше семи. Если он выставит их сейчас, они заветрятся, и гости будут жевать резину.

— Я уже передал ему, мадам. Он ответил, что скорее отрубит себе руку, чем позволит лососю заветриться.

— О боже. — Тереза улыбнулась. — Надеюсь, до членовредительства не дойдет. У нас сегодня важный вечер.

Она поднялась наверх, чтобы поправить макияж перед зеркалом в спальне и столкнулась на лестнице с мужем. Джеймс как раз выходил из гардеробной, застегивая запонки с гербом Карлайлов, которые он надевал только на мероприятия с участием титулованных особ. В смокинге он выглядел внушительно и чуточку опасно. Как медведь, которого зачем-то обрядили во фрак и выпустили на сцену.

Он остановился на полпути и посмотрел на жену. Долго. Молча. Потом присвистнул. Совсем не по-светски, а так, как свистел когда-то молодой прораб на стройке, увидев что-то, что ему очень понравилось.

— Тереза, — произнес он наконец, — если этот прием затянется дольше чем на два часа, я лично выгоню всех гостей к чертовой матери.

— И по какой же причине?

— По причине того, что я хочу, чтобы моя жена принадлежала только мне, а не чужим людям, которые будут пялиться на нее весь вечер.

Тереза рассмеялась.

— Джеймс. Пора бы уже научиться делиться.

— Никогда. — он шагнул к ней, взял за руку и поцеловал запястье. — Ладно, идем. Где наша дочь? Я хочу, чтобы она тоже это увидела.

— Что «это»?

— Как ее мать выглядит так, будто ей снова двадцать пять.

— Джеймс Карлайл, ты безнадежен.

— Знаю, — ответил он, и в его голосе не было ни капли сожаления.

Арабелла спустилась в гостиную ровно в тот момент, когда родители вышли из спальни. Она замерла на последней ступеньке лестницы, увидев мать, и невольно улыбнулась.

— Вау, мам. Это платье... Оно просто создано для скандала. Папа, ты уже видел?

— Видел, — мрачно ответил Джеймс. — И уже придумываю, как отвадить от нее всех этих лордов и виконтов. Может, сказать им, что у нее заразная болезнь?

— Отлично, — кивнула Арабелла. — Тогда я тоже скажу, что у меня заразная болезнь. И мы обе останемся наверху, а ты пойдешь развлекать гостей в одиночку.

— Вот только не надо меня шантажировать, юная леди. — Джеймс погрозил ей пальцем, но глаза его смеялись. — Твоя мать права. Тебе пора выходить в свет. Ты слишком красива, чтобы прятаться.

Арабелла вздохнула. Третий раз за день ей говорят, что она красива и должна себя «показать». Если бы за каждое такое замечание платили фунт, она бы уже могла позволить себе собственную квартиру где-нибудь в Сохо и забыть про все эти приемы.

— Ладно, — сказала она, беря под руку отца. — Но у меня есть условие. Если сын виконта окажется занудой, а лорд Блэквуд начнет обсуждать охоту, я имею полное право сбежать через полчаса.

— Договорились, — кивнул Джеймс.

— Даже не надейся, — одновременно с ним произнесла Тереза.

Родители переглянулись. Джеймс пожал плечами:

— Прости, Белль. Кажется, у нас конфликт интересов. Предлагаю компромисс: час. Час ты терпишь, а потом я сам придумаю, как тебя вытащить.

— Два часа, — вмешалась Тереза. — Иначе какой смысл вообще затевать этот прием?

— Полтора, — твердо сказала Арабелла. — И не минутой больше.

— Полтора, — согласилась Тереза после паузы. — Но ты должна потанцевать хотя бы с двумя кавалерами. Тремя, если один из них окажется тем самым принцем на белом коне.

— Мам, принцев в Лондоне осталось не так много. Разве что Чарльз Но он, кажется, занят.

Джеймс хохотнул и напряжение, которое незримо висело в воздухе с самого утра, наконец рассеялось. Они спустились в гостиную втроем. Эффектное трио: крупный, уверенный мужчина, женщина в сверкающем платье и тоненькая девушка.

Часы в холле пробили шесть. До прибытия первых гостей оставался час. За окнами медленно сгущались декабрьские сумерки и сад, укрытый снегом, казался декорацией к какой-то зимней сказке... Наверное, к «Щелкунчику». В доме пахло хвоей от еловых веток в вазах, которые распорядился поставить дворецкий и горячим воском от настоящих декоративных свечей. .

Арабелла отошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Снег снова начинался — мелкий, почти невидимый, как сахарная пудра.

— Белль! — голос матери вырвал ее из задумчивости. — Иди сюда, я хочу поправить тебе прическу. И проверь, не жмут ли туфли. Ты же знаешь, если ты будешь хромать, лорд Блэквуд решит, что у тебя подагра.

— Лорду Блэквуду восемьдесят два, мам. Он сам еле ходит.

— Вот именно. Он единственный, кто заметит. Но заметит обязательно.

Арабелла закатила глаза, но послушно отошла от окна.

Первые гости прибыли ровно в семь. Лондонский высший свет был пунктуален, как королевский гвардеец на посту: опоздать на прием к Карлайлам считалось дурным тоном, прийти раньше — провинциальной невоспитанностью. Уилкс, который успел переодеться в идеально выглаженный парадный фрак, встречал каждого у дверей полуулыбкой.