Goodbye, light

— Во-первых, — Кейт выпрямилась, уперев руки в бока, — я за тебя не выйду. А во-вторых, пилить тебя Это не привилегия жены, а гражданский долг любого, кто с тобой знаком больше пяти минут.

Элеонора рассмеялась. Не светским, дежурным смехом, а искренне, запрокинув голову. Арес, уже скрывшийся в гардеробной, что-то неразборчиво пробурчал оттуда, но явно не комплимент.

— Кейт, ты останешься на чай? — спросила Элеонора, когда Марта унесла пальто. — Патрик испек какие-то невероятные имбирные пряники.

— Я бы с радостью, миссис Дрейк, но меня ждут дома. Мама хотела, чтобы я помогла с украшением елки. — Она замялась. — Но спасибо вам.

— В другой раз, — кивнула Элеонора. — Арес, ты проводишь Кейт?

— А мы еще не договорили! — возмутился он, появляясь из гардеробной уже без пальто, в одной толстовке.

— Завтра. — Кейт натянула шапку, уже сухую. — Завтра поговорим.

И, не дожидаясь ответа, повернулась к Элеоноре.

— До свидания, миссис Дрейк. Спасибо за гостеприимство.

— До свидания, дорогая. Осторожнее там, на улице скользко.

Кейт кивнула, послала Аресу последнюю, полную превосходства улыбку и выскользнула за дверь. В холле повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием дров в камине да отдаленным пением Патрика. Арес стоял, глядя на закрытую дверь.

— Она тебе нравится, — произнесла Элеонора. Это был не вопрос.

— Мам. — он закатил глаза.

— Что? Я просто констатирую факт.

— Ты констатируешь факт с таким тоном, будто уже заказала свадебный торт.

— Ничего я не заказывала. — она прошла обратно в гостиную и опустилась в кресло у камина. — Но ты не ответил.

Он помедлил, потом прошел за ней и сел на подлокотник дивана.

— Она... другая, — сказал он наконец.

— Другая Это хорошо или плохо?

— Просто другая. — он запустил пальцы в волосы. — Она не такая, как все эти... ну, ты понимаешь. Девчонки из школы. Она не пытается казаться кем-то. Может сидеть в парке с альбомом и ничего вокруг не замечать. А потом показать тебе набросок и ты видишь не просто линию на бумаге, а... не знаю, как объяснить. Она видит то, чего другие не видят.

Элеонора молча слушала. В камине треснуло полено, и сноп искр взметнулся вверх.

— Отец ее заметил на школьной выставке, — продолжал Арес. — Подошел ко мне и сказал: «В этой девчонке есть искра». Ты знаешь, как редко он так говорит. Обычно он всех критикует. А тут... Он был впечатлен...

— Я помню, — тихо сказала Элеонора.

— Это было странно. Я сначала не понял, зачем он это делает. Но потом... — Он замолчал.

— Потом?

— Потом я понял, что ему просто... понравилось, что мы вместе. Я не знаю, почему. Может, он думает, что она на меня как-то повлияет. Что через нее я заинтересуюсь искусством. Или... — Он пожал плечами. — Я не знаю.

— Может, он просто хочет, чтобы ты был счастлив.

Арес фыркнул.

— С каких пор?

— Он твой отец. — Элеонора подалась вперед и положила ладонь на его руку. — И как бы он ни выражал свои чувства, он хочет, чтобы ты был счастлив. По-своему. Иногда очень... своеобразно. Но хочет.

В комнате снова повисла тишина. За окном медленно кружился снег, оседая на карнизах и подоконниках. Арес смотрел на огонь. Его лицо, подсвеченное оранжевыми бликами, было задумчивым и каким-то непривычно взрослым.

Арес встал.

— Ладно, пойду собираться. Во сколько выезжаем?

— В шесть. Но учти, отец хочет, чтобы мы были в галерее к половине седьмого.

— Успею.

Он вышел, а она осталась сидеть у камина, глядя на огонь и думая о том, как странно устроена жизнь.

Через полчаса она поднялась наверх, чтобы переодеться к вечеру. Из комнаты Ареса доносился шум воды. Она улыбнулась и закрыла дверь в свою гардеробную. Сегодняшний вечер требовал особого наряда. Благотворительный аукцион в галерее Дрейков был не просто светским мероприятием. Это была сцена. Витрина. Место, где Джулиан Дрейк ежегодно демонстрировал миру, кто он такой и чего стоит его империя. И она, как жена, должна была соответствовать. Черное платье от Живанши, длинное, с открытой спиной и минимум украшений. Жемчужные серьги, что Джулиан подарил ей в год их помолвки. Волосы она убрала в низкий пучок, открыв шею. Последний штрих — духи. Цветочные, с терпкой нотой, которые он любил. — Готова, — сказала она своему отражению. Отражение посмотрело на нее серьезно, почти строго, словно хотело что-то предупредить. Но она не стала слушать. В конце концов, сегодня Рождество.

Вечерний Нью-Йорк дышал морозом и бензиновой гарью. Майбах, нанятый через агентство, мягко притерся к тротуару у стеклянной башни «Drake Contemporary». Галерея гудела, как трансформаторная будка. Золотые лучи прожекторов шарили по фасаду, выхватывая из темноты гигантские афиши с надписью: «The Drake Christmas Charity Auction». У входа, вдоль красной дорожки, уже толпились репортеры. Вспышки камер рвали вечерний сумрак на клочки. Где-то в хвосте пробки, на Пятой авеню, надрывался клаксон — и этот звук, резкий, возмущенный, вплетался в общий гул, словно крик чайки в симфонию.

— Приехали, миссис Дрейк, — объявил водитель.

Элеонора поправила серьгу и повернулась к сыну. Арес сидел, вжавшись спиной в кожаное кресло и смотрел в окно. Желваки на скулах ходили ходуном.

— Ты готов? — спросила она.

— Ага.

— Уверен?

Он перевел взгляд на нее. Маска на лице дрогнула, приоткрыв на секунду что-то совсем мальчишеское, почти растерянное.

— Чувствую себя... не в своей тарелке, — буркнул он. — Все эти люди. Весь этот блеск.

— Это всего на один вечер, — мягко сказала она. — Потерпи. Ради отца.

— Ради отца — эхом повторил он без особого энтузиазма, считая, что тот имеет слишком много уж чести.

— Галстук, — скомандовала она, протягивая руку. — Дай сюда.

— Я сам.

— Ты сам его уже полчаса назад завязал. Криво. Давай.

Она распустила узел и принялась затягивать его заново своими прохладными пальцами.

— Мам, — тихо позвал Арес, вспомнив про то, как еще вчера Джулиан говорил о том, что на этой вечеринке будут присутствовать все важные персоны его совета директоров и не только. Он это делал в обыденной манере, рассуждая о жизни своего финансового директора, но юному Дрейку этого было достаточно, чтобы понять какой именно этот будет вечер и что от него будут желать все эти люди.

— М?

— Отец им не говорил, да? Ну, совету... Про меня. Про то, что я не горю желанием всем этим заниматься?

— Не говорил, — спокойно ответила она, затягивая узел и расправляя воротник. — И не скажет. Ты же знаешь Джулиана. Для него имидж Это все. Наследник империи, подающий надежды... — она чуть усмехнулась. — А о том, что надежды эти лежат совсем в другой плоскости, совету знать не обязательно.

— Лицемерие.

— Дипломатия, — поправила она. — Ты поймешь разницу, когда станешь постарше.

— Я не хочу понимать.

— А придется. — она убрала руки и оглядела его. — Сегодня ты на сцене. И роль у тебя простая: стой, улыбайся, жми руки. Импровизация не требуется. Справишься?

— Куда я денусь.

— Вот и славно.

Водитель открыл дверь. В салон ворвались гул голосов, окрики репортеров, чей-то смех, обрывок музыки, доносившейся из открытых дверей галереи. Элеонора вышла первой. Вспышки защелкали чаще. Арес вылез следом и тут же прищурился от яркого света. Он машинально одернул манжеты, поправил запонки и только потом понял, что повторяет отцовский жест. Черт. Заразительно.

У входа их встретила девушка с планшетом. Темные волосы собраны в тугой пучок, очки в тонкой оправе, платье-футляр, которое сидело на ней так безупречно, словно было второй кожей.

— Миссис Дрейк. Мистер Дрейк. — она улыбнулась короткой профессиональной улыбкой. — Меня зовут Хлоя, я ассистентка мистера Дрейка. Прошу за мной, я провожу вас в главный зал.

— Там уже кто-то из совета? — спросила Элеонора, поправляя клатч.

— Все.

Хлоя позволила себе сдержанный смешок и пошла вперед, указывая дорогу.

Главный зал галереи вблизи подавлял. Он был спроектирован так, чтобы человек, входящий сюда, чувствовал себя песчинкой, занесенной ветром в собор. Потолки тонули в искусственном полумраке, подсвеченные узкими полосами диодов, которые тянулись вдоль стен, словно светящиеся артерии. Сцена в дальнем конце зала сияла, как алтарь. Огромный экран транслировал вращающийся логотип в виде стилизованной буквы «D», вписанную в круг.

У подножия сцены стояли люди. Совет директоров «Drake Contemporary». Арес замедлил шаг и бросил взгляд на мать. Та чуть заметно кивнула. Мол, все в порядке, иди. И он пошел.

Фрэнк Донахью заметил их первым. Финансовому директору было шестьдесят два. Лысый, коренастый. Иногда казалось, что он пересчитывает деньги даже во сне. Он носил очки в тяжелой оправе и костюм, сшитый еще в середине двухтысячных. И делал это не из скупости, а из принципа. Фрэнк работал с Джулианом семнадцать лет. Он знал каждый цент, входящий и исходящий, помнил наизусть бюджеты филиалов и мог с ходу сказать, сколько галерея заработала на прошлогоднем аукционе, с точностью до доллара. Ареса он знал с пеленок и относился к нему со старомодной теплотой, которую бездетные дяди и тети испытывают к детям своих друзей и знакомых.

— Арес! — он шагнул навстречу и стиснул его ладонь в своей сухой, крепкой ладони. — Ну наконец-то. А я уж думал, ты решил улизнуть от этой ежегодной каторги.

— Куда ж я денусь, мистер Донахью? — ответил Арес с вежливой улыбкой.

— Фрэнк, — поправил он. — Сколько раз повторять? Не «мистер Донахью», а Фрэнк. «Мистер Донахью» это мой отец, упокой Господь его душу, а я пока еще жив. — он подмигнул. — Ну, рассказывай. Как школа? Как успехи?

Арес на секунду замешкался. Школа. Успехи...

— Нормально, — сказал он. — Готовлюсь к экзаменам. Остался последний год.

— Последний год! Это важный год! — кивнул Фрэнк. — А после сразу в бизнес? Отец, небось, уже планы на тебя строит, а?

— Пока не знаю. Рассматриваю варианты.

— Правильно. — Фрэнк одобрительно хмыкнул. — Не спеши. Время еще есть. Но учти: твой старик без тебя эту махину не оставит. Ты его главный актив. Главный и самый ценный. Ладно, пойду я. Увидимся после аукциона.

Он отошел, а Арес выдохнул. Однако, ненадолго. Через три минуты, закончив разговор с кем-то на французском языке, к ним подошла Симона Левеск. Арт-директору было сорок три. Высокая, худая, с резкими чертами лица и гривой рыжих волос, уложенных в сложную конструкцию, напоминавшую птичье гнездо. Симона пришла в «Drake» шесть лет назад из лондонской галереи. Джулиан охотился за ней почти два года. Она была жесткой, бескомпромиссной и обладала чутьем на талант, граничащим с ясновидением. Художники ее боялись. Критики уважали. Коллекционеры доверяли ее вкусу, даже когда не понимали его.

— Арес Дрейк, — произнесла она. В ее голосе прозвучал легкий французский акцент, который она так и не смогла изжить за годы жизни в Америке. — Вырос. Опять. Ты вообще перестанешь расти когда-нибудь? Скоро будешь смотреть на своего отца сверху вниз.

— Уже смотрю, мисс Левеск.

— Симона. — она сделала жест рукой, словно отмахиваясь от формальностей. — Твой отец сказал, ты привел в дом юную художницу. Кейт, кажется? Он показывал мне ее работы.

Арес почувствовал, как внутри что-то облегченно расслабилось. Вот оно. Разговор пойдет о Кейт Слава богам.

— Да. Кейт Престон. Она очень талантлива.

— Не то слово. — Симона прищурилась. — У девочки редкое чутье на цвет. Чертовски живое! Я редко такое вижу у таких юных художников. — она полезла в карман пиджака и вытащила визитку. — Передай ей. Если захочет показать свои работы кому-то, кроме школьной комиссии, пусть звонит. Я серьезно! Такие кадры нельзя упускать к каким-нибудь конкурентам!

Арес взял визитку.

— Спасибо. Обязательно передам.

— Вот и славно. — Симона уже развернулась обратно к осветителю. — Жан-Поль! Я же сказала: теплый свет на третий мольберт, холодный на пятый. Не наоборот. Третий теплый. Повтори.

Осветитель что-то пробормотал. — Вот и не путай больше. — она бросила через плечо — Удачи, Арес.

И исчезла за кулисами, но за ней к ним стремительно подошел Маркус Вольф, директор по развитию. Ему было тридцать семь лет, квадратная челюсть, улыбка на миллион долларов и костюм, который стоил как картина на этом аукционе. Он фамильярно, но не грубо хлопнул Ареса по плечу и заговорил, не давая опомниться: — Арес Дрейк! Собственной персоной. Я смотрю, ты уже почти одного роста с отцом. Еще пара лет и будешь возвышаться над всем советом директоров. Впечатляет. Как школа? Выпускные экзамены на носу, верно? Уже решил, куда поступать? Гарвард? Йель? Колумбия? Джулиан говорил, ты подумываешь о бизнес-школе.

Арес подавил желание поморщиться. Бизнес-школа. Отец, конечно, уже всем раздал авансы.

— Рассматриваю варианты, — повторил он снова заученную фразу.

— Правильный подход. — Маркус кивнул. — Не затягивай только. Мир не ждет. Рынок современного искусства растет на пятнадцать процентов в год. Через пять лет мы планируем открыть филиал в Шанхае. Еще через три — в Дубае. К тому моменту, как ты войдешь в дело, это будет уже не просто галерея. Это будет империя. И тебе понадобятся все твои знания. Так что учись. Впитывай. Наблюдай. — он снова хлопнул его по плечу. — Ладно, мне пора. А то трансляция все время барахлит!

Он умчался, а Арес переглянулся с матерью.

— Он всегда такой... энергичный? — тихо спросил он.

— Всегда, — вздохнула Элеонора.

Кристин Норман, директор по связям с общественностью, возникла рядом словно из воздуха. Она была миниатюрной женщиной лет тридцати пяти с короткой стрижкой под мальчика. Кристин работала с прессой так, как дирижер работает с оркестром: каждый журналист знал свою партию, каждое интервью было расписано по минутам, каждая утечка информации четко запланирована. Она была единственным человеком в совете, кто мог спорить с Джулианом на равных. Не потому, что имела на это право, а потому, что знала: без нее весь этот блестящий фасад рухнет в одну минуту.

— Арес, дорогой. Ты готов к допросу?

— К какому допросу?

— Журналисты. Они будут атаковать тебя вопросами. Про будущее. Про галерею. Про то, собираешься ли ты идти по стопам отца. — она чуть сжала его пальцы. — Слушай меня внимательно. Ты лицо этой компании. Твоя фамилия на афише, твое лицо на фотографиях. Каждое твое слово завтра будет в прессе. Поэтому отвечай уклончиво. «Я рассматриваю разные возможности». «Я горжусь тем, что могу учиться у отца». «Сейчас я сосредоточен на учебе». Никаких категоричных заявлений. Никаких «нет». Ты меня понял?

— Понял.

— Повтори.

— «Я рассматриваю разные возможности».

— Хорошо. Добавь еще про учебу. И про гордость.

— «Я горжусь тем, что могу учиться у отца. Сейчас я сосредоточен на учебе».

— Идеально. — она отпустила его руки. — Будьте готовы. Всегда.

И растворилась в толпе. Арес смотрел ей вслед, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он не был готов. Он вообще не был готов ни к чему из этого. Элеонора тронула сына за локоть.

— Все в порядке?

— Да. — Он выдохнул. — Просто... Странно. Все эти люди. Они смотрят на меня и видят кого-то, кем я не являюсь. А я...

— А ты Арес, — закончила она. — Ты мой сын и это главное. — она взяла его под руку. — Пойдем. Отец, кажется, уже начинает нервничать. Вон, машет нам от сцены.

Джулиан действительно стоял у подножия сцены и делал рукой короткий, властный жест, чтобы они подошли. Его лицо было сосредоточенным, но не раздраженным. Скорее, деловым. Когда они подошли, он быстро оглядел сына, поправил ему лацкан пиджака и сказал:

— Совет уже в курсе. Ты стоишь рядом со мной во время вступительной речи. Ничего не говори. Просто стой. Это важно.

— Почему?

— Потому что инвесторы и партнеры должны видеть преемственность. — он посмотрел Аресу прямо в глаза. — Это бизнес, Арес. Ничего личного. Просто бизнес.

Арес хотел сказать что-то резкое, но сдержался.

— Хорошо, — бросил Джулиан и повернулся к сцене, где уже заканчивали последние приготовления.

Зал постепенно заполнялся гостями. Звон бокалов, обрывки разговоров Все сливалось в единый, гулкий аккорд. Атмосфера накалялась. Рождественский благотворительный аукцион должен был начаться с минуты на минуту. Шампанское лилось рекой. Официанты с серебряными подносами лавировали между гостями. Где-то у фуршетного стола разразился взрыв смеха. Это известный комедийный актер, чье лицо не сходило с афиш последние десять лет, рассказывал какую-то неприличную историю группе галеристов. Те слушали, раскрыв рты, забыв про канапе с икрой.

Мэр Нью-Йорка прибыл минута в минуту, как и обещал. Он вошел в зал под руку с женой. Это была стройная женщина в темно-синем бархатном платье, которая держалась на полшага позади мужа. Мэр пожимал руки направо и налево, его улыбка была отработана до автоматизма, но в глазах читалась искренняя радость. Он любил подобные мероприятия. Не из тщеславия, а потому что здесь, среди картин и чековых книжек, можно было на несколько часов забыть о муниципальных проблемах, профсоюзах и вечных дебатах в городском совете. Его супруга, напротив, выглядела так, будто мысленно находилась где-то в другом месте. На Багамах, на Мальдивах... Где угодно, лишь бы подальше от этой толпы.

Чуть поодаль стояла голливудская актриса, получившая «Оскар» два года назад за роль о забытой джазовой певице. Она была миниатюрной, с короткой стрижкой. Рядом с ней топтался ее агент. Полный, лысеющий мужчина в очках, который то и дело вытирал лоб платком, хотя в зале было прохладно. Актриса что-то тихо говорила ему, а он просто кивал в ответ.

Были здесь и коллекционеры. Люди, чьи имена никогда не появляются в светской хронике, но чьи состояния исчисляются миллиардами. Они не любили публичности. Они приходили на аукционы, готовые в любой момент поднять табличку с номером и обрушить на зал сумму, от которой у обычной официантки в закусочной, остановилось бы сердце. Один из них, пожилой мужчина в потертом твидовом пиджаке, который выглядел так, будто его целиком купили на барахолке, стоял у стены и задумчиво разглядывал гостей. Никто не обращал на него внимания. Зря. Именно он два года назад купил на аукционе Пикассо за сумму с восемью нулями и, по слухам, повесил картину у себя в ванной, потому что там было освещение куда лучше, чем в гостиной.

Где-то у барной стойки мелькнуло знакомое лицо. Известный телеведущий, чье вечернее шоу собирало аудиторию в несколько миллионов, потягивал виски и о чем-то перешептывался с молодой женщиной, которая явно не была его женой. Впрочем, это никого не волновало. На благотворительных аукционах такого масштаба личная жизнь гостей оставалась за порогом. Здесь имели значение только две вещи: деньги и искусство. И то и другое в этом зале присутствовало в избытке.

Джулиан поднялся на сцену. Свет в зале медленно погас, оставив только золотистое сияние над подиумом. Гул голосов стих. В наступившей тишине стало слышно, как где-то в задних рядах покашливает старый лорд Блэквуд, прилетевший из Лондона специально ради этого вечера, а в первом ряду тихо звякнула золотым браслетом супруга мэра.

Джулиан подошел к микрофону. Он не нуждался в карточках с текстом. Он репетировал эту речь неделями, прокручивал в голове каждую фразу, каждый жест, каждую паузу.

— Леди и джентльмены, — начал он. Его голос, низкий и хорошо поставленный, заполнил зал. — Добро пожаловать на ежегодный рождественский благотворительный аукцион «Drake Contemporary».

Он сделал паузу. Ровно на две секунды. Именно столько требовалось, чтобы публика успела проникнуться моментом.

— Когда я основал эту галерею двадцать три года назад, у меня не было ничего, кроме арендованного подвала в Челси, трех картин моего друга и уверенности, что искусство способно изменить мир. — он обвел взглядом зал. — Сегодня, глядя на этот зал, на этих людей, на эти стены, я понимаю, что был прав.

В первом ряду одобрительно закивали. Мэр поднял бокал в безмолвном тосте. Его супруга наконец перестала смотреть в потолок и заинтересованно подалась вперед.

— Но сегодняшний вечер, — продолжал Джулиан, — не обо мне. Он о вас. О вашей щедрости. О вашей любви к искусству. И о тех, кому повезло меньше, чем нам с вами. — он сделал еще одну паузу. — Фонд поддержки молодых художников, ради которого мы здесь собрались, за последние пять лет выделил гранты более чем двумстам талантливым студентам. Некоторые из них сегодня здесь. Некоторые уже выставляются в наших галереях. А некоторые, — он чуть улыбнулся, — возможно, через десять лет будут продаваться на этом аукционе за суммы, которые мы с вами пока даже не можем вообразить.

По залу прокатился легкий смех.

— А теперь, — Джулиан повысил голос ровно настолько, чтобы завладеть вниманием тех немногих, кто еще отвлекся, — я хочу представить вам того, кто однажды займет мое место на этой сцене.

Сердце Ареса упало в пятки. Он знал, что этот момент наступит. Знал с того самого мгновения, как отец сказал: «Ты стоишь рядом со мной». Но одно дело знать и совсем другое стоять на сцене, чувствуя на себе взгляды пятисот человек.

— Мой сын. Арес Дрейк.

Прожектор метнулся к нему. Свет ударил в глаза. Он на секунду ослеп. Когда зрение вернулось, он увидел море лиц. Они смотрели на него. Все они. Мэр, его жена, голливудская звезда, телеведущий, коллекционеры, галеристы, журналисты, фотографы Все они смотрели на него с тем особым, оценивающим любопытством, с каким разглядывают экспонат на витрине, скрытый под стеклом.

Арес не двигался. Кристин Норман, стоявшая у края сцены, выпучила глаза и беззвучно, одними губами, произнесла: «Улыбайся».

Он улыбнулся. Улыбка вышла натянутой.

Джулиан протянул руку, приглашая сына подняться. Арес поднялся. Ступени были обиты черным бархатом и пружинили под ногами. Он встал рядом с отцом, на полшага позади, как и полагалось наследнику. Джулиан положил руку ему на плечо. Жест был отеческим, теплым, почти искренним. Зал взорвался аплодисментами.

Арес смотрел в зал и уже не видел лиц из-за ярких софитов. Он видел только свет, только блеск и силуэты. Они ждали от него чего-то. Великих свершений. Продолжения династии. Новых аукционов, новых рекордов, новых миллионов.

В задних рядах кто-то поднял бокал и негромко произнес: «За будущее!»

Тост подхватили. Зазвенело стекло бокалов. Мэр что-то шепнул жене и та, наконец, улыбнулась впервые за весь вечер. Голливудская звезда перестала терроризировать агента и заинтересованно разглядывала Ареса, словно прикидывая, можно ли пригласить его сняться в каком-нибудь фильме вместе с ней.

Джулиан снова заговорил. Он объявил первый лот — работу молодой художницы из Бруклина, которая три года назад получила грант от их фонда. На экране за его спиной появилось изображение: огромное, во всю стену, полотно, написанное маслом. Абстракция. Золотые и черные мазки, переплетающиеся в яростном, почти жестоком танце.

Арес смотрел на картину и думал о том, что этот танец очень похож на его собственную жизнь. Золото. Чернота...

Торги начались. Таблички взлетали одна за другой. Суммы росли с каждой секундой. Сто тысяч. Сто пятьдесят. Двести. Телеведущий, забыв про свою спутницу, азартно вскинул руку. Старый коллекционер даже не шевельнулся. Он ждал главных лотов.

Арес стоял рядом с отцом и улыбался. Он знал, что этот вечер только начинается. И знал, что самое трудное впереди.

Первый лот ушел за двести сорок тысяч. Молодая художница из Бруклина, стоявшая в задних рядах, вцепилась в руку своего парня и беззвучно заплакала. Ее абстракцию купил актер, который, как выяснилось, коллекционировал современных американцев. Он поднял табличку с видом человека, который только что выиграл пари и заказал себе еще одну порцию виски.

Вторым лотом была скульптура. Металл и стекло, изогнутые в форме, напоминавшей то ли человеческий позвоночник, то ли ветку дерева, погибающего от засухи. Торги за нее шли вяло. Джулиан, стоявший у микрофона, чуть нахмурился. Он не любил, когда темп падал.

— Сто десять тысяч, — объявил он, и в его голосе проскользнула едва заметная нотка раздражения. — Сто десять тысяч — раз. Сто десять тысяч — два.

Тишина.

И тогда из глубины зала поднялась табличка. Сенатор в дизайнерском пиджаке, что сидел рядом со своей грузной супругой, лениво поднял руку, словно отмахиваясь от мухи.

— Сто пятьдесят, — произнес он.

Зал оживился. Кто-то присвистнул. Однако, скульптура ушла за двести тысяч к коллекционеру, который, как потом выяснилось, собирал именно этого автора уже много лет.

Джулиан объявил третий лот. Потом четвертый. Пятый. Суммы росли. Атмосфера накалялась. Голливудская актриса купила серию литографий за триста тысяч и тут же передала их в дар музею, чем заслужила аплодисменты и одобрительный кивок мэра. Его супруга, воодушевившись примером, тоже подняла табличку. Правда, ее ставку перебили через секунду и она снова погрузилась в свое меланхоличное оцепенение.