Goodbye, light
Гостиная наполнялась постепенно, как бокал шампанского. Сначала пена светских приветствий, потом золотистая жидкость непринужденных разговоров. Дамы в платьях от Маккуина и Эрдем, джентльмены в смокингах, сшитых на Сэвил-Роу Все они двигались с чуть замедленной грацией людей, которые никогда никуда не спешат, потому что мир и так вращается вокруг них. Воздух в гостиной стал плотным от смеси духов. Шанель 5 спорил с чем-то восточным и пряным, а сверху наслаивался аромат еды на фуршетном столе.
Лорд Блэквуд, восьмидесятидвухлетний патриарх с тростью черного дерева и лицом, напоминавшим старую кожаную перчатку, оккупировал кресло у камина и немедленно начал рассказывать кому-то из младших Эшфордов о своем последнем сафари в Кении. Его голос, скрипучий, как несмазанная дверь, разносился по всей гостиной, перекрывая даже звон бокалов.
— ...и тогда этот лев, представьте себе, выходит прямо на меня, а у меня в руках только винтовка и чертовски неудобные бинокль...
— О боже, — прошептала леди Эшфорд-старшая своей соседке, даме с рубиновым колье, которая, судя по отсутствующему выражению лица, уже мысленно была где-то в другом месте, — он опять про льва. В прошлый раз лев был тигром. И дело было в Индии.
— Старость, дорогая, — так же тихо ответила дама с рубинами, делая глоток шампанского. — Говорят, в следующем месяце он вообще перепутает сафари с охотой на лис в Лестершире. Будет уверять, что стрелял в жирафа.
Арабелла стояла у колонны, сжимая в руке бокал с шампанским, к которому она едва притронулась. Ей было душно. Не физически, а как-то иначе. Словно сам воздух этого вечера был слишком густым, слишком насыщенным чужими амбициями, чужим тщеславием, чужими разговорами о людях, которых нет в комнате. Она поймала обрывки фраз:
— ...вы слышали, Хэмптон-Смиты взяли на стажировку какого-то американского мальчишку? Говорят, сын их делового партнера. Совершенно невоспитанный тип...
— ...а я слышала, что он отказался. Представляете? Отказался от стажировки у Хэмптон-Смитов! Говорят, там был жуткий скандал. Кто-то кого-то послал. Прямо за обедом. Дикость какая...
Арабелла навострила уши, но продолжения не услышала. Разговор перетек в другое русло. Уже обсуждали какую-то сделку с недвижимостью в Дубае.
Она перевела взгляд на другой конец гостиной. Там, у окна, стоял высокий, статный парень с черными как смоль волосами. Он не говорил. Он слушал. Вернее, делал вид, что слушает, пока какой-то пожилой джентльмен с бакенбардами что-то втолковывал ему, энергично жестикулируя. Но даже с другого конца зала Арабелла видела, что его глаза: темные, глубокие, с пляшущими в них озорными искрами смотрят куда-то сквозь собеседника. Словно он был здесь и не здесь одновременно. Словно весь этот прием был для него чем-то вроде скучного спектакля, который он смотрел из вежливости, но не собирался аплодировать.
Она поняла, что пялится. И он это понял.
Их глаза встретились. Он ухмыльнулся. Так, словно они с ней были единственными людьми в этой комнате, кто понимал, насколько все происходящее абсурдно. И эта ухмылка была настолько откровенной, настолько лишенной светской притворности, что Арабелла на секунду забыла, где находится.
— Мам, — прошептала она, отыскав Терезу в толпе. Та как раз обменивалась любезностями с женой какого-то пэра. — Кто это? У окна. Черные волосы.
Тереза бросила быстрый взгляд в указанном направлении, и ее лицо на мгновение утратило светскую безмятежность.
— Ах, этот. — Она чуть поморщилась, словно речь шла о неудачном соусе, который подали к рыбе. — Это Люциан. Люциан Вейн. Прибыл с Миллерами, но, насколько я знаю, не является их прямым родственником. Говорят, его отчислили из двух университетов в Америке. Не то за драку, не то за что-то похуже. Репутация у него, скажем так, не салонная. Держись от него подальше, Белла.
— Почему? — Этот вопрос вырвался у Арабеллы раньше, чем она успела подумать.
Тереза посмотрела на дочь долгим, испытующим взглядом.
— Потому что такие мальчики, как он Это катастрофа. Ураган. Они появляются из ниоткуда, переворачивают все вверх дном и исчезают, оставляя после себя одни руины. Я таких повидала. Держись подальше, — повторила она и вернулась к разговору с незнакомой Арабелле женщиной.
Белль не двинулась с места.
Люциан Вейн. Даже имя звучало как вызов. Как строчка из какого-то романа, который матери запрещают читать дочерям. Она снова посмотрела на него. Он все еще стоял у окна, но теперь один. Пожилой джентльмен с бакенбардами куда-то исчез. Люциан вертел в пальцах бокал и свет от люстры преломлялся в гранях хрусталя, отбрасывая крошечные радуги на его смуглую кожу. Он был высок и держался с расслабленной, почти ленивой уверенностью человека, которому плевать на правила, потому что он не собирается здесь задерживаться.
Арабелла сама не заметила, как оказалась рядом. Ноги сами понесли ее через зал, лавируя между гостями, словно она была не дочерью хозяйки дома, а мотыльком, летящим на огонь.
— Вы не танцуете? — спросила она, останавливаясь в двух шагах от него.
Люциан медленно повернул голову. Его глаза оглядели ее с ног до головы. Не оценивающе. Скорее... с любопытством.
— А вы всегда начинаете разговор с незнакомцами столь прямолинейно? — его голос был низким, с хрипотцой, и в нем слышался легкий американский акцент, который он, кажется, и не пытался скрывать.
— Только с теми, кто выглядит так, будто предпочел бы оказаться где угодно, но не здесь.
Он хмыкнул.
— Что ж. Справедливо. — он отпил из бокала. — Нет, я не танцую. Танцы Это ритуал. А ритуалы Это попытка придать смысл бессмысленному. Зачем кружиться по паркету, если можно просто стоять и наслаждаться шампанским?
— Шампанское здесь не самое лучшее, — заметила Арабелла. — Отец заказал «Вдову Клико», хотя я советовала «Болланже».
Люциан приподнял бровь. На этот раз в его взгляде мелькнуло нечто похожее на интерес.
— Вы разбираетесь в шампанском?
— Я разбираюсь в том, что мне нравится.
Он улыбнулся. На этот раз по-настоящему, не ухмылкой, а улыбкой, которая на секунду сделала его лицо почти мальчишеским. Но через мгновение улыбка исчезла и перед ней снова стоял циничный, дерзкий парень, о котором предупреждала мать.
— Значит, вы Арабелла Карлайл, — произнес он. — Дочь хозяев? Та самая девочка, которую сегодня пытаются выдать замуж за сына виконта.
— Я не знаю, кто вам это сказал, но...
— Я умею слушать. — Он постучал пальцем по своему уху. — Полезный навык. Особенно когда вокруг столько людей, которые говорят слишком громко и думают, что их никто не слышит. Кстати, он стоит вон там, у камина. Нервничает. Видимо, наслышан о вашей красоте.
Арабелла почувствовала, как краска приливает к щекам.
— А вы, значит, Люциан Вейн. Кого отчислили из двух университетов и с позором выгнали из Америки?
— О, так вы обо мне слышали. — он ничуть не смутился. Даже не сделал вид. — Польщен. Да, из двух. Первый был скучным. Второй еще скучнее. Я решил, что образование это не для меня. По крайней мере, в том виде, в каком его подают.
— И чем же вы занимаетесь? — Арабелла скрестила руки на груди, стараясь говорить холодно, но выходило плохо.
— В данный момент пытаюсь понять, почему самая интересная девушка на этом приеме тратит время на разговор со мной, хотя ее мать наверняка уже десять раз велела держаться от меня подальше.
Он смотрел на нее в упор. Слишком прямо. Слишком дерзко. Арабелла открыла рот, чтобы ответить что-то остроумное, но слова застряли в горле. Она не привыкла к такому. Она привыкла к вежливым комплиментам, к завуалированным намекам, к светским играм, где каждое слово завернуто в три слоя целлофана. А этот парень говорил так, словно никаких правил не существовало вовсе.
— Может быть, мне просто скучно, — сказала она наконец.
— Скучно, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Знаете, что я думаю о скуке? Это роскошь. Скучать могут только те, у кого нет настоящих проблем. Вот вы Что у вас за проблемы? Платье не сидит? Туфли жмут? Кавалер не звонит?
— Вы ничего обо мне не знаете, — резко ответила Арабелла. Голос ее дрогнул.
— О, я знаю достаточно. — он шагнул ближе. Теперь между ними было не больше полуметра. Она чувствовала запах его одеколона. — Я знаю, что вы, как и я, терпеть не можете все это. Притворство. Фальшь. Улыбки, за которыми ничего нет. Вы стоите у колонны с таким лицом, будто вас заставили проглотить лимон И вы правы. Это не жизнь. Это витрина. А вы в ней главный экспонат.
— Прекратите, — прошептала она.
— Почему? — он наклонился ближе, и его губы почти касались ее уха. — Потому что правда жжется? Привыкайте. Ваш уютный мирок Это картонный домик. Одно дуновение ветра и он развалится. А ветер уже в пути.
Арабелла отшатнулась, словно от пощечины. Ее глаза горели. Никто. Никто! Никогда не разговаривал с ней так. Словно она была не дочерью Карлайлов, а случайной прохожей. Словно ее статус, ее имя, ее положение ничего не значили.
— Вы... — начала она, но голос сорвался.
— Что? — он нагло, вызывающе улыбался, словно вся эта сцена доставляла ему искреннее удовольствие. — Скажите это. Ну же. Вы же хотите. Я вижу Вы красная, как помидор. Или вы боитесь, что мамочка увидит как вы потекли от такого плохого парня?
И тут что-то внутри Арабеллы лопнуло. Она не думала. Она действовала. Ее правая рука метнулась вниз, пальцы рванули ремешок туфли и в следующую секунду туфля уже летела по воздуху. Прямо. Точно. В цель. Звук удара вышел глухим и каким-то неприлично громким в наступившей вдруг тишине. Каблук врезался Люциану точно в лоб, чуть выше левой брови. Он покачнулся, но устоял. На его лице, только что сиявшем самодовольной ухмылкой, застыло выражение абсолютного, незамутненного изумления.
Он рассмеялся.
Громко, искренне, запрокинув голову. Смех прокатился по гостиной, как раскат грома, заставив всех замереть на полуслове.
Люциан перестал смеяться. Он поднял руку и потрогал ушибленный лоб. На пальцах осталась капелька крови. Совсем крошечная, но достаточно заметная в свете люстры. Тереза мгновенно подбежала к дочери, обхватывая ее плечи ладонями.
— Ну что ж, мисс Карлайл, — произнес он, и его губы снова изогнулись в ухмылке. — Похоже, я был прав.
— В чем?
Люциан развернулся и медленно, не торопясь, направился к выходу, оставив вопрос Арабеллы без ответа. Гости расступались перед ним, как вода перед носом корабля. Он шел, не глядя ни на кого и только у самых дверей обернулся.
Их взгляды встретились. Доля секунды. Но этого хватило.
Дверь закрылась. В гостиной повисла звенящая, осязаемая, как натянутая до предела струна, тишина. А потом кто-то ахнул. Кажется, леди Эшфорд. Шепотки поползли по залу, как змеи по траве. Они шипели, переплетались, множились:
— Вы видели?..
— Прямо в лоб!..
— Боже мой, она же могла его убить!..
Пока Тереза все еще с румяными щеками переваривала произошедшее, Джеймс Карлайл медленной поступью подошел к валявшейся на полу туфле и поднял ее. Он смотрел на дочь с таким осуждением и яростью, что Белль опустила глаза в пол. Его лицо, покрасневшее от злости, цветом напоминало лежащего на серебряном блюде, среди остальных закусок, омара с сырной начинкой. Он ничего не сказал, лишь кивнул дворецкому. Тот подлетел к Арабелле, подхватив ее под локоть и немедленно вывел из бальной залы, скрывая от глаз любопытных гостей и наверняка уж чересчур острых языков, прерывая все зарождающиеся сплетни.
Глава 3. Просто фамилия
Декабрь в Нью-Йорке — это отдельный вид безумия. Город, который никогда не спит, в преддверии Рождества начинает страдать коллективной бессонницей, переходящей в лихорадочный, почти истерический блеск. Ледяной ветер с Гудзона больше не пахнет разогретым асфальтом и уличной едой. Он кусается. Хлещет по щекам колючей ледяной крупой и забирается под шарфы. Но ньюйоркцам плевать. Они натягивают шапки по самые брови, заматываются в кашемир и шерсть, высыпаясь на улицы, потому что декабрь — это не месяц. Это состояние. Это когда воздух пахнет жженым сахаром от тележек с каштанами, хвоей от елочных базаров, развернувшихся на каждом углу и чем-то пряным, с ароматом корицы, что ветер тащит из открывающихся дверей кофеен и пекарен. Гирлянды оплетают фонарные столбы, словно светящийся плющ. Витрины на Пятой авеню сходят с ума в соревновании «кто дороже и ослепительнее». Самая густая, самая липкая, самая коммерческая магия, какую только можно вообразить! При этом самая настоящая. Потому что даже самый циничный житель этого города, тот, что пьет утренний кофе с видом человека, который уже все повидал и ничему не верит, нет-нет да и замедлит шаг у какой-нибудь особенно наглой инсталляции с двигающимися оленями, почувствовав что-то отдаленно похожее на... ну, может, не радость. Но что-то особенное.
Пентхаус Дрейков встретил декабрь во всеоружии.
Если летом эта квартира была царством прохлады, мрамора, стекла и кондиционированного воздуха с ароматом цитрусовых свечей, то к Рождеству она преобразилась. Марта расстаралась. Она уже давно выучила негласное правило: украшать дом нужно так, чтобы это выглядело: «дорого, но не вульгарно», «празднично, но не как в торговом центре», и Самое трудное
«Так, чтобы мистер Дрейк не скривился».
Последнее было почти невыполнимой задачей, потому что Джулиан Дрейк кривился на всё, что не являлось искусством, одобренным лично им. Но Марта знала подход.
Вместо крикливых красно-зеленых гирлянд из супермаркета она заказала в скандинавском дизайн-агентстве композиции из эвкалипта, белых амариллисов и веток голубики, припорошенных искусственным инеем. Они свисали с каминной полки, обрамляли огромное зеркало в холле и оплетали перила лестницы, спускаясь каскадом серебристо-зеленых листьев. В гостиной, прямо напротив картины Поллока, высилась ель. Настоящая, доставленная из Вермонта, высотой под три метра, источавшая густой, смолистый запах. Игрушки на ней висели исключительно стеклянные. Ручной работы, привезенные Джулианом из какой-то галереи в Мюнхене: серебряные шары, миниатюрные скрипичные ключи, крошечные копии знаменитых скульптур: торс Венеры Милосской, голова Нефертити, Дискобол. Никаких снеговиков и Санта-Клаусов.
Марта поправила одну из веток, отступила на шаг, прищурилась и осталась недовольна. Чуть-чуть. На верхушке, там, где должна была быть звезда, пока что сиротливо торчал голый штырек. Звезду еще не доставили. Это была не простая звезда. Это была работа какого-то современного венецианского стеклодува, которого Джулиан лично выбрал из каталога. Ее везли из Италии уже третью неделю и она, по заверениям секретарши старшего Дрейка, должна была прибыть сегодня, не позже полудня. Марта взглянула на часы. Полдень через десять минут. Она вздохнула и отправилась на кухню проверять, как там дела у приходящего повара.
Повар был новенький. Звали его Патрик. Он был французом лишь на четверть, но эту четверть он эксплуатировал с безжалостностью, достойной потомственного ресторатора из Лиона. Его наняли специально для рождественского периода, чтобы разгрузить основного шефа, который уехал к семье в Вермонт для празднования Рождества. Марта относилась к нему с настороженностью. У Патрика была привычка напевать оперные арии, пока он разделывал утку и эта привычка действовала ей на нервы. Благо, готовил он превосходно, этого не отнять. Сейчас он колдовал над закусками для сегодняшнего вечера: крошечные тарталетки с копченым лососем и кремом из хрена, канапе с паштетом из инжира и прошутто, миниатюрные профитроли с сыром рокфор. Все это должно было отправиться не на семейный ужин, а в галерею. На благотворительный рождественский аукцион, который Джулиан устраивал каждый год в середине декабря.
— Марта, дорогая, — начал Патрик, не оборачиваясь, но каким-то образом почувствовав ее присутствие. — Попробуйте мусс. Мне кажется, я переложил мускатного ореха.
Марта взяла с подноса крошечную серебряную ложечку, зачерпнула мусс, попробовала и прикрыла глаза. Божественно. Но она не собиралась говорить ему об этом. Он и так был слишком самоуверен.
— Сойдет, — сухо сказала она. — Но мистер Дрейк не любит мускатный орех. Уберите его в следующий раз.
Патрик прижал руку к груди, всем своим видом изображая смертельную обиду. Марта покинула кухню прежде, чем он успел разразиться монологом о том, что ее вкусовые рецепторы загублены американским фастфудом. У нее не было времени на театральные сцены. Сегодняшний вечер требовал подготовки.
Наверху было тихо. Подозрительно тихо. Элеонора уехала еще утром. То ли в спа-салон, то ли на благотворительную встречу какого-то дамского клуба. Джулиан с восьми утра был в галерее, лично контролируя развеску картин для аукциона и сверяя список гостей. Арес... Марта остановилась у двери в его комнату и прислушалась. Тишина. Она постучала. Никто не ответил. Она чуть приоткрыла дверь и заглянула внутрь. Комната была пуста. Кровать заправлена, что само по себе было событием, обычно он оставлял ее в состоянии, напоминавшем поле боя. На стуле, на почетном месте, сиротливо лежал баскетбольный мяч. Марта прикрыла дверь и пошла дальше. Она не знала, куда ушел Арес Может, на пробежку, может, в спортзал, может, бродить по городу, но это было не ее дело.
В гостиной, под елкой, уже лежали подарки. Это были несколько коробок в плотной матовой бумаге от Тиффани, перевязанных белыми лентами. Элеонора умела упаковывать подарки так, что их жалко было открывать. В воздухе пахло хвоей, воском зажженных свечей и чем-то печеным, что доносилось из кухни. Марта в последний раз окинула гостиную взглядом. Почти идеально. Не хватало только этой чертовой звезды. И еще Ощущения мира. Настоящего мира. Не того, нарисованного, который свисал с веток в виде серебряных шаров, а того, который должен был воцариться в этой семье после бурного лета.
Она помнила тот обед. Помнила, как дрожали руки у миссис Дрейк, как Беатрис Хэмптон-Смит нервно теребила свое жемчужное ожерелье, а Малькольм пыхтел и отдувался, пытаясь сделать вид, что ничего не произошло. Она помнила, как мистер Дрейк-младший сказал «пошел ты» своему отцу и как это слово повисло в воздухе, словно дым от выстрела. А потом были недели тишины. Тяжелой, ледяной, почти невыносимой. В доме не разговаривали. Обменивались записками через нее, через Марту. «Передайте папе, что нужно заплатить за ту благотворительную вечеринку». «Передайте Аресу, что его присутствие на ужине обязательно». Она носила эти записки туда-сюда, как курьер в зоне боевых действий и все мечтала о том, чтобы это наконец закончилось.
И это почти закончилось. Не сразу. Где-то к концу сентября лед начал таять. Сначала Джулиан перестал хмуриться при упоминании имени сына. Потом Арес перестал демонстративно хлопать дверью, когда отец находился в гостиной. В октябре они впервые за несколько месяцев поужинали втроем и Марта, убиравшая тарелки, заметила, что Элеонора улыбалась. Не натянутой, светской улыбкой, а настоящей. В ноябре Джулиан даже появился на одном из матчей Ареса, просидел всю игру с каменным лицом и ни разу не прокомментировал увиденное, но сам факт его присутствия был сродни оливковой ветви победителю. Все-таки какие-то волшебные слова Элеоноры подействовали на его голову?
К декабрю слово «Лондон» и вовсе исчезло из домашнего лексикона. Никто не упоминал Хэмптон-Смитов, никто не говорил о стажировке, об искусстве, о будущем, которое Джулиан так тщательно спланировал для сына. Словно тот субботний обед был дурным сном, который все по молчаливому согласию забыли. Марта знала, что это ненадолго. Перемирие было хрупким, как и игрушки на елке. Одно неловкое движение и оно разобьется. Но пока все молчали. И в этом молчании был своего рода покой.
Часы в холле пробили полдень. Приехала Элеонора. Она вошла в гостиную с мороза, раскрасневшаяся, пахнущая зимой и духами, сразу заметила пустую макушку ели.
— Еще не доставили? — спросила она, стягивая перчатки и бросая их на консольный столик у входа.
— С минуты на минуту, мадам, — отозвалась Марта.
— Конечно. — Элеонора усмехнулась и подошла к елке, поправила одну из веток, с которой на пол слетела горстка искусственного инея. — Знаешь, Марта, в детстве у нас дома была звезда из папье-маше. Ее сделала моя младшая сестра еще в школе. Она была кривая, вся в блестках и с одного боку у нее облезла краска. Но отец каждый год ставил ее на верхушку и говорил, что лучше нее на свете ничего нет.
Марта не нашлась, что ответить. Элеонора редко говорила о своем детстве. Она вообще редко говорила о чем-то, что было до Джулиана.
— Я сегодня видела в городе уличного музыканта, — продолжила Элеонора, отходя от елки и опускаясь в кресло. — Он играл «Тихую ночь» на саксофоне. Знаешь, так фальшиво, так пронзительно, что у меня слезы навернулись. Рождество Это странный праздник, правда? Вроде бы все вокруг кричит о мире и любви, а на деле...
Она не договорила. Марта понимала без слов. Потому что любовь, о которой писали в рождественских открытках, была не той любовью, что остывала в тарелках за семейными обедами. И это противоречие Между витринным блеском праздника и тихой, застарелой болью, что пряталась под этим блеском, как трещина под слоем позолоты, было, пожалуй, самой честной рождественской декорацией в этом доме.
Зазвонил телефон. Марта сняла трубку. Это был консьерж из лобби.
— К вам прибыл курьер, — доложил он.
— Слава богу, — выдохнула Марта.
Через пять минут звезда была водружена на верхушку. Венецианское стекло заиграло в свете люстры, отбрасывая на стены крошечные радужные блики. Элеонора посмотрела на нее и кивнула. Марта не смогла понять, что означал этот кивок. Одобрение, удовлетворение или что-то другое?
А через полчаса зазвонил телефон снова. На этот раз звонила секретарша Джулиана из галереи. Все готово. Аукцион начнется в семь. Персонал проинструктирован. Список гостей окончательно утвержден. Мистер Дрейк просил передать, что будет ждать семью к шести тридцати. Марта положила трубку и посмотрела на часы. До выезда оставалось четыре часа, а за окнами шел снег. Густой, декабрьский, обещающий, что это Рождество запомнится надолго.
Смех ворвался в холл раньше, чем те, кто его издавал. Дверь распахнулась, впуская облако морозного пара и двоих подростков, раскрасневшихся, запыхавшихся, в снегу. Арес в расстегнутом пальто, накинутом прямо на толстовку, и девушка Он тащил ее за руку, а она упиралась, хохотала, пытаясь высвободиться. Щеки у нее горели, светлые волосы выбились из-под шапки и прилипли к вискам, а в голубых глазах плясали чертики, которые, честно говоря, не вязались с ее ангельской внешностью.
— Пусти, Дрейк, я сказала, пусти! — она шлепнула его по плечу свободной рукой, но беззлобно.
— Не-а. Ты проиграла. Уговор есть уговор. — он захлопнул дверь ногой и наконец отпустил ее ладонь.
— Я не проиграла! Ты жульничал! Ты толкнул меня на том повороте!
— Я не толкал. Я сама поскользнулась! Ты сама виновата, Престон.
— Это жульничество, Дрейк! — Кейт стянула шапку и тряхнула головой. Светлые пряди рассыпались по плечам. — И вообще... — она осеклась, заметив, что они не одни.
Элеонора стояла в дверях гостиной, скрестив руки на груди и слегка приподняв бровь.
— Ой. — Кейт мгновенно выпрямилась и попыталась принять вид воспитанной юной леди. Получилось не очень. Снег на воротнике и съехавший набок шарф портили впечатление. — Здравствуйте, миссис Дрейк.
— Здравствуй, Кэтрин. — Элеонора перевела взгляд на сына. — Я так понимаю, прогулка удалась?
— Мы бегали наперегонки от Пятой авеню до дома, — сообщил Арес, стаскивая пальто. — Она утверждает, что я жульничал.
— Потому что это правда! — возмутилась Кейт. — Он меня толкнул!
— Она сама виновата, что надела такую обувь! Мам, скажи ей.
— Я не арбитр. — Элеонора подняла руки в жесте капитуляции. — Разбирайтесь сами. Но если вы собираетесь стоять в мокрой одежде и спорить, то хотя бы делайте это ближе к камину. Кейт, дорогая, давай пальто, Марта его повесит.
Марта возникла из ниоткуда и деликатно приняла у Кейт пальто. Та поблагодарила ее тихим, почти застенчивым голосом и принялась расшнуровывать ботинки. Арес свои просто сбросил, даже не развязывая, и тут же получил от матери выразительный взгляд.
— Что? — он пожал плечами. — Я спешу.
— Ты всегда спешишь. Подними обувь и поставь в сушилку. Ты не в раздевалке спортзала.
Он подавил вздох, но подчинился. Кейт, наблюдавшая эту сцену, тихо фыркнула.
— Что, Престон, смешно? — он подхватил ботинки и направился к гардеробной. — Вот выйдешь за меня замуж, будешь так же пилить.