Goodbye, light
На шестом лоте Джулиан повернулся к сыну.
— Иди сюда, — сказал он негромко, но твердо.
Арес шагнул к микрофону, чувствуя, как внутри все сжимается.
Шестым лотом была работа малоизвестного художника из Квинса. Городской пейзаж, написанный углем на крафтовой бумаге. Мрачный, резкий, с рваными линиями, которые складывались в силуэты пожарных лестниц и водосточных труб. Арес даже засмотрелся на него. Было в этой картине что-то настоящее, что напоминало ему улицы Гарлема. То, чего он не видел в абстракциях, которые так любил отец.
Торги за городской пейзаж шли бойко. Кто-то из галеристов, сидевших во втором ряду, поднял цену до восьмидесяти тысяч. Его перебил молодой человек в очках — начинающий коллекционер, как потом выяснилось, сын одного из партнеров Джулиана по бизнесу. Цена поднялась до ста десяти.
— Сто десять тысяч раз, — произнес Джулиан.
Арес стоял рядом и ждал.
— Сто десять тысяч Два.
Джулиан повернулся к сыну и протянул молоток. Тяжелый, с ручкой из черного дерева и серебряной пластиной с гравировкой названия компании. Именной молоток аукциониста, который, заказали много лет назад в Лондоне.
— Давай, — шепнул Джулиан. — Один удар. Четко и громко.
Арес взял молоток. Рукоятка была теплой от отцовской ладони. Он поднял его над подиумом и на секунду замер. Зал смотрел на него. Все эти люди, которые минуту назад аплодировали, которые покупали и продавали, которые тратили суммы, сравнимые с годовым бюджетом небольшого города Все они смотрели на него.
— Давай, — повторил Джулиан, на этот раз чуть громче.
Арес ударил. Звук вышел глухим, недостаточно звонким. Джулиан поморщился.
— Сильнее.
Второй удар. Лучше.
Молоток звякнул о деревянную подставку и по залу прокатилось эхо.
— Сто десять тысяч! Продано! — объявил Джулиан, и зал снова взорвался аплодисментами.
Арес стоял, сжимая молоток, и чувствовал, как краска приливает к лицу. Он ненавидел это. Ненавидел то, что отец устроил этот спектакль, не спросив его. Но еще больше он ненавидел то, что где-то глубоко внутри, в самой темной и потаенной части души, ему понравилось. Понравился этот звук. Понравилась власть, решать судьбу картины одним ударом. Понравилось, что зал аплодирует. Ему. Не отцу. Ему.
Он положил молоток на подставку и отошел обратно, на свое место за спиной Джулиана. Отец бросил на него быстрый взгляд и чуть заметно кивнул.
Седьмой лот разгорелся нешуточной борьбой. Это была картина маслом. Портрет женщины в красном, написанный в стиле, который искусствоведы называли «нео-фигуративизмом», а обычные люди — «странно, но красиво». Цена взлетела с двухсот до четырехсот тысяч за считанные секунды. Торговались двое: пожилой джентльмен с моноклем, приехавший, судя по акценту, откуда-то из Шотландии и молодая женщина в черном, которая сидела в первом ряду и даже не поднимала табличку, а только едва заметно кивала аукционисту и этого было достаточно.
— Четыреста двадцать, — объявил Джулиан.
Шотландец заколебался. Его монокль блеснул в свете софитов. Он посмотрел на свою спутницу, пожилую даму в жемчугах и та едва заметно покачала головой.
— Четыреста двадцать раз. Четыреста двадцать Два.
Шотландец опустил табличку.
— Продано! — Джулиан ударил молотком сам и молодая женщина в черном наконец улыбнулась.
После седьмого лота объявили короткий перерыв. Гости потянулись к фуршетным столам, официанты снова засновали с подносами. Арес спустился со сцены и тут же был перехвачен Кристин Норман. — Отлично, — прошептала она, сжимая его локоть. — Просто отлично. Ты держался молодцом. Журналисты в восторге. Завтра твое фото будет во всех колонках.
— Я всего лишь ударил молотком, — буркнул он.
Кристин это пропустила мимо ушей. Она отпустила его локоть и упорхнула к группе репортеров, которые уже выстроились у пресс-волла в дальнем конце атриума. Арес остался один ровно на три секунды.
А потом они налетели.
Двое. Парень с камерой на плече, здоровенный, в расстегнутом пиджаке, из-под которого виднелась футболка с логотипом какого-то новостного канала, и девушка-репортер с микрофоном, быстрая, остроглазая, с идеально уложенными волосами и улыбкой, которая говорила: «я тебя сейчас съем, но ты даже не заметишь». Она возникла перед ним, как из-под земли, и сунула микрофон почти в лицо.
— Арес Дрейк? Меня зовут Саманта Брукс, канал NY1. Поздравляю с успешным дебютом в роли аукциониста! Скажите, каково это В шестнадцать лет стоять на сцене рядом с отцом и продавать произведения искусства на сотни тысяч долларов?
Арес моргнул. Камера смотрела на него своим единственным черным глазом и где-то в глубине этого глаза горела красная лампочка. Запись. Прямой эфир? Или запись? В горле пересохло, а ладони вспотели.
— Я... — начал он и тут же осознал, что понятия не имеет, что говорить.
Но что-то щелкнуло. Где-то в затылке, глубоко, на том уровне, где живут инстинкты, а не мысли. Перед глазами вспыхнула картинка: сцена, молоток в руке, зал, замерший в ожидании. Звук удара. Глухой, а потом звонкий, окончательный звук, которым он поставил точку в судьбе картины. Странное, пьянящее, абсолютно запретное чувство накрыло его в тот момент. Чувство власти. Нет, не власти денег. Не власти имени. А власти момента. Власти над тишиной, над ожиданием, над всеми этими людьми, которые замерли и ждали, когда он опустит молоток.
Этот звук до сих пор стоял у него в ушах. Он услышал его снова. Прямо сейчас. В тишине, которая повисла между ним и репортером.
И улыбнулся. На этот раз не натянуто, не по команде Кристин. А так, словно понял что-то, чего не понимал еще минуту назад.
— Это... — он выдержал паузу и Саманта Брукс чуть подалась вперед, предвкушая ответ. — Это сложно описать. Когда ты стоишь на сцене и держишь молоток, ты не просто продаешь картину. Ты ставишь точку. И на секунду весь зал принадлежит тебе.
Репортерша приподняла бровь. Она явно не ожидала такого ответа от шестнадцатилетнего подростка.
—Звучит почти как признание в любви к аукционному делу. Значит ли это, что вы планируете пойти по стопам отца и возглавить «Drake Contemporary»?
Вот он. Тот самый вопрос, к которому его готовила Кристин. Арес вспомнил ее инструкции. Он открыл рот, чтобы произнести заученную фразу. Но вместо этого сказал: — Я планирую научиться ставить точку так, чтобы ее слышали все. Где именно Пока не решил.
Саманта Брукс моргнула. Арес сам не понял, откуда взялись эти слова. Они выскочили сами, минуя фильтры, минуя наставления Кристин, минуя все то, чему его учили последние полгода. И, что самое странное, он не жалел о них. — Очень... дипломатично, — произнесла Саманта, явно переваривая услышанное. — Что ж, спасибо за интервью, Арес. Уверена, у тебя большое будущее.
— Спасибо, — ответил он.
Камера опустилась. Красная лампочка погасла. Репортерша что-то быстро проговорила своему оператору и они исчезли так же стремительно, как появились, оставив после себя легкий запах лака для волос и ощущение, что Арес только что сделал что-то очень правильное... Или очень глупое.
Он снова остался один. Зал вокруг него жил своей жизнью: гости возвращались на места после перерыва, официанты убирали пустые бокалы. Он понял, что улыбается. И понял, что это пугает его больше, чем все, что случилось за этот вечер.
Элеонора, закончив разговор с мэром, бросила на сына быстрый взгляд. Она видела эту сцену издалека. Арес подошел к ней, взял с подноса бокал с шампанским, сделал глоток и поморщился.
— Ты дал интервью, — произнесла она.
— Они сами налетели.
— Я видела. — Она помолчала. — Ты сказал что-то, чего не следовало?
— Не знаю. Кажется, сказал то, что думал.
Элеонора прищурилась. Она хотела спросить что-то еще, но в этот момент свет в зале снова погас и Джулиан поднялся на сцену, объявляя восьмой лот. Гости начали рассаживаться. Арес поставил бокал обратно на поднос и отошел к стене, туда, где было потемнее.
— Леди и джентльмены, — произнес он, и его голос прозвучал ниже обычного, почти интимно, словно он собирался поделиться тайной, которую доверял только этому залу и только этим людям. — Главный лот сегодняшнего вечера.
Он сделал паузу. Зал замер. Даже официанты у стен перестали двигаться.
— Последние пятнадцать лет этот человек не выставлялся. Нигде. Ни в одной галерее. Ни на одном аукционе. Он отказал нескольким аукционным домам! Он отказал мне трижды! — по залу пробежал шепоток. — Но четыре месяца назад он позвонил мне сам и сказал: Джулиан, дорогой, я готов. И когда я увидел то, что он принес... — Джулиан покачал головой, изображая человека, у которого нет слов. — Я понял, что ждал этого пятнадцать лет не зря.
Он поднял руку. Луч прожектора метнулся к задней части сцены, где двое ассистентов в белых перчатках уже катили к центру огромный стенд, накрытый черным бархатом. Размером он был с двуспальную кровать. Арес, сидевший теперь рядом с матерью в первом ряду, вытянул шею. Он понятия не имел, о ком идет речь. Отец держал главный лот в секрете даже от семьи. — Дамы и господа, — голос Джулиана звенел от с трудом сдерживаемого торжества. — Я представляю вам последнюю работу Матиаса Эйзенхардта. «Реквием по свету».
Эффект был мгновенным. Зал ахнул. Не метафорически, а вполне реально, в унисон, как будто всех этих людей одновременно ударили под дых. Пожилой коллекционер в твидовом пиджаке, который до этого даже не шевелился, резко подался вперед и вцепился в подлокотники кресла. Голливудская актриса прижала ладонь ко рту. Мэр повернулся к жене и что-то быстро зашептал ей на ухо.
Арес не знал этого имени. Для него это было что-то из разряда «великие художники, о которых говорят за ужином в ресторане». Зато он видел реакцию зала. И реакция эта была благоговейной. Как будто на сцену вынесли не картину, а мощи святого.
— Мам, — прошептал он, наклоняясь к Элеоноре, — кто такой этот Матиас?
Элеонора даже не обернулась. Она не сводила глаз со сцены.
— Матиас Эйзенхардт, — прошептала она и в ее голосе звучала тревога. — Твой отец охотился за ним пятнадцать лет. Говорят, он живет затворником где-то в Альпах. Не дает интервью. Не появляется на публике. Его последнюю картину продали в две тысячи четвертом за тридцать два миллиона. И с тех пор тишина Если это правда он... — она покачала головой. — Это не просто лот. Это событие. Мирового масштаба.
— Тридцать два миллиона? — переспросил Арес. — За одну картину?
— Это было пятнадцать лет назад. Сейчас, скорее всего, стартовая цена будет выше.
Арес присвистнул.
На сцене ассистенты замерли по бокам от стенда. Джулиан выдержал еще одну паузу. На этот раз длинную, почти мучительную и взялся за край черного бархата.
— Я не буду говорить об этой картине, — произнес он. — О ней нельзя говорить. На нее можно только смотреть.
Он дернул ткань.
Бархат соскользнул, как вода и зал снова ахнул. На этот раз громче.
Картина была огромной. Метра три в ширину, полтора в высоту. И она была... черной. Почти. Черное полотно, на котором, если приглядеться, проступали другие цвета. Глубокий синий. Багровый. Фиолетовый, такой темный, что его можно было принять за тень черного. И в центре — свет. Единственный источник, крошечный, ослепительно белый, пробивающийся сквозь многослойную тьму, как солнце сквозь грозовые тучи. Свет падал на что-то, чего нельзя было разглядеть и это что-то тонуло во мраке, умирало, исчезало.
«Реквием по свету».
Арес смотрел на картину и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Он не любил искусство. Но это... Это было другое. Это было похоже на крик. На последний выдох. На молитву, произнесенную в пустоту, когда уже не ждешь ответа.
— Господи, — прошептала Элеонора. — Джеймс никогда... Он даже не намекнул...
— Ты не знала? — Арес повернулся к ней.
— Он держал это в секрете. Ото всех. Даже от совета, кажется. — она нервно сглотнула. — Это безумие. Если картину продадут, это будет рекорд. Но если нет...
— Что «нет»?
— Если нет Это будет катастрофа. Для репутации. Для галереи. Для всего, что твой отец строил последние двадцать лет. Ты же понимаешь: такая картина не может не продаться дешевле покупки. Если произойдет обратное Это будет означать, что рынок... не верит, что имя Дрейка больше не гарантирует качество.
Арес перевел взгляд на отца. Джулиан стоял на сцене, в луче прожектора и смотрел в зал с непроницаемым лицом. Арес знал это выражение.
— Он нервничает, — прошептал Арес.
— Еще бы. На кону все.
Джулиан подошел к микрофону.
— Стартовая цена, — объявил он. Его голос дрогнул. Всего на секунду, на одну крошечную, почти незаметную секунду, но Арес это услышал. И Элеонора услышала. Они переглянулись. — Десять миллионов долларов.
Тишина.
Она длилась вечность. Может, три секунды. Может, пять. Может, целую жизнь.
— Десять миллионов Предложение, — раздался голос откуда-то из середины зала.
Арес обернулся. Табличку поднял молодой человек в очках, который участвовал в торгах за городской пейзаж. Он выглядел до смерти напуганным, но руку держал твердо. — Десять миллионов, — повторил Джулиан, и его голос снова был ровным, ледяным, абсолютно контролируемым. — Кто даст двенадцать?
Арес сжал подлокотники кресла. Сердце колотилось где-то в горле. Он не знал, чем закончится этот вечер, но чувствовал: то, что происходит сейчас, изменит все. И для галереи, и для отца, и, возможно, для него самого.
Тишина лопнула.
— Двенадцать миллионов, — раздался голос из первого ряда. Молодая женщина в черном, что купила портрет женщины в красном, подняла табличку с таким видом, будто заказывала утренний латте в любимой кофейне.
Джулиан даже бровью не повел. Он ждал этого. Он знал, что его главные клиенты не будут торопиться. Они дадут цене подняться, прощупают почву, посмотрят, кто еще в игре и только потом начнут настоящую войну.
— Двенадцать миллионов, — повторил он. — Кто даст пятнадцать?
— Пятнадцать, — бросил шотландец с моноклем, который до этого проиграл женщине в черном и теперь явно жаждал реванша.
— Шестнадцать, — немедленно отозвался молодой человек в очках. Его голос дрожал, но рука с табличкой взлетела вверх без колебаний.
Арес смотрел на это и чувствовал, как воздух в зале становится плотнее. Люди вокруг него дышали чаще. Кто-то нервно крутил в пальцах бокал. Кто-то шептался с соседом, прикрывая рот ладонью. Пожилой коллекционер в твидовом пиджаке по-прежнему не шевелился. Он ждал.
— Шестнадцать миллионов, — объявил Джулиан. — Семнадцать?
— Восемнадцать, — произнес кто-то из задних рядов. Арес обернулся и увидел мужчину, которого не заметил раньше. Азиат, лет сорока в безупречном сером костюме. Он сидел один, без спутников, без бокала, без телефона. Только табличка в руке. И он только что поднял цену на два миллиона, не моргнув.
— Восемнадцать миллионов, — голос Джулиана стал громче. — Кто даст двадцать?
— Двадцать, — сказала женщина в черном.
— Двадцать два, — парировал шотландец.
— Двадцать пять, — произнес азиат в сером костюме, не повышая голоса, словно называл цену на бутылку вина.
Зал зашумел. Двадцать пять миллионов. Это уже было больше, чем стартовая цена в два с половиной раза, а торги только начались. Арес почувствовал, как мать рядом с ним сжала его руку. Пальцы у нее были ледяными.
— Двадцать пять миллионов, — Джулиан уже не скрывал торжества. Его глаза блестели. — Двадцать семь?
Молодой человек в очках опустил табличку. Он выбыл. Его губы дрожали и Арес вдруг понял, что парень, скорее всего, превысил свой лимит еще на двадцати миллионах. Он наверняка играл на деньги отца.
— Двадцать семь, — сказал шотландец.
— Тридцать, — немедленно ответила женщина в черном.
Азиат в сером помолчал. Он посмотрел на картину. Потом на Джулиана. Потом снова на картину. И впервые за весь вечер на его лице за весь вечер появилась эмоция. Азарт. Жадность.
— Тридцать пять, — сказал он.
Зал ахнул. Кто-то присвистнул. Шотландец снял монокль и начал протирать его платком. Жест, который, как Арес догадался, означал капитуляцию. Женщина в черном заколебалась. Она посмотрела на азиата, потом на картину, потом на свой телефон, который сжимала в левой руке. Кто-то с другой стороны линии давал ей указания.
— Тридцать пять раз, — произнес Джулиан. — Тридцать пять два.
Женщина в черном подняла табличку.
— Тридцать семь.
Азиат в сером даже не посмотрел на нее.
— Сорок, — сказал он.
И тогда пожилой коллекционер в твидовом пиджаке, который до этого не двигался, поднял руку. Просто поднял. Без таблички. Без номера. Одним пальцем, как учитель в классе.
— Сорок три, — произнес он. Голос у него был скрипучий, старческий, но в тишине зала он прозвучал как гром.
Женщина в черном опустила табличку. Азиат в сером побледнел. Всего на секунду, но Арес это заметил. Он прищурился, глядя на старика в твидовом пиджаке, словно прикидывая, стоит ли продолжать. Потом чуть заметно покачал головой и откинулся на спинку кресла.
Тишина. На этот раз настоящая. Полная. Даже дыхание, казалось, остановилось.
— Сорок три миллиона раз, — произнес Джулиан и его голос дрогнул. На этот раз он не пытался это скрыть. — Сорок три миллиона два.
Арес смотрел на старика в твидовом пиджаке. Тот сидел с абсолютно невозмутимым видом, словно только что купил не картину за сорок три миллиона, а билет на автобус. Его руки, покрытые старческими пятнами, спокойно лежали на коленях.
И тут Арес понял. Он видел этого человека раньше. Не на аукционах. Не в светской хронике. Он видел его на фотографии в кабинете отца. Это был Виктор Лански. Тот, который купил Пикассо у Джулиана. Тот самый, который одолжил денег на открытие второй галереи в Лондоне. Тот самый, о ком Джулиан говорил с придыханием и кого называл «последним из могикан». Легенда арт-рынка. Человек, который коллекционировал шедевры так, как другие коллекционируют марки. — Сорок три миллиона Три, — произнес Джулиан, и его голос зазвенел. — Продано!
Молоток обрушился на подставку с такой силой, что микрофон на долю секунды захрипел. Зал взорвался аплодисментами. Люди вскакивали с мест. Кто-то кричал «браво». Мэр аплодировал стоя, его жена наконец проснулась и тоже хлопала, хотя, судя по ее лицу, она все еще не понимала, что именно произошло. Арес не аплодировал. Он смотрел на картину. На свет в центре. На тьму вокруг. На этот крик, застывший в масле и холсте. Сорок три миллиона долларов за право повесить этот крик у себя на стене
— Сорок три миллиона, — прошептала Элеонора. — Боже мой. Это новый рекорд. Для ныне живущего художника. Для нашей галереи в США
Она повернулась к сыну. Ее глаза сияли. Не деньгами — гордостью. Гордостью за мужа. За этот вечер. За то, что Дрейки снова доказали всему миру, кто здесь главный.
— Ты понимаешь, что это значит? — спросила она, сжимая его руку.
— Понимаю, — ответил он.
И он действительно понимал. Он понимал, что сегодняшний вечер войдет в историю. Что отец выиграл. Что империя Дрейков стала еще больше. Что его собственная жизнь только что стала еще сложнее, потому что теперь, после этого аукциона, после этого рекорда, после того, как он стоял на сцене и держал молоток, теперь никто никогда не поверит, что он не хочет быть частью всего этого. Никто. Даже он сам.
Джулиан спустился со сцены. Он шел сквозь толпу, пожимая руки, принимая поздравления, улыбаясь редкой, настоящей улыбкой, которая появлялась на его лице раз в год, а может и того реже. Он прошел мимо совета директоров. Фрэнк хлопал его по плечу, Симона что-то кричала ему на ухо, перекрикивая шум зала. Маркус уже договаривался с кем-то по телефону о интервью. Проходя мимо жены и сына, он на секунду остановился. Положил руку на плечо Ареса и заглянул ему в глаза. Однако, пошел дальше, оставив Ареса стоять с открытым ртом и странным, совершенно новым чувством внутри, которое он, да и я, что уж скрывать, не могу описать.
Где-то в углу зала мистер Лански, поднялся со своего места и, опираясь на трость, направился к выходу. Никто не обращал на него внимания. Все были слишком заняты празднованием. Но Арес смотрел ему вслед и думал о том, что этот старик только что переписал историю искусства. Просто подняв руку. И никто даже не заметил как он ушел.
Через несколько часов, около полуночи, последние гости ушли, даже не попрощавшись толком. Просто растворились в декабрьской ночи, оставив после себя только скомканные салфетки, пустые бокалы с отпечатками губной помады и запах денег, смешанный с дорогими французскими духами. Официанты убирали остатки банкета. На сцене рабочие сворачивали оборудование.
Совет директоров расположился полукругом в креслах первого ряда. Пять человек. Пять пар глаз, нацеленных на Ареса, как объективы камер. Фрэнк Донахью восседал в центре, расставив локти на подлокотниках и смотрел поверх очков с тем особым, неприятным прищуром, который появлялся у него всякий раз, когда речь заходила о цифрах. Симона Левеск сидела, скрестив руки на груди и закинув ногу на ногу. Как натянутая струна, готовая в любой момент зазвенеть. Маркус Вольф нервно крутил в пальцах сигару, которую ему запретили закурить еще час назад. Элеонора сидела на краю сцены, отдельно ото всех. Она смотрела на сына и молчала. Ее лицо было бледным, а пальцы сжимали край бархатной обивки так, словно она пыталась удержаться на краю пропасти.
Джулиан стоял перед советом, заложив руки за спину. Смокинг помялся. Галстук съехал набок.
— Сегодня ты хорошо держался, Арес. — начал Джулиан. — Мы все сегодня тобой очень гордимся
— Очень достойно, — кивнула Симона, не разжимая рук. — Особенно для человека, который никогда не стоял на сцене.
— Журналисты в восторге, — добавила Кристин, не поднимая глаз от блокнота. — Завтра будешь во всех колонках.
Арес молчал. Он знал, что это еще не все. Что это только предисловие.
— Но есть проблема, — произнес Фрэнк, и его голос разрезал воздух, как нож. — Давай говорить прямо, Арес. Без обиняков. Ты заканчиваешь школу. И что дальше? Какие у тебя планы?
Арес открыл было рот, но Фрэнк не дал ему сказать ни слова.
— У тебя нет планов, — отрезал он. — Ты понятия не имеешь, что делать со своей жизнью. И это нормально для обычного подростка. Но ты не обычный подросток. Ты — Дрейк.
— Фрэнк, — попытался вмешаться Джулиан, но Симона перебила его.
— Джулиан, дай ему договорить. Фрэнк прав. Мы все здесь взрослые люди и все понимаем: без образования твой сын Это пустое место. Красивая картинка для журналов, но не более. Кто доверит бизнес человеку без диплома?
— Я доверю, — спокойно сказал Джулиан.
— Ты Да. А инвесторы? А партнеры? А мы, черт возьми? — Симона подалась вперед, и ее глаза блеснули. — Мы строим империю, Джулиан. Не семейную лавку. Империю. И если твой сын хочет однажды возглавить ее, он должен доказать, что достоин. Не тебе. Не мне. А рынку.
— И прессе, — вставила Кристин, не отрываясь от блокнота. — Завтрашние заголовки будут милыми, Арес, не обольщайся. Но они начнут копать и если найдут до чего зацепиться, они сожрут тебя. И нас вместе с тобой. Я работаю с прессой пятнадцать лет и знаю, о чем говорю.
— Дело не только в прессе, — подал голос Маркус. Он перестал крутить сигару и теперь смотрел на Ареса в упор. — Дело в доверии. Мы общаемся с новыми рынками. Шанхай, Токио, Гонконг, Сингапур. Ты знаешь, что мне говорят потенциальные партнеры, когда я называю им имя твоего отца? Они спрашивают: «А кто придет после Джулиана?» И должен им ответить. Не просто назвать имя. А предъявить резюме. Образование. Стажировки. Опыт. У тебя есть что-то из этого?
Арес молчал.
— У тебя ничего нет, — ответил за него Маркус. — Пока что. Но это можно исправить.
Фрэнк снова взял слово. Он положил планшет на колени и сцепил пальцы в замок.
— Есть колледж в Лос-Анджелесе. Частный. Очень уважаемый. Не Гарвард, конечно, но ценится не меньше. Там учатся дети нефтяных магнатов, наследники киностудий, отпрыски корпоративных династий. Но есть нюанс. — он сделал паузу и обвел взглядом совет. — «Голдвин» работает по системе патронажа. Каждый студент, который туда поступает, платит сам и находит себе протеже. Тогда он оплачивает не только свое обучение, но и обучение того, кого берет под крыло. Богатые учатся у талантливых, талантливые получают шанс. Старая как мир схема. Механизм, который создает связи. Не просто диплом, а круг общения, который останется с тобой на всю жизнь.
— И у тебя там есть знакомые? — спросил Джулиан.
— У меня там есть должники, — поправил Фрэнк. — А это куда лучше, чем знакомые. Я позвоню. Вопрос решится. Но для этого мне нужно твое согласие. — Он перевел взгляд на Ареса. — Твое, не отца.
Тишина сгустилась до звона. Арес чувствовал, как пять пар глаз сверлят его насквозь.
— Я не спрашиваю, хочешь ли ты этого, — произнес Фрэнк медленно, чеканя каждое слово. — Мне плевать, хочешь ты или нет. Я спрашиваю, понимаешь ли ты, что это необходимо? Не для меня. Не для совета. Для тебя. Потому что без этого ты никто. Просто фамилия. Просто мальчик, которому повезло родиться в правильной семье. Но везение и все эти сентиментальности заканчиваются там, где начинается бизнес.